Czytaj książkę: «Связанные клятвой»

Глава 1

Обычный вечер

Тогда я думала, что самое страшное уже произошло. Позже оказалось: есть вещи тяжелее потери. Те, которым даже нельзя дать имя.

-------------------------------------------------------------------------------------------------------

Смена затянулась на полчаса. Как обычно.

Ещё успею к ужину, если у стола опять не найдётся человек, которому срочно понадобится моя подпись. Если задержат — буду считать минутки вслух. Не из злости. После отца я заменила слёзы счётом. Пока всё посчитано, мир не расползается.

Сегодня сестра снова обещала оставить мне самый хрустящий край хлеба — хотя вчера сама его съела и потом полвечера доказывала, что я ничего не заметила. Племянник вчера положил у калитки камешек, чтобы я не прошла мимо в темноте. Я шла к этому — к краю, к камешку, к спору про хлеб.

Фонари на карнизах уже горели. Маг щёлкнул пальцами — стеклянный шар над улицей вспыхнул. Я машинально посмотрела на его руки. Не потому, что боялась магии. Отец всегда говорил: если хочешь понять человека, смотри, что он делает руками, когда думает, что на него никто не смотрит. Пальцы мага были спокойны. Под ребрами было тихо, как всегда. Я прошла дальше.

Ноги ныли. Я поправила ворот и свернула в переулок: длинной улицей к дому опоздаю. После заката тут быстро пустело — стража держалась на длинной улице у фонарей, сюда заглядывала редко. Истории о пропавших кошельках звучали слишком часто, чтобы считать их выдумкой. Но я резала этот путь каждый вечер. Знакомый счёт успокаивал сильнее стражи.

Два двора. Один поворот. Арка — и почти дома.

Стены стали теснее, свет — реже. Между крышами уже проступало узкое окно под коньком: сестра оставляла там лампу после смены, чтобы я нашла дорогу. Калитка за аркой всегда чуть заедает — я уже считала, как толкну её плечом.

Под аркой эхо шагов ударило громче обычного. Собака за стеной молчала. Из окон — ни голосов, ни ругани.

Сначала страха не было. Только сухой счёт: в этот час тут всегда шумели. Сейчас — нет. Тишина не покой. Тишина — когда привычное вынули.

Я вышла из арки.

На площади перед дворами кто-то лежал у камней. Я не сразу поняла, что смотрю. Слишком ровно. Слишком тихо для упавшего пьяного.

Потом увидела горло — одну линию, без ярости. Рядом живой вытирал клинок о край плаща — как после смены на кухне. Не кричал. Не оправдывался.

Каблук скользнул по щебню. Я замерла.

У лавки — сапожник Марн. Сосед, которого я знала двадцать лет. До полудня он стучал молотком даже без заказов: «чтобы руки не забыли». Молоток лежал у порога. Марн ещё пытался поднять руку — один слабый жест.

Убийца спокойно закончил движение. Крик оборвался на полузвуке.

В воздухе — тёплое железо крови. Желудок сжался раньше мысли.

Это не драка. Не кошельки на бегу.

Сколько их? Откуда? Перекрыта ли калитка?

Страх пришёл вторым. Как всегда: сначала счёт, потом дрожь.

Кто-то повернул голову в мою сторону — спокойно, как на следующую строку. Я отступила. Пятка глухо ударилась о камень арки. Руки сжались в кулаки.

Взгляд убийцы скользнул мимо. Я пока не была целью.

Только тогда я подняла глаза выше — на ступени старой прачечной.

Там стоял другой. Не в тёмной одежде тех, кто резал внизу: плащ проще, лицо открыто. Он не махал клинком. Он читал — тихо, почти буднично. он не смотрел на убитых и не следил за тсражей. смотрел только на место пред собой, будто все произодящее вокруг было частью того, что он собирася сделать. Под кожей пальцев вспыхивали тонкие линии света. Воздух над ними дрожал, как над раскалённым железом.

Я не разбирала слов — чужой язык, как щелчки замков

Он поднял глаза. Не на кровь — на меня. Спокойно, с холодной внимательностью.

— Нет, — выдохнула я так тихо, что едва услышала себя.

Я не знала, что именно он собирался сделать. Но почему-то уже понимала: это должно было коснуться и меня.

Он не отвёл взгляда. Читал дальше.

Под ногами дрогнул камень. Мостовая на миг поплыла, как тяжёлая ткань, которую тянут за края. Фонарь на углу погас без щелчка. Звуки вынули из воздуха. Холод пришёл изнутри: во рту пусто, пальцы онемели.

Воздух лопнул тишиной. Над мостовой, в шаге от нашего забора, открылся разрыв: края ровные до неестественности, за ними — тьма без дна.

Я не знала, что это было. Но поняла одно: за этой тьмой не было места, куда можно вернуться.

Дыра расползлась вширь — в неё прошла бы телега. Изнутри выбиралось что-то со слишком многими сгибами и без человеческого тепла. Иней полз по камням, съедая кровь до белёсой корки.

Женщина у колодца исчезла в один рывок — на ободе осталась тёмная мокрота. Следом выползло второе. Они не рычали. Они гасили всё тёплое.

Одно не кинулось в толпу. Замерло у края дыры; верх формы повернулся к ступеням прачечной. Читающий едва шевельнул пальцами — тварь пошла вдоль забора, минуя лужи крови.

Со стороны длинной улицы ударил рожок стражи. Послышался тяжёлый топот, лязг кольчуг. Чей-то голос рявкнул:

— К строю!

Страж споткнулся у дыры. Копьё второго ушло в черноту — и исчезло бесшумно.

Бой кипел у стены. У дыры стража теряла каждый метр.

В просвете между спинами мелькнул тёплый свет лампы.

Пятнадцать шагов до калитки.

Я рванула вперёд. Счёт должен был держать мир на месте — два, один, пятнадцать. Цифры не сходились. Я пересчитала. Сново. Не помогло. Кровь. Иней. Чужая воля.

Маг склонил голову ко мне. Пальцы шевельнулись резче; свет на них стал злее. Тварь у забора развернулась.

Три шага по крови — иней цеплялся за ноги. Калитка почти видна.

Удар пришёл без клинка — глухая тяжесть. Воздух перед грудью сжался и ударил разом, будто распахнутая на бегу дверь. Рёбра отозвались треском. Во рту — металл.

Я ещё видела его лицо: высокий лоб, спокойный взгляд, жёсткий свет на кончиках пальцев.

Колени глухо ударились о камень.

Он не отвёл глаз. Не прервал чтения. Целил хладнокровно, пока стража ещё билась у стены.

Тварь обхватила меня — если это можно назвать обхватом без рук — и потянула к дыре.

Под рёбрами, где всегда молчала пустая искра, что-то шевельнулось.

Я хотела крикнуть. Хоть мельком увидеть: открылась ли калитка.

Меня тащило назад. Камни поехали вверх. Крик стражи стал тонким, будто из другого города.

Холод входил в рот, под кожу, под рёбра.

Свет окна сжался в точку.

В голове осталось одно: камешек у калитки. Я так и не узнала, успел ли племянник его убрать.

Потом погас свет.

И всё.