Czytaj książkę: «Стеклянная степь»

Глава 1

Про то, что у Кайрака мор, я узнал по тюкам. И от Ксаверия, который потом вскользь об этом обмолвился.

Не от него — он ничего не сказал. Просто в третью ходку ноября он привёл вместо восьми тюков одиннадцать, и это было хорошо, а в четвёртую — шесть, и это было плохо, а в пятую, перед самыми холодами, он привёл четыре и попросил взвесить дважды.

Взвешивали при нём. Гуш держал коромысло, Пим записывал, я стоял и смотрел на четыре тюка, за которыми стояли четверо мужиков вместо обычных восьмерых, да и эти были какие худые.

Я в зверье разбирался лучше, чем в людях, но истощение выглядело одинаково у всех.

Я специально отвел взгляд на дракона, дабы не пялится на тех, кто прошел тропой.

— Ксаверий, спроси, почему мало соли.

Он ответит «мало добыли».

— Ты всё-таки спроси.

Кеша спросил.

Коренастый с обручем в бороде ответил длинно, что было для него крайне необычно.

Он говорит, что мало добыли, — перевёл дракон.

Какой-то скромный ответ для всех тех слов, что произнес Кайрак...

— А чего он не говорит?

Того, почему добыли мало.

Я подошёл к весам и положил ладонь на верхний тюк.

Соль как соль. Серая, с горчинкой, сухая. Дербен такую возьмёт не глядя.

— Ксаверий, скажи ему, что я беру всё по прежней цене и что двадцатая доля в этот раз не берётся.

Дракон повернул ко мне башку.

Реннел, это четыре тюка. Твоя доля с них — золотых семь.

— Скажи ему, как я велел.

Ты понимаешь, что если ты один раз простил долю, они будут ждать этого всегда?

— Ксаверий, скажи, — потребовал я.

Он начал переводить и по лицу Кайрака было понятно, что тот его слушает. А затем он сделал вещь, которой не делал ни разу за девять ходок: подошёл ко мне вплотную — так, что я почувствовал запах его халата, дыма и соли, и очень медленно, глядя мне в лицо, произнёс несколько слов.

Он спрашивает, что ты хочешь взамен, — перевёл Кеша.

— Ничего не хочу взамен.

Реннел, у них нет такого слова.

— Как это у них нет такого слова?

Так. У них есть «сейчас» и «потом». Ты сказал «потом» и не назвал срок, и для него это хуже, чем если бы ты содрал вдвое.

Я подумал.

— Тогда скажи так, — распорядился я. — Скажи, что я беру за это ответ на один вопрос. Любой вопрос, один раз, в любой день, когда я его задам.

Кеша помолчал.

Это, — заметил он. — Первая разумная сделка, которую ты заключил за год.

* * *

Кайрак ответил согласием и ушёл в тот же вечер, и я думал, что свой вопрос задам весной.

Задал через шесть дней.

Но прежде было ещё одно, о чём надо сказать, потому что разъяснений вообще не понятно, почему я вообще мог позволить себе простить семь золотых.

* * *

К ноябрю в Урочище впервые за двести лет был какой-никакой запас.

Не деньги — запас.

Разница между этими вещами мне объяснил Бернат, и объяснил случайно, в октябре, когда мы закладывали яму под новый погреб.

— Барон, вы деньги-то не держите в доме.

— А где их держать?

— Нигде, — отозвался он, не разгибаясь. — Барон, деньги — они как вода в решете. Вы их положите, а через месяц окажется, что надо крышу, потом кузнецу, потом ещё чего. И к весне их нет, и вы не вспомните куда.

— Бернат, у меня приходная книга.

— У вас книга, а у людей жизнь, — не согласился он. — Вы лучше на них купите то, чего потом покупать не придётся.

Я подумал над этим неделю и потратил осенние деньги так.

Соль. Три пуда, впрок, потому что соль не портится.

Крупа и мука. На зиму с запасом в треть.

Дрова. Не свои — покупные, берёзовые, потому что своих у нас в достатке, но своих надо колоть, а колоть некому, когда все на ограде.

Гвозди и скобы. Два пуда. Бернат объяснил, что гвоздь дорожает к весне вдвое, потому что весной все строят.

Овчины. Восемь штук, из которых четыре ушли на тулупы работникам, а четыре легли в сундук.

И вот эти четыре овчины, лежащие без дела в сундуке, оказались тем, чего в Урочище не было двести лет.

Запасом.

* * *

Дербен на это, кстати, посмотрел иначе.

Он приехал в конце ноября, сам, впервые за два года — обычно ездил приказчик, — и приехал с деловым предложением, которое я отклонил.

— Барон, я хочу брать вашу соль всю.

— Вы её и так берёте всю.

— Я хочу брать её по договору на три года, — уточнил Дербен, вытирая фиолетовые руки. — С уплатой вперёд за год. Триста золотых сейчас, и вся соль моя до пятьсот тридцатого.

Я посидел над этим предложением.

Триста золотых сейчас. Долг закрывается наполовину. Ограда, четвёртый двор, крыша дома, которая течёт в двух местах.

— Мастер Дербен, а зачем вам это?

— Затем, что цена вырастет, — отозвался он честно. — Барон, вы этого не знаете, а я знаю: дом Виттеринга в Кальтене нашёл, что ваша соль не тянет влагу, и уже переделывает под неё две мастерских. Через год за неё будут драться.

— И вы мне об этом говорите.

— Говорю, — подтвердил Дербен. — Барон, я вас обманывать не буду, у нас с вами тридцать лет впереди. Я вам предлагаю честный торг: я беру на себя риск, что цена упадёт, вы отдаёте мне выигрыш, если она вырастет.

Я отказался.

Не потому, что предвидел мор, — я о нём тогда ещё не знал.

Просто у меня было правило, вычитанное когда-то и оказавшееся верным: никогда не продавай вперёд то, что зависит не от тебя.

Через месяц ходки прекратились, и Дербен, узнав об этом, прислал мне записку в одну строку: «Барон, вы мне сберегли триста золотых, и я этого не забуду».

Потому что на шестой день после их ухода восьмой камень остыл на треть.

* * *

Заметил Пим.

Он вёл журнал по камню с апреля. Я велел ему трижды в сутки записывать, тёплый ли, горячий, до какого расстояния тает снег и так далее, и вёл он его добросовестно и скучно, как ведут вещь, которая никогда не меняется.

А третьего декабря он прибежал ко мне без шапки во второй раз в жизни.

— Господин Тобиас, снег не тает!

— Где именно не тает?

— У камня! — он затормозил, дыша как загнанная лошадь. — Круг был два шага. Утром был два шага. Сейчас полтора.

Я взял тулуп и пошёл.

Круг был полтора шага.

К вечеру — шаг с четвертью.

* * *

Вечером я сел за приходную книгу и посчитал, во что нам обходится каждая непройденная ходка.

Считалось скверно, потому что считать надо было не убыток, а несостоявшийся доход, а несостоявшийся доход — вещь, которой в книгах нет.

Пришлось выводить самому.

За девять ходок с апреля по октябрь мы получили сто девяносто восемь золотых пошлины и доли. Делим на девять — двадцать два золотых с ходки. Ходки шли раз в три недели, значит, в квартале их четыре, значит, квартал тропы стоит восемьдесят восемь.

Я подчеркнул восемьдесят восемь и посидел над ними.

Годовой бюджет Урочища к декабрю выглядел так: сто двадцать от консорциума за право работать при переходе, сорок жалованья держателя, около ста двадцати с алхимической поставки, шестьдесят с посетителей и триста пятьдесят с тропы.

Триста пятьдесят из шестисот девяноста.

Больше половины.

— Мавра, — окликнул я через дверь. — Сколько мы платим жалованья в год?

— Считая Берната с осени и двоих подённых — семьдесят четыре, — отозвалась она, не переспрашивая.

Я записал семьдесят четыре и подчеркнул тоже.

Потом взял чистый лист и написал сверху: «Если тропа не пойдёт».

Получилось коротко. Корма и лекарства мы вытянем. Жалованье вытянем, хоть и в обрез. Долг перестанем гасить — и он снова начнёт расти на пеню. Ограду не достроим. Четвёртый двор не поставим, и мунлики будут грызться дальше.

А через год консорциум перестанет платить сто двадцать, потому что платит он за право работать при переходе, а при холодном камне работать негде.

И тогда мы вернёмся ровно туда, откуда вышли, только с журналами и с опытом.

Я убрал лист в ящик и запер. Осталось понять, что делать дальше.

* * *

Совет собрался сам, как всегда.

Мавра поставила самовар и села, не спрашивая. Гуш пришёл с фонарём. Бернат явился прямо с работы, в опилках. Илария приехала на второй день, узнав от возчика, и с порога, не снимая плаща, заявила:

— Тобиас, если вы скажете «ничего страшного», я разверну лошадь.

— Ничего такого не скажу.

— Тогда объясняйте по порядку.

— Кисейницы живы, все четверо, — начал я, разворачивая перед ней журнал. — Пара и два подростка. Едят, летают, здоровы. Якорь на месте.

— Тогда почему остывает?

— Не знаю, — признал я честно. — И это первое, что мне не нравится.

Кеша лежал на печи и молчал третий день. Это было второе.

* * *

На пятый день его молчания я не выдержал и полез к нему сам.

— Ксаверий, ты болен?

Драконы не болеют.

— Ксаверий, я задал вопрос.

Я не болен, я думаю, — отозвался он. — И, Реннел, я думаю не о твоём камне.

— А о чём тогда думаешь?

Он долго молчал.

О том, что я за год вырос на две ладони, — выговорил он наконец.

Я сел на лавку.

Он был прав, и я это видел ежедневно и ни разу не сказал вслух. С прошлого октября, с Пимова медяка, к нему набралось: медяк Пима, потом ещё три от него же, потом по медяку от Гуша и Берната на Рождество, потом горсть от деревенских, которые прознали и стали класть на подоконник, и Мавра эти медяки убирала в тряпицу и клала обратно, ворча.

С кошки он вырос до крупного кота.

Реннел, я сто лет усыхал по ладони в год, — заговорил Ксаверий Аргентум Третий. — А теперь расту по две. И знаешь, что меня в этом тревожит?

— Что?

Что мне это нравится, — отозвался он. — И что я поймал себя на том, что каждое утро проверяю подоконник.

Он помолчал.

Реннел, я сорок лет объяснял себе, что раздавать — правильно и что размер не важен. А теперь я по утрам хожу смотреть, не положил ли мне кто медяк. Вот об этом я думаю пятый день.

— И что ты за пять дней надумал?

Пока ничего, — признал дракон. — Но я подозреваю, что за сто десять лет ни один Реннел не задумывался, каково это — быть тем, кому подают.

Я решил сменить тему, которая Кеше была явно неприятна.

- А что насчет камня? Ты знаешь почему он может остывать? - задал я вопрос дракону, который давно крутился у меня на языке.

Нет, — ответил Ксаверий. — Реннел, я сто десять лет прожил у перекрёстка и видел, как гаснут девять камней. Все девять гасли одинаково: якорь умирал, камень стоял ещё месяц-полтора, потом остывал за сутки. Одиннадцать раз я видел этот порядок. В этот раз, все происходит по-другому.

— И что из этого следует?

И ни разу не видел, чтобы камень остывал при живом якоре.

Он поднял голову.

А теперь скажи мне, что тебя беспокоит на самом деле.

Я подумал.

— Меня беспокоит, что у Кайрака мор, — выговорил я. — И что камень остывает. И что и то и другое началось в ноябре.

Вот именно, — подтвердил Ксаверий Аргентум Третий и я тяжело вздохнул.

Вот чего у дракона было не отнять, это умение говорить загадками...

* * *

Илмет — про него отдельно нужно будет сказать, чтобы его появление не выглядело случайным появился в моих расчётах не случайно.

Точнее будет сказать, что я подумал о нём, ибо появился он как раз в те дни, когда началась суматоха с камнем.

Я сидел над списком работников и считал, кто что умеет, и вышло, что умеют все примерно одно: делать своё.

Гуш — зверь и всё, что руками.

Пим — журналы и посетители.

Бернат — плотницкое и печное.

Мавра — дом.

Я — считать и "открываться".

И ни один из нас не умел того, без чего мы к декабрю оказались глухими: говорить с той стороны.

— Ксаверий, а сколько ты будешь переводить? - задал я логичный вопрос дракону, который давно уже крутился у меня в голове.

Пока не надоест.

— Ксаверий, я серьёзно. Если тропа заработает как надо, у меня будет по три ходки в месяц. Это тридцать шесть переговоров в год, и все через тебя.

И что?

— И то, что ты у меня один, — уточнил я. — А если ты уснёшь? А если ты в отъезде?

Реннел, я сто десять лет никуда не отъезжал.

— А если отъедешь?

Дракон помолчал.

Тогда ты будешь глухой, — согласился он. — И я, признаться, об этом не думал, потому что мне льстило быть незаменимым. Реннел, это, кажется, вторая вещь за неделю, которую я про себя узнал и которая мне не понравилась, - добавил дракон и я покачал головой.

Льстит ему...

* * *

Письмо Мареку Хольту я отправил пятого декабря.

Ответ пришёл на девятый день и был короче, чем я надеялся.

Первое. Сведения о частичном остывании коронного перехода номер двенадцать дробь восемь приняты и внесены.

Второе. Обследование в зимний период не назначается по причинам, изложенным в уставе, разделе о зимних выездах.

Третье. Держателю надлежит вести суточные записи о состоянии перехода и представить их к весеннему обследованию.

И ниже, без нумерации, другим нажимом:

«Барон, я подал рапорт о внеочередном выезде. Мне отказано. Отказ подписан Э. Веккелем».

Мавра прочла письмо через моё плечо — она это делала не таясь с сентября, и я перестал возражать.

— Ставь лампу, — распорядилась она.

— Мавра, он всё равно не придёт.

— Ставь, я сказала.

Я поставил.

Йорген Хольт не пришёл ни в ту ночь, ни через неделю, ни через две.

Он вообще не приходил с октября, и Мавра ставила лампу каждый вечер, и мы оба про это молчали.

Но это сильно настараживало.

* * *

А пятнадцатого декабря Гортензия сползла со стены.

Пим прибежал сообщать об этом с таким лицом, что я сперва решил, что она умерла.

— Она у нас на полу лежит!

— А на полу — это плохо?

— Она никогда не была на полу! — выпалил он. — Господин Тобиас, я год пишу, где она. Она всегда на стене или на полке. Всегда.

Я пошёл смотреть.

Гортензия лежала на полу библиотеки, у нижней полки шкафа, и была вытянута — не собрана в панцирь, как спят улитки, а вытянута во всю длину, будто решила сделать растяжку.

Я присел и посветил.

А, вот в чем дело, - усмехнулся я про себя. Улитка просто пыталась дотянуться до книги, которая лежала под нижней полкой, в щели между шкафом и полом. Видимо, она сползла туда и судя по пыли на обложке, произошло это лет пять назад, когда шкаф в последний раз двигали.

Я вытащил её кочергой.

Это была не книга. Это была подшивка: десятка полтора листов, сшитых суровой ниткой, в самодельной обложке из грубого картона. Такие делают, когда переплётчику платить нечем.

На первом листе стояло: «Записи о состоянии камней. Реннел».

Почерк я узнал сразу — тот же, что в приходной книге. Кешин.

* * *

Убери, — потребовал он, когда я принёс подшивку в кухню.

— Ксаверий, это твоё.

Это моё, и я велю тебе это убрать.

— Здесь записи о камнях, — не отступил я, разворачивая подшивку на столе. — Датированные. За сорок лет.

Дракон слез с печи, чего не делал с ноября.

Реннел, ты не понимаешь, что ты держишь, — заговорил он. — Это не записи. Это перечень моих ошибок.

— В каком смысле ошибок?

В прямом, — отрезал Ксаверий Аргентум Третий. — Я сорок лет отмечал, как гаснут камни. Я записывал: якорь умер тогда-то, камень остыл тогда-то, разница столько-то суток. Одиннадцать раз я это записал и ни разу не спросил себя, почему разница каждый раз разная.

Он ткнул мордой в развороты.

Смотри сам. Четвёртый камень: якорь пал в сорок девятом, камень остыл через сто девять суток. Седьмой: якорь пал в пятьдесят третьем, камень остыл через одиннадцать суток. Одиннадцать против ста девяти, Реннел, и я сорок лет считал это случайностью.

Я взял перо.

— А что было с седьмым в пятьдесят третьем?

Ничего.

— Ксаверий. По седьмому ходили?

Дракон замер.

Я перелистнул подшивку назад, к статьям приходной книги за те же годы, которые помнил наизусть, потому что читал их в первую неделю.

— По четвёртому в сорок девятом ходили, — доложил я. — Пошлина по нему шла ещё три года после того как якорь упал. Шла и падала, но шла. Сто девять суток — это пока ходили.

— А что было по седьмому?

По седьмому не ходили с сорок первого, — выговорил Кеша очень тихо. — Там мир, из которого некому было приходить.

— Одиннадцать суток, — договорил я.

В кухне было слышно, как гудит печь.

Сто десять лет, — произнёс Ксаверий Аргентум Третий. — Реннел, я сто десять лет держал ответ на твой вопрос у себя в подшивке и не прочёл его, потому что записывал по одной строке в год и ни разу не свёл в столбец.

— Ксаверий, ты был один.

Я был занят, — не согласился он. — Это разное, и второе постыднее.

* * *

Гортензию я в тот вечер накормил лично.

Она к тому времени уже уползла обратно на стену и висела на своём обычном месте между шкафом и окном, и по ней невозможно было понять ровным счётом ничего.

Я записал в племенную книгу дату, время, положение, и внизу приписал:

«Сползла на пол впервые за год наблюдений. Под шкафом обнаружена подшивка. Совпадение? Проверить: класть под шкаф предметы и фиксировать реакцию».

И приписал ещё ниже, честно:

«Проверял четыре раза. Не реагирует».

* * *

Двадцатого декабря круг у камня был в ладонь.

Двадцать второго снег у восьмого камня не растаял вовсе.

Он не погас — от него всё ещё шло тепло, если приложить руку. Но снег больше не таял, и это означало, что тепла осталось столько же, сколько в лежалом навозе.

Я сел на прогалине прямо в снег и просидел там до темноты.

Потом пошёл в дом и задал вопрос, который держал в голове три недели.

* * *

— Ксаверий. Тропа берёт отданное.

Берёт.

— И держится на якоре.

Все так.

— Тогда объясни мне одну вещь, — продолжил я. — Если тропа кормится отданным, а якорь только удерживает её на месте — что будет, если отдавать перестанут?

Дракон очень долго молчал.

Потом слез с печи.

Он делал это редко и всегда по делу, и Мавра, увидев, отставила чугунок.

Реннел, — заговорил Ксаверий Аргентум Третий. — Ты сейчас задал вопрос, который за сто десять лет не задал ни один Реннел. И я тебе на него отвечу, но ответ сделает нас обоих несчастными. Ты уверен, что хочешь услышать ответ?

— Отвечай, я выдержу.

Она остынет, — произнес он. — Не погаснет — погасают только те, у кого умер якорь. Она остынет и будет стоять холодной, пока по ней снова не пойдут и не станут платить.

— То есть тропа — это не дорога.

Тропа — это торг, — уточнил дракон. — Дорога есть, пока по ней ходят. Перестали ходить — она зарастает.

* * *

Я взял приходную книгу и открыл на статье «тропная пошлина».

Апрель — четыре прохода. Май — шесть. Июнь — шесть. Июль — восемь. Август — восемь. Сентябрь — семь. Октябрь — пять.

Ноябрь — три.

Декабрь — ни одного.

— Ксаверий, у них мор, — выговорил я.

Верно, - спокойно кивнул дракон

— И они перестали ходить.

И это тоже верно.

— И если они не пойдут до весны, — договорил я. — Камень остынет насовсем, и якорь его не удержит, потому что якорь держит место, а не тепло.

Он не остынет насовсем за зиму, — не согласился Кеша. — У него запас. Полгода, может, восемь месяцев.

— А что будет потом?

А потом, — отозвался Ксаверий Аргентум Третий. — Ты будешь стоять на прогалине и смотреть на десятый мёртвый камень. И на этот раз тебе некому будет отдать триста тридцать золотых, потому что у меня их больше нет.

* * *

Я поднялся из-за стола.

— Мавра, — окликнул я. — Сколько у нас муки?

— Мешков одиннадцать, — доложила она, не оборачиваясь. — И правда одиннадцать, я больше не округляю.

— А крупы сколько?

— Крупы восемь мешков.

— Солонины на сколько хватит?

Мавра повернулась.

— Мальчик мой, ты чего задумал?

— Считаю, — отозвался я.

— Ты не считаешь. Ты уже решил.

Мавра вытерла руки о передник.

— Говори, чего надумал.

Я обвёл кухню глазами.

Гуш у двери. Бернат на лавке. Пим с журналом. Илария, оставшаяся ночевать, потому что метель.

— Через тропу мор не ходит, — заговорил я. — Это я знаю точно: за девять ходок к нам оттуда не пришло ни одной болезни, а карантин у меня по уставу, и я его вёл. Мор у них — их собственный. Значит, он лечится там.

— Тобиас, — очень медленно выговорила Илария. — Вы собираетесь пойти на ту сторону.

— Именно это и собираюсь.

— Зимой собираетесь идти?

— Зимой, другого времени нет, — подтвердил я.

— К людям, которых вы не понимаете без дракона.

— К людям, которые девять раз честно платили пошлину и в десятый не пришли, — уточнил я. — Илария, у меня там мрут не звери. Там мрут люди и скот, и это, между прочим, ровно та работа, которой я занимался восемь лет.

Она молчала.

— И ещё, — договорил я. — Если они не начнут ходить до августа, я потеряю тропу. И тогда всё, что мы делали год, было зря.

* * *

Кеша заговорил только через час, когда все разошлись.

Ты понимаешь, что тебе туда нельзя?

— Прекрасно понимаю, что нельзя, - ответил я и процитировал строчку из устава. "Устав, раздел о зимних выездах. Держатель не покидает переход дольше чем на десять суток без уведомления службы".

— Уведомлю как положено.

Веккель откажет.

— Пусть откажет письменно, — отозвался я. — Мне важна не бумага. Мне важно, чтобы отказ был.

Дракон посмотрел на меня.

Реннел, ты за год научился думать как крючкотвор, — заметил он. — Не знаю, гордиться мне или ужасаться.

— Ксаверий, у меня к тебе вопрос.

Задавай.

— Ты пойдёшь со мной?

Он молчал очень долго.

Реннел, я вешу меньше кошки, — выговорил он наконец. — На той стороне четыре дня пути до перевала по открытой степи, и там зимой ветер, который валит верблюда. Я не долечу и не дойду. Меня можно только донести. В мешке и...

— Значит, понесу в мешке, - закончил я за Ксаверия.

Ты понимаешь, что ты сейчас предлагаешь дракону?

— Понимаю, — подтвердил я. — Я предлагаю тебе ехать в мешке, потому что без тебя я там глухой.

Ксаверий Аргентум Третий из Кладки Пепельных Гор помолчал.

Мешок должен быть на меху, — распорядился он.

* * *

А в ночь на двадцать шестое к нам постучали.

Не в дверь — в кухонное окно, снаружи, в то самое, где всю осень стояла лампа.

Мавра открыла раньше меня.

На крыльце стоял человек, которого я никогда не видел, и он был на голову ниже меня, в халате не нашего кроя, обмороженный до синевы, и держался за косяк, потому что стоять не мог.

Он выговорил три слова.

Я не понял ни одного.

Но Кеша, спрыгнувший с печи, перевёл раньше, чем человек договорил.

Он говорит: «Кайрак послал», — перевёл дракон. — И он пришёл сюда пешком через тропу. Один. Без пошлины.