Czytaj książkę: «Старик, внук и жизнь на потом»

Старик, внук и жизнь на потом

Тимофей Павлович обнаружил пропажу семи рублей сорока копеек в половине девятого утра.

Он уже позавтракал гречневой кашей, вымыл кастрюлю, вытер плиту и поставил чашку на блюдце так, чтобы трещина на ободке смотрела к стене. После этого сел у окна проверять вчерашние чеки. Он делал это не каждый день. Только после покупок.

В магазине ему пробили молоко по новой цене, хотя на ценнике стояла старая. Разница составляла семь рублей сорок копеек.

Тимофей Павлович проверил дважды.

Потом достал из ящика очки для чтения и проверил ещё раз. Не потому, что сомневался в арифметике. В арифметике он не сомневался с шестого класса. Он сомневался в людях, которые печатали ценники, приклеивали их к полкам и потом делали удивлённое лицо, будто цифры по ночам менялись сами.

Пакет молока стоял в холодильнике. На нём была нарисована корова с выражением человека, который заранее ни за что не отвечает.

Тимофей Павлович надел рубашку, застегнул её до предпоследней пуговицы, убрал чек в прозрачный пакет и вышел из дома.

До магазина было две остановки. Пешком — двадцать семь минут, если не идти через двор школы. Через школьный двор было двадцать три, но там по утрам родители бросали машины так, словно привезли детей не на уроки, а на эвакуацию. Тимофей Павлович предпочитал лишние четыре минуты чужой глупости.

На улице было тепло. Август ещё держался за город, хотя по утрам уже пахло листьями и холодным железом. У подъезда дворник поливал клумбу. Вода текла мимо цветов на асфальт.

— Снова переливаете, — сказал Тимофей Павлович.

Дворник не обернулся.

— Земля не бездонная.

— Доброе утро, — ответил дворник.

Тимофей Павлович считал это уклонением от разговора.

В магазине работали три кассы, но открыта была одна. Перед ней стояли пять человек. Тимофей Павлович занял очередь и вынул чек.

Женщина впереди покупала две бутылки вина, сыр в пластиковой коробке и виноград. Было без девяти девять. Тимофей Павлович не осуждал её. Он просто не понимал, зачем человеку с такими планами виноград.

Кассирша посмотрела на чек.

— Молоко где?

— Дома.

— Без товара возврат не делаем.

— Я не возвращаю молоко.

— А что возвращаете?

— Семь рублей сорок копеек.

Она посмотрела на него так, будто он принёс в пакете живую птицу.

— Позовите администратора, — сказал Тимофей Павлович.

— Мужчина, там ценник, наверное, старый остался.

— Я это понял.

— Тогда в чём вопрос?

— В семи рублях сорока копейках.

Очередь за его спиной задвигалась. Кто-то вздохнул. Тимофей Павлович не обернулся. Люди всегда считали собственное время бесценным, пока не требовалось потратить его на что-нибудь важное.

Администратор пришла через четыре минуты. Молодая женщина в жилете, на котором было написано: «Я помогу». По её лицу было видно, что надпись размещали без согласования.

Тимофей Павлович объяснил ситуацию.

Администратор сходила к холодильнику, принесла ценник, сравнила его с чеком и подтвердила, что разница действительно существует.

— Можем оформить возврат, — сказала она.

— Не нужно возврата. Нужно соблюдать указанную цену.

— Сейчас исправим.

— Мне от этого семь рублей сорок копеек не вернутся.

Женщина закрыла глаза на одну секунду. Видимо, представляла жизнь, в которой выбрала другую профессию.

Через десять минут Тимофей Павлович получил деньги. Семь рублей монетами и сорок копеек двумя десятками. Кассирша пересчитала их демонстративно.

Он пересчитал следом.

— Всё? — спросила она.

— Теперь всё.

По дороге домой он купил в аптеке таблетки от давления за триста восемьдесят рублей. В другой аптеке они стоили дешевле, но она находилась ещё в шести кварталах, а левая нога с утра ныла. Тимофей Павлович не любил уступать телу. Тело быстро привыкало.

Вернувшись, он положил семь рублей сорок копеек в жестяную банку из-под индийского чая. В банке лежали мелкие деньги, запасные ключи и две пуговицы от пальто, которого уже не было.

Банка стояла в нижнем кухонном шкафу за пакетами с крупой.

Пакетов было одиннадцать.

Три с гречкой, два с рисом, два с макаронами, один с перловкой, один с пшеном и два с сахаром. Кроме того, в шкафу находились пять банок тушёнки, четыре рыбные консервы, шесть коробков спичек, пачка соли и два куска хозяйственного мыла.

Ничего из этого Тимофей Павлович не считал запасом. Запас начинался там, где человек переставал помнить, зачем именно купил вещь. У него каждая покупка имела назначение.

Три пачки гречки предназначались для обычной жизни.

Четвёртая появилась бы на случай перебоев.

Пятую покупать не следовало. Пятая означала тревогу.

Тимофей Павлович различал эти состояния.

В кладовке стояли бутылки с водой. На верхней полке лежали лампочки, батарейки, свечи и коробка с лекарствами. Лекарства были разложены по сроку годности. Просроченных не было. Тимофей Павлович не понимал людей, способных хранить таблетки до того момента, когда болезнь уже есть, а лекарства от неё больше нет.

В ящике письменного стола лежали деньги.

Небольшая сумма наличными — на случай, если банкоматы перестанут работать.

Отдельно — деньги на похороны.

Отдельно — на непредвиденные расходы.

Тимофей Павлович давно заметил, что похороны относятся к расходам вполне предвиденным. Однако объединять конверты не стал. У каждой неприятности должен быть собственный бюджет.

Основные сбережения хранились в банке.

Сумма была приличная. Так говорила дочь. Сам Тимофей Павлович считал её недостаточной, потому что не знал, для чего именно она понадобится.

Деньги без назначения были похожи на доски, сложенные возле стройки. Вроде бы материал есть, но дом ещё не начался.

До пенсии Тимофей Павлович работал сметчиком. Он умел заранее определить, сколько бетона понадобится зданию, сколько кабеля — подъезду и сколько чужой наглости можно незаметно спрятать в строке «прочие расходы».

Работа научила его двум вещам.

Во-первых, всё обходится дороже, чем обещают в начале.

Во-вторых, виноватым обычно остаётся тот, кто первым назвал настоящую цену.

Коллеги считали Тимофея Павловича тяжёлым человеком. Он не возражал. Лёгкие люди, по его наблюдениям, чаще всего висели у кого-нибудь на шее.

Он снял уличную рубашку и повесил её на спинку стула. Потом подошёл к холодильнику, вынул молоко и налил немного в стакан. Молоко было обычным. Семь рублей сорок копеек никак не повлияли на вкус.

На дверце холодильника висел магнит в форме парусника.

Его привезла Вера.

Она съездила к морю один раз, без него, за четыре года до смерти. С подругой Галиной, которая умела покупать путёвки, не советуясь с погодой, курсом валют и здравым смыслом.

Вера вернулась загорелая, с опухшими ногами и этим магнитом.

— Куда его? — спросила она.

— В мусор, — сказал Тимофей Павлович. — Отвалится же.

Магнит не отвалился.

Вера отвалилась раньше, как она сама наверняка выразилась бы, если бы ей позволили прокомментировать собственную смерть.

Тимофей Павлович подвинул парусник на два миллиметра вправо. Он висел неровно.

На кухонном столе лежала записка, написанная его рукой:

«Позвонить Лене. Узнать насчёт счётчика».

Он позвонил.

Дочь ответила после шестого гудка.

— Пап, я на работе.

— Я тоже когда-то работал.

— Поздравляю нас обоих.

— Счётчик ты проверила?

— Какой счётчик?

— Водяной. Я тебе говорил.

— Пап, он ещё полгода действителен.

— Полгода быстро проходят.

— Не у всех.

На заднем плане кто-то спросил Елену про договор. Она ответила, прикрыв трубку ладонью, но Тимофей Павлович всё равно услышал слово «согласование» и раздражение. Дочь работала в компании, которая делала что-то с логистикой. Он несколько раз пытался выяснить, что именно, но объяснение каждый раз состояло из слов, которые по отдельности были русскими, а вместе означали зарплату.

— Ты таблетки купил? — спросила Елена.

— Купил.

— Принимаешь?

— Если купил, зачем мне их не принимать?

— У тебя бывает.

— У меня ничего не бывает. У меня всё происходит по причине.

Елена помолчала.

— Ты к врачу записался?

— Был я у врача.

— Когда?

— В апреле.

— Сейчас август.

— А что, сердце за лето стало другим органом?

— Папа.

Он не любил, когда она говорила «папа» таким голосом. Слово становилось не обращением, а медицинским заключением.

— Ты сама-то как? — спросил он.

Вопрос вышел неожиданно. Даже для него.

Елена тоже заметила.

— Нормально.

— Это не ответ.

— Работаю. Миша у мамы Дениса до вечера. В пятницу заберу.

— У твоего ребёнка две бабушки, один дед и отец, который вечно в командировке. Удивительная организация.

— Денис не в командировке. Он в Казани на объекте.

— Это меняет географию, но не суть.

— Пап, давай не сейчас.

Тимофей Павлович посмотрел на магнит.

— Я не начинаю.

— Ты никогда не начинаешь. Ты просто продолжаешь то, что было ещё до звонка.

Елена снова кому-то ответила. На этот раз резче.

— Ладно, — сказал Тимофей Павлович. — Работай.

— В воскресенье приедем.

— Зачем?

— Увидеть тебя.

— Видели месяц назад.

— Папа.

— Приезжайте, если хотите.

— Мы хотим.

— Тогда зачем спрашивать?

— Я не спрашивала.

— Вот и договорились.

Елена выдохнула.

— Пока.

— Счётчик не забудь.

Она отключилась.

Тимофей Павлович положил телефон на стол. Разговор прошёл неплохо. Никто не повысил голос, не бросил трубку и не попросил денег. В семье это считалось признаком близости.

Он вымыл стакан и поставил его сушиться.

Потом достал из шкафа отвёртку и пошёл в ванную. Кран над раковиной подтекал уже третий день. Капля собиралась долго, тяжелела и падала. Тимофей Павлович подсчитал, что за сутки набиралось около литра. За месяц — тридцать. За год — триста шестьдесят пять.

Вера когда-то сказала, что он способен услышать, как утекает копейка.

Тогда он ответил:

— Хорошо бы ещё слышать, куда.

Она засмеялась.

Он не понял почему.

Прокладка в кране была изношена. Новая лежала в коробке с надписью «Сантехника». В коробке находились ещё шесть прокладок разных размеров, два вентиля, моток уплотнительной ленты и латунная гайка, происхождение которой Тимофей Павлович не помнил.

Гайка лежала там пятнадцать лет.

Выбрасывать её было поздно. Если вещь прожила рядом с человеком столько времени, она уже становилась родственником. Бесполезным, непонятным, но всё-таки родственником.

Он заменил прокладку, вытер раковину и проверил кран.

Капли прекратились.

Тимофей Павлович постоял в тишине.

Раньше из комнаты доносился телевизор. Вера смотрела сериалы, в которых люди обнаруживали родственников, меняли детей в роддоме и падали с лестниц в наиболее подходящий момент. Тимофей Павлович считал эти сюжеты неправдоподобными, но иногда задерживался в дверях.

Теперь телевизор молчал. Он включал его только ради новостей и футбола. Новости сообщали, что всё дорожает и становится опаснее. Футбол демонстрировал то же самое, но с мячом.

В спальне он открыл шкаф.

На левой половине висели его вещи. Правая оставалась почти пустой. После смерти Веры Елена забрала платья и куртки. Тимофей Павлович разрешил. Одежда без человека быстро превращается в обвинение.

Остался только светлый халат с маленьким пятном у кармана.

Елена его не заметила.

Тимофей Павлович тоже не стал напоминать.

Он закрыл шкаф и вернулся на кухню.

В половине двенадцатого позвонил неизвестный номер.

Тимофей Павлович не ответил. Незнакомые люди звонили по трём причинам: продать, обмануть или спросить человека, которого этот номер не принадлежал уже двенадцать лет.

Через минуту номер позвонил снова.

Тимофей Павлович перевернул телефон экраном вниз.

Звонок прекратился.

Он разогрел суп. Суп был сварен в понедельник, сегодня была среда. Тимофей Павлович подписывал контейнеры маркером, хотя жил один и в холодильнике не было никого, кто мог бы перепутать понедельник с четвергом.

За обедом он читал районную газету. Газета сообщала об открытии детской площадки, ремонте теплотрассы и женщине, которая выращивала гигантские кабачки. Фотография женщины занимала больше места, чем заметка о теплотрассе. Тимофей Павлович счёл это честным. Кабачки хотя бы существовали.

Телефон позвонил в третий раз.

Тот же номер.

— Да, — ответил он.

Несколько секунд в трубке было слышно дыхание.

— Тимоха?

Тимофей Павлович выпрямился.

Так его не называли больше сорока лет.

— Кто это?

— Не узнал, что ли?

— Если бы узнал, не спрашивал бы.

В трубке кашлянули. Потом мужчина назвал фамилию.

Тимофей Павлович посмотрел в окно.

Во дворе женщина тащила ребёнка за руку. Ребёнок упирался и пытался поднять с асфальта палку. Женщина не замечала палки. Ребёнок не замечал ничего остального.

Фамилию Тимофей Павлович помнил.

Вместе с ней вернулись деревянный мост, холодная река, запах золы и дом с низкими окнами, из которых ночью было видно только собственное отражение.

— Ты откуда мой номер взял? — спросил он.

— Нашёл.

— Номер не грибы. Сам не находится.

— Лена твоя дала. Я сперва ей позвонил.

Тимофей Павлович нахмурился. Дочь ничего не сказала.

— Что случилось?

Мужчина снова кашлянул.

— С Каменным Бродом всё. На следующей неделе начинают.

— Что начинают?

— Сносить.

Тимофей Павлович перестал видеть двор.

— Весь?

— Что осталось.

— А дом?

— И дом твой. Я потому и звоню. Хотел сказать, пока техника не пришла.

Тимофей Павлович положил ложку рядом с тарелкой.

На дне супа осталась половина картофелины.

— Когда точно?

— В понедельник, говорят. Может, раньше. Ты если забрать чего хотел, теперь надо.

— Мне там нечего забирать.

— Ну, тебе виднее.

Мужчина помолчал.

— Живой хоть?

— Пока не жаловались.

— Значит, живой. Ладно. Я предупредил.

— Подожди.

Тимофей Павлович сказал это слишком быстро.

— Что?

Он посмотрел на жестяную банку в нижнем шкафу, хотя думал совсем о другой.

Та была прямоугольной, синей, с облупившимися краями. Когда-то в ней продавалось печенье. Тимофей спрятал её под полом в маленькой комнате, где спал с матерью. Третья доска от окна. Или четвёртая.

Он не вспоминал о коробке много лет.

Вернее, не позволял себе вспоминать.

— Ничего, — сказал Тимофей Павлович. — Спасибо, что позвонил.

Он отключился.

Суп остывал.

За окном ребёнок всё-таки вырвал руку и вернулся за палкой. Мать остановилась в нескольких шагах, сердитая и уставшая. Потом тоже вернулась.

Тимофей Павлович достал из кухонного ящика старую школьную тетрадь. На обложке было написано: «Расходы». Открыл чистую страницу и вывел дату.

Ниже написал:

«Каменный Брод».

Посидел.

Потом добавил:

«Билет туда и обратно».

Слово «обратно» он подчеркнул дважды.

Глава 2. Дом, которого скоро не будет

После звонка Тимофей Павлович убрал суп в холодильник.

Картофелина осталась на дне тарелки. Он посмотрел на неё, подумал, что выбрасывать еду нехорошо, и всё-таки выбросил. Поступок оказался настолько нелепым, что на несколько секунд отвлёк его от Каменного Брода.

Телефон лежал на столе экраном вниз. Тимофей Павлович перевернул его, открыл список последних вызовов и посмотрел на незнакомый номер. Теперь номер был знакомым. От этого он не стал приятнее.

Звонил Аркадий Воронин.

В детстве его звали Аркашка Ворона, хотя к птицам он отношения не имел. Он был рыжий, костлявый и умел плевать через щель между передними зубами. Тимофей дружил с ним три лета, потом они подрались из-за велосипеда, которого не было ни у одного. После этого Аркадий уехал с родителями в районный центр. Через сорок с лишним лет выяснилось, что он каким-то образом вернулся.

Люди часто возвращались туда, откуда всю молодость мечтали уехать. Тимофей Павлович считал это ненадёжностью характера.

Он сел за стол и открыл тетрадь.

Под словами «Каменный Брод» и «Билет туда и обратно» оставалось достаточно места для расходов. Тимофей Павлович написал:

«Город — областной центр».

Поставил прочерк.

«Областной центр — район».

Ещё прочерк.

«Район — Каменный Брод».

Третий прочерк получился длиннее первых двух. Именно последний участок вызывал подозрение. До областного центра ходили поезда. До района — автобусы. До Каменного Брода когда-то ходило всё, что не жалко было сломать.

Он достал из шкафа папку с документами. Папка называлась «Документы». Тимофей Павлович не любил людей, которые писали на папках «Важное». Важность зависела от обстоятельств. Свидетельство о браке могло сорок лет лежать без дела, а потом внезапно потребоваться человеку, который уже не был женат по причине смерти второго участника.

В папке находились его паспорт, пенсионное удостоверение, квитанции, справки, копии справок и старое свидетельство о рождении.

Местом рождения был указан Каменный Брод.

Тимофей Павлович провёл пальцем по названию.

Когда он родился, Каменный Брод считался селом. Потом его стали называть деревней. Затем населённым пунктом. Последнее звучало так, будто люди там уже мешали географии.

Он положил свидетельство обратно и нашёл старый атлас автомобильных дорог. Атлас был выпущен шестнадцать лет назад. По мнению Тимофея Павловича, дороги за это время не могли измениться настолько, чтобы перестать вести в прежние места.

К Каменному Броду тянулась тонкая серая линия.

Рядом синела река.

На карте она выглядела спокойной, ровной и пригодной для судоходства. В действительности река каждую весну перелезала через берег, затапливала огороды, уносила заборы и оставляла на деревьях чужие вёдра. Один раз она принесла к их дому дверцу от шкафа. Мать Тимофея вымыла дверцу и использовала вместо стола.

Вещи тогда редко выбрасывали. Не из убеждений. Просто у любой вещи имелась возможность однажды оказаться полезнее человека.

Тимофей Павлович закрыл атлас.

Ехать следовало в пятницу. В субботу добраться до деревни. В воскресенье вернуться. В понедельник начинался снос.

План был плохой. Хороший план предполагал запас времени. Здесь запаса не было.

Он позвонил Аркадию.

Тот ответил сразу.

— Передумал?

— Я ничего не думал.

— А чего звонишь?

— Уточняю.

— Это у тебя называлось думать.

Голос у Аркадия был хриплый и довольный. Тимофей Павлович вспомнил, что тот и в двенадцать лет говорил так, словно уже пережил неудачный брак и работу на вредном производстве.

— Дом закрыт? — спросил Тимофей Павлович.

— Какой дом?

— Мой.

— Не твой он давно.

— Я не просил юридическую консультацию.

— А я не юрист. Я тебе бесплатно объясняю.

— Закрыт?

— Дверь есть. Замка нет.

— Окна?

— Два заколочены. Одно выбито. Ещё одно вроде целое.

— Полы на месте?

Аркадий помолчал.

— Ты чего там забыл?

— Ничего.

— Тогда зачем спрашиваешь?

— Чтобы знать.

— Полы на месте. В сенях провалились, в комнатах вроде держатся. Только ты туда не лезь один. Дом старый.

— Я старше.

— Поэтому и не лезь.

Тимофей Павлович пропустил это замечание.

— Ты можешь встретить меня в районе?

— Не могу.

— Почему?

— Машины нет.

— Куда делась?

— Продал.

— Зачем?

— Деньги понадобились.

— А потом?

— Потом машина понадобилась.

Тимофей Павлович невольно кивнул. Последовательность была знакомая.

— Автобус до деревни ходит?

— По вторникам и пятницам.

— Сегодня среда.

— Я календарь вижу.

— В эту пятницу будет?

— Может быть.

— Что значит «может быть»?

— Это значит, если водитель не заболеет, автобус заведётся и мост не размоет, то будет. У нас транспорт ходит по совокупности обстоятельств.

— Во сколько?

— В одиннадцать десять.

— Из района?

— Нет, из Парижа. Конечно, из района.

Тимофей Павлович записал время.

— Обратно?

— В понедельник.

— Мне нужно в воскресенье.

— Тогда пешком.

— Там сорок километров.

— Значит, раньше выходи.

— Ты всегда был идиотом.

— Неправда. Раньше я был моложе.

Аркадий засмеялся и закашлялся. Кашлял он долго. Тимофей Павлович ждал, не перебивая.

— Слушай, Тимоха, — сказал Аркадий, отдышавшись. — Я серьёзно. Если решил ехать, едь быстрее. Рабочие уже дома помечают. Твой красной краской обвели.

— Зачем?

— Чтобы бульдозер не перепутал.

— С чем?

— С природным наследием.

Тимофей Павлович посмотрел на стену кухни.

— А люди там ещё есть?

— Пятеро.

— Кто?

— Тётя Аня, Костровы, Петрович и я.

— Ты там живёшь?

— Наполовину.

— Это как?

— Ночую в районе у сына. Днём здесь. Смотрю, чтобы всё не растащили раньше государства.

— Успешно?

— Государство побеждает.

Тимофей Павлович записал имя Анны Сергеевны. Он не был уверен, та ли это Аня, которую помнил. В деревнях существовало несколько поколений одинаковых имён. Менялись только отчества и степень сутулости.

— Ладно, — сказал он. — В пятницу приеду в район.

— Один?

— А с кем?

— Откуда я знаю. Может, семья у тебя есть.

— Семья есть. Причём здесь она?

Аркадий снова помолчал.

— Ни при чём, Тимоха. Как обычно.

Разговор закончился.

Тимофей Павлович положил ручку на тетрадь. Фраза ему не понравилась. Не потому, что была несправедливой. Несправедливость он переносил хорошо. Она хотя бы давала возможность возражать.

Справедливые замечания были хуже. Они не оставляли человеку работы.

Он включил компьютер.

Компьютер стоял в спальне на маленьком столе. Ему было девять лет. Елена давно предлагала купить новый, но Тимофей Павлович не видел смысла менять устройство, которое исправно показывало всё то же самое, что показывали новые: цены, плохие новости и просьбы принять файлы cookie.

Он нажал кнопку. Компьютер загудел.

Тимофей Павлович ждал.

Экран загорелся.

Потом погас.

Потом снова загорелся, будто устройство раздумывало, стоит ли продолжать день.

На рабочем столе находилось семнадцать значков. Девять из них Тимофей Павлович не открывал никогда. Удалять их он не хотел: раз установились, значит, могли понадобиться.

Он открыл сайт железной дороги.

Сайт предложил войти в личный кабинет.

— Зачем? — спросил Тимофей Павлович.

Сайт не ответил.

Он выбрал город отправления, областной центр и пятницу. Нашлось три поезда. Первый прибывал слишком поздно. Второй стоил слишком дорого. Третий отправлялся ночью и прибывал утром.

Тимофей Павлович выбрал третий.

Плацкарт стоил четыре тысячи двести рублей. Купе — семь тысяч девятьсот. Сидячих мест не было.

Он откинулся на спинку стула.

Четыре тысячи двести в одну сторону.

Больше восьми тысяч туда и обратно.

Плюс автобус.

Плюс еда.

Плюс район.

Плюс непредвиденные расходы, которые потому и назывались непредвиденными, что имели привычку появляться после подсчёта.

Коробка под полом могла оказаться пустой.

Или сгнившей.

Или её давно нашли.

Или Тимофей Павлович вообще перепутал доску.

Он закрыл сайт.

Через минуту открыл снова.

На выбранный поезд оставалось девять нижних мест.

Нижнее стоило дороже верхнего на восемьсот рублей.