Czytaj książkę: «Спи со мной. Убей за меня»

Глава 1. Хорошее воспитание

Дамиано Кастро смотрел на меня так, будто восемь часов назад не застёгивал собственными руками молнию на моём платье. Я отвечала ему тем же. В нашей семье это называлось хорошим воспитанием.

Ужин проходил в доме моего отца, поэтому формально Дамиано был гостем. Дамиано вообще плохо понимал значение слова «гость». Особенно в моей спальне.

— Бьянка.

Я перевела взгляд на отца. Он едва заметно приподнял бровь. Этого хватило.

У моего отца существовала целая система общения, не требующая слов. Приподнятая бровь означала «вернись за стол». Два коротких постукивания пальцами по дереву — «замолчи». Если он снимал часы и клал их справа от тарелки, кому-то следовало начинать беспокоиться. Если закатывал рукава рубашки — беспокоиться следовало всем.

Сегодня часы оставались на его запястье. Пока.

— Постарайся быть немного сдержаннее, — негромко произнёс отец.

— Я сдержанна.

— Ты последние десять минут смотришь на Кастро так, будто пытаешься спровоцировать его через весь стол. Я знаю, что он тебе не нравится, но хотя бы сегодня сделай вид, что можешь его терпеть.

Я перевела взгляд на Дамиано. Он как раз поднёс бокал к губам и даже не посмотрел в мою сторону. Ублюдок.

— Теперь не смотрю.

— Уже лучше.

— Рада соответствовать твоим невысоким ожиданиям.

Уголок его рта дёрнулся. Отец был одним из немногих мужчин в комнате, которые могли позволить себе улыбнуться за этим столом и не выглядеть при этом слабыми. Вторым был Эрнесто Кастро. Третьего я пока не встречала.

За длинным столом сидели двадцать два человека, и примерно половина из них когда-то пыталась убить вторую половину, разорить её или жениться на ней. Иногда всё сразу.

Семейные ужины были прекрасной традицией.

Слева от меня спорили о порте. Справа — о двух грузах, задержанных таможней на прошлой неделе. Напротив мужчины обсуждали строительство терминала так, словно терминал действительно был единственной причиной, по которой сегодня здесь собрались Сантьяго, Кастро и Монтеро.

Никто не произносил слово «перемирие». Когда три семьи, способные за сутки превратить город в бойню, садятся за один стол, слово «перемирие» считается дурным тоном. Мы предпочитали «ужин».

Перед отцом стоял нетронутый бокал вина. Я заметила его минут двадцать назад. Уровень с тех пор не изменился.

— Ты не пьёшь? — спросила я, покосившись на его бокал.

— Сегодня нет.

— Почему?

— Не хочется, — отрезал отец, даже не взглянув на вино.

Я посмотрела на его тарелку.

— И не ешь.

— Бьянка, — произнёс он с лёгким предупреждением.

— Просто собираю доказательства.

Он посмотрел на тарелку так, словно впервые её увидел.

— Не голоден.

— Ты всегда голоден.

— Спасибо, Бьянка.

— Пожалуйста.

Мясо он разрезал на три части и не съел ни одной. Картофель лежал там же, где его оставил официант. Остальные этого не заметили. Я заметила. Отец мог пропустить встречу, сон и собственный день рождения. Ужин — никогда.

Его телефон завибрировал. Он перевернул его экраном вниз. Я посмотрела на часы над дверью. Девять сорок семь. За последние двадцать минут отец проверил время четырежды. Я начала считать после второго.

— Ты куда-то собираешься?

— Нет.

Ответ прозвучал слишком быстро. Я повернула голову. Он уже смотрел на Эрнесто Кастро. Я проследила за его взглядом. Эрнесто что-то говорил мужчине справа. Рядом с ним сидел его сын. Дамиано.

Чёрная рубашка. Чёрный пиджак. Никакого галстука.

Он терпеть не мог галстуки. Я знала это, потому что несколько раз снимала их с него сама. Когда именно — зависело от того, насколько сильно мы в тот день друг друга ненавидели.

Между нами было принято считать, что мы друг друга не переносим. Семьи с этим полностью соглашались. Мы старались их не разочаровывать.

Дамиано повернул голову. Наши взгляды встретились снова. Я поднесла бокал к губам. Он медленно провёл большим пальцем по нижней губе. Ублюдок. Ещё днём этот палец находился у меня во рту.

— Сегодня постарайся не провоцировать Кастро, — негромко произнёс отец.

Я чуть не подавилась вином. Просьба запоздала примерно на восемь месяцев.

— Которого?

— Любого.

— Очень расплывчатое поручение.

— Уверен, ты справишься.

— А если они начнут первыми? — спросила я, уже зная, что ему не понравится вопрос.

— Бьянка.

— Всё, молчу.

Отец вздохнул.

— Иногда я думаю, что зря учил тебя разговаривать.

— Мама бы всё равно это сделала.

На секунду его лицо изменилось. Совсем немного. Мама умерла одиннадцать лет назад, и отец научился переносить её имя лучше, чем в первые несколько лет. Но хорошо — никогда.

Он коснулся пальцами моего запястья.

— Она научила бы тебя говорить ещё больше.

— Значит, тебе повезло.

— Несомненно.

Я улыбнулась. Он тоже. А потом снова посмотрел на часы. Девять пятьдесят две. Я перестала улыбаться.

— Я полагаю, на этом вопрос можно считать закрытым.

Эрнесто Кастро произнёс это спокойно. Люди вроде него вообще редко повышали голос. Крик был нужен тем, кто сомневался, что их услышат. Эрнесто никогда не сомневался.