Czytaj książkę: «Спецоперация "Жених"»

Глава 1. Анастасия Воронцова

Вылетаю из дома — пулей, будто за мной не просто хвост, а вся Третьяковка с утра пораньше, и галерея настроена решительно. Полночи я вела рукопашный бой с билетами по истории архитектуры: вгрызалась в купола Растрелли, распутывала колоннады Казакова, пока перед глазами не поплыли барочные завитушки. И, разумеется, ровно тогда, когда мозг решил, что миссия выполнена, организм предательски объявил забастовку и отрубился намертво.

Просыпаюсь — и сердце с грохотом падает в пятки. До экзамена полчаса. До универа — двадцать пять минут, и то если мчать олимпийской чемпионкой по паркуру, перемахивая через люки и бабушек. Успею? Должна. Потому что если нет — Игнат Савельевич, этот бородатый сфинкс с лазерным взглядом, превратит мою сессию в персональный филиал ада с колоннадой боли.

Вылетаю на остановку — и застываю в немой сцене. Мой родной, мой единственный, мой великолепный автобус гордо и неспешно отчаливает в рассвет, оставляя меня с открытым ртом и зарождающимся нервным тиком. Класс. Шикарно. Прямо опера «Цена одной проспанной минуты» в одном действии.

Хватаю телефон — пальцы дрожат так, что попасть по иконке такси удаётся с третьей попытки. На метро я не успеваю даже теоретически, даже если б умела телепортироваться. Смотрю на цифры — и дар речи покидает меня окончательно. Семьсот рублей. За пятнадцать минут. Господи, Воронцова, а ты чего хотела? Москва, утро, час пик — люди в пробках готовы продать почку за намёк на свободную полосу. Ладно, красота требует жертв, а пунктуальность — кредитки. Вздыхаю, зажмуриваюсь и с чувством глубокого драматизма нажимаю «Заказать».

Влетаю в универ за пять минут до начала — и не иду, а лечу по лестнице, перепрыгивая через три ступеньки, точно горный сайгак, за которым гонится смерть с зачёткой. Третий этаж покоряется мне за считаные секунды. У аудитории — бледное собрание одногруппников с бегающими глазами и трясущимися конспектами. Я торможу, хватаю ртом спёртый воздух и понимаю: успела.

Ровно через три минуты появляется он. Игнат Савельевич собственной персоной. Высокий, строгий, с таким взглядом, от которого у иконы свечи гаснут, а у студентов — воля к жизни. Медленно обводит нас сканирующим взором — и по спинам пробегает ледяной сквозняк категории «сегодня пощады не будет». Молча, без единого слова, открывает дверь и зачитывает пять фамилий. Моя — первая.

Заходим в аудиторию плечом к плечу, как приговорённые к расстрелу. По команде рассаживаемся по углам. Я сажусь, сжимаю ручку так, что костяшки белеют, и запускаю внутренний диалог: «Ты учила. Ты ночь не спала. Ты знаешь, где у Растрелли купол, а где у Баженова колоннада. Ты справишься».

Игнат Савельевич торжественно, словно жрец, раскладывает на столе билеты. Все семьдесят. Те самые, которые я вчера терзала с утра до ночи. Он разложил их веером, как колоду карт Таро, и застыл у первого стола. Голос — стальной, без нотки человеческого тепла:

— Правила простые. Шёпот — пересдача. Шпаргалка — пересдача. Мобильные на стол, потом берёте билет и готовитесь молча.

Спокойно, Настя. Только спокойно. Смотрю, как ребята по одному подходят, тянут бумажки и вслух читают вопросы. С каждым шагом очереди к столу в груди становится теснее, воздух будто сворачивается в тугой узел.

Остаюсь последней. Поднимаюсь — ноги ватные, непослушные — иду к столу. Билеты лежат ровными рядами, и я, как дура последняя, выбираю тот, который... просто приглянулся. Тяну дрожащими пальцами.

— Билет номер тридцать пять. Вопросы: архитектура первой четверти XVIII века, русский классицизм и композиция городской усадьбы.

— Готовьтесь, Воронцова. — В голосе ни капли эмоций, словно робот зачитал приговор.

Я сдаю телефон, отхожу к своему столу и смотрю на девственно-чистый лист. В голове — хаос, обрывки дат, фамилий, стилей, всё перемешалось в дикую кашу. Но я собираю себя в кулак, делаю глубокий вдох и начинаю строчить. Рука летает, мысли выплёскиваются на бумагу бурным потоком, я выжимаю из памяти всё до последней капли. Даже то, что не учила — а оно, оказывается, там было, притаилось в тёмной подкорке и ждало своего звёздного часа.

Через час ставлю последнюю точку. Всё. Дополнить нечем. Я выжата как лимон, голова гудит, пальцы сводит судорогой. Встаю, иду к преподавателю на негнущихся ногах, сажусь напротив. Он берёт мой лист, пробегает глазами — быстро, цепко — и поднимает на меня свой знаменитый взгляд.

— Я слушаю вас, Воронцова.

Вдох. И я начинаю. Сначала робко, голос подрагивает, но потом — увереннее, громче. Слова летят сами: про петровские реформы, про Ухтомского и Казакова, про усадебные ансамбли. Минут двадцать я говорю без остановки, не замечая времени. И вдруг — его рука взлетает в воздух. Жест «хватит».

Я замолкаю. Тишина такая густая, что слышно, как где-то на задней парте скрипят чужие нервы. Кровь шумит в ушах, сердце готово выпрыгнуть сквозь рёбра и ускакать в коридор.

— Отлично, Воронцова.

— Ч-что? — переспрашиваю я севшим голосом, чувствуя, как внутри всё обрывается и снова встаёт на место, но уже по-другому.

— Говорю, зачётку давайте. Отлично. — Он даже почти улыбнулся.

Почти. Уголок рта дрогнул на долю миллиметра — и я готова поклясться, что это было оно.

Трясущимися пальцами протягиваю ему зачётную книжку, он выводит оценку чётким, каллиграфическим почерком, и я наконец позволяю себе выдохнуть — так глубоко, будто до этого не дышала целую вечность. Господи. Можно дышать. Можно жить. Можно идти домой, рухнуть в кровать и спать трое суток без перерыва на еду.

А у выхода меня уже караулят одногруппники — глаза круглые, как купола церквей.

— Ну что?! — выдыхают хором.

Я улыбаюсь — широко, счастливо, почти безумно — и показываю пальцами знак «окей». Кажется, я только что сдала не просто экзамен. Я выжила в битве с Игнатом Савельевичем. И знаете? Это победа со вкусом классицизма, с ароматом старой бумаги и лёгким привкусом летнего счастья.

Выхожу из универа — и понимаю, что Москва решила устроить мне персональный филиал Сахары. Воздух стоит плотный, липкий, тридцать градусов в тени, асфальт плавится и, кажется, тихо мурлычет от жары. Я снимаю лёгкую ветровку, повязываю её на пояс — и тут же капелька пота предательски скользит по спине, намекая, что душ мне необходим уже прямо сейчас.

Достаю телефон и набираю Ирку. Мы с ней познакомились на первом курсе: она учится на дизайнера в соседнем корпусе, но спелись мы с первой же перемены, и с тех пор — не разлей вода. В моей группе, кроме меня, ещё две девчонки, и обе вечно растворяются в личной жизни, так что Ирка — мой спасательный круг, генератор безумных идей и главный свидетель моих академических драм.

Слушаю гудки. Длинные. Нудные. Эта зараза, как назло, редко берёт трубку с первого раза — вечно или рисует в наушниках, или священнодействует в ванной с маской на лице. Уже собираюсь сбросить — и вдруг в трубке взрывается её бодрый голос:

— Бонжур, детка! — хохочет с нарочитым французским прононсом, от которого у меня всегда сама собой растягивается улыбка.

— Хай, малышка! — подхватываю я. — Ты где? Дышишь? Не превратилась в лужицу?

— Дома, тусуюсь с родаками. У маман сегодня же день рождения! — Ирка понижает голос до заговорщицкого шёпота. — Тут стол ломится, они готовят что-то грандиозное, а я путаюсь под ногами и жду удачного момента, чтобы тихо стащить кусочек торта. Операция «Кремовая радость», понял-принял.

Я мысленно даю себе смачный подзатыльник. Ну как можно было забыть?! Татьяна Вячеславовна, её мама — женщина с теплыми глазами и волшебными пирогами, всегда встречает меня как родную. Срочно исправляюсь:

— Передавай мои самые тёплые и восхищённые поздравления! И слушай сюда: я сдала. Предпоследний экзамен. Понимаешь? Дышу, живу, почти свободна! Последний завтра, но я его вечером накатаю как орешки. Давай сегодня выберемся куда-нибудь — надо же отметить моё воскрешение из академического ада!

— О, я только за! — в голосе Ирки вспыхивает азартный огонёк. — Предлагаю рвануть на веранду с видом на город, пить что-нибудь ледяное и делать вид, что мы светские львицы... или — драматическая пауза! — завалиться в караоке и устроить там концерт по заявкам. Я уже слышу, как мы исполняем «Мурку» на бис, а публика рыдает от восторга!

Я смеюсь в голос, прикрывая трубку ладонью от прохожих.

— Договорились! Вечером созвонимся и решим по обстановке. Я наберу, как выползу из душа и снова превращусь в человека.

— Чао, крошка! — Ирка звонко чмокает в трубку и исчезает.

Я убираю телефон в карман, щурюсь на белое, добела раскалённое небо и впервые за долгое время позволяю себе выдохнуть — легко, свободно, полной грудью. Экзамен сдан, солнце печёт, а впереди — летний вечер, лучшая подруга и заслуженный, выстраданный кусочек счастья.

Через час я, выжатая, но счастливая, заваливаюсь в квартиру. Свою. Маленькую, уютную, с обоями в цветочек и вечно скрипящей дверью в ванную. Снимаю. Вернее, снимают мне её родители — так было проще, спокойнее и не требовало от меня подвигов выживания. Мой отец, Сергей Игоревич Воронцов, владелец крупной строительной компании. Правда, вся эта красота базируется в Сочи, хоть стройки у них по всей России. Мама — Анна Андреевна Воронцова — хозяйка сети салонов красоты с гордым названием Vorontsova Luxe. Тоже в Сочи. Родители у меня, в общем-то, классные, души во мне не чают, но в Москву отпустили меня с боем, с драмой, с заламыванием рук и бесконечными «ты хоть ешь там нормально?». Отец долго упирался — хотел, чтобы дочь была под боком, в тепле и под контролем. Но моя тётя, моя прекрасная, неукротимая тётя, встала грудью и отвоевала моё право на отдельную жизнь. Спасибо ей за это до небес. Люблю её дико. Она вообще потрясающая, а главное — свободная, как ветер над морем. Дизайнер, настоящий художник, колесит со своими проектами по всему миру, сегодня в Милане, завтра в Стамбуле, послезавтра где-нибудь в Барселоне. У неё есть сын, мой двоюродный брат Лёшка, но он давно взрослый, работает у папы в фирме, обзавёлся семьёй и бородой. Так что тётя — птичка абсолютно свободного полёта. И я до дрожи хочу быть похожей на неё. Жить ярко, громко, с разбегу, ни под кого не прогибаясь.