Czytaj książkę: «Совершение»

Глава 1. Любой истории положено начало

Бывает такое чувство: ты долго, мучительно ищешь ответ — и когда наконец находишь, легче не становится. Наоборот: истина ложится на плечи дополнительной тяжестью, и ты вдруг понимаешь, что прежнее неведение было почти благословением.

Амбулас знал, что приближается к развязке. Слишком много сил ушло на эту дорогу: он погружался в чужие кошмары, пропускал через себя чужую боль, сражался с порождениями тьмы, которые яростно терзали души людей. Он видел их сны наяву и прочувствовал этот ужас собственной кожей. И теперь, в конце пути, ему предстояло встретиться с источником. С самим ликом тлена — тем злом, что обрекло невинных на медленное угасание. Только так можно было поставить точку.

И оно смотрело на него. Смотрело в самую душу — пристально, не мигая. И в голове Амбуласа, помимо воли, снова зазвучали те самые строки — старые, пришедшие будто из ниоткуда, но теперь обретшие пугающий смысл:

«Не мёртв я был, и жив я не был тоже;

А рассудить ты можешь и один:

и тем, ни этим быть — с чем это схоже?»

Лучезарный — город на окраине Колкого леса, на берегу Глухого моря. Своё звучное название этот захудалый городишко получил вовсе не из-за погоды, а благодаря причудливой планировке. Улица здесь была всего одна, и служила она сердцем поселения — иначе говоря, ядром. Круглая площадь, вымощенная жёлтым кирпичом, который за долгие годы затёрся и посерел. В центре площади стоял фонтан: босоногий мальчик на коленях обнимал маленькое солнце. Больше ничего на площади не было.

От ядра расходились восемь лучей. Шесть из них представляли собой ряды домов, выстроенных по единому плану. Каждый луч — три или четыре двухэтажных здания, поставленных вплотную друг к другу. Строили их из древесины колкого дерева — того самого, из которого, собственно, и состоял лес. На первом этаже любого дома располагались холл, кухня и две уборные, на втором — семь комнат. Номер комнаты соответствовал числу кроватей, что в ней находились. Над каждой кроватью висела дощечка в форме солнца с одной и той же надписью: «И не будут хмурыми ваши сны».

Главным лучом служил Губернаторский дом — единственное здание, целиком выполненное из мрамора. Над крыльцом висел герб городка: всё то же солнце в руках босоногого мальчика. Само строение ничего особенного собой не представляло: обыкновенная одноэтажная коробка с несколькими колоннами, подпирающими крышу, да широкая чёрная дверь с ковриком у входа. Выделялась разве что синяя остроконечная крыша — и окна с синими рамами, открывавшие обширный вид на площадь и на въезд в город. Этот въезд и был последним, восьмым лучом. Он упирался в развилку: правая дорога выводила прочь из Лучезарного, левая делала полукруг и возвращалась обратно на ту же колею.

Местные жители называли Лучезарный не иначе как «Город небылиц». Во-первых, вопреки солнечному названию, над площадью с самого дня её закладки нависло хмурое небо. Летом и осенью оно казалось серым, зимой и весной — мутно-синим. Дождь шёл редко, но глобальный дефицит солнца породил другую беду: сырость и плесень. Горожане вечно ходили с мокрыми носами. По личному распоряжению Губернатора каждому жителю на неделю безвозмездно выдавали семь платков. К концу дня использованные платки следовало сдавать в плетёную корзину у подножия крыльца; к началу новой недели в корзине уже лежали чистые.

Во-вторых, никто не имел ни малейшего представления, на какие средства город вообще существует. В Лучезарном царила безработица. Это оставалось загадкой. Одни говорили, будто у Губернатора безграничные запасы золота, другие уверяли, что он нанимает охотников, те ловят единорогов, сцеживают молоко и продают за пределы города. Но дальше слухов дело не шло.

Каждое утро в город въезжала карета с припасами на день. Чаще всего — хлеб двух сортов, вода, мешочек картофеля, скудный выбор овощей; рыба появлялась редко. Поэтому почти все жители Лучезарного поневоле были вегетарианцами.

Особенно ценились книги. Только они и служили развлечением, а заодно — редким поводом хоть что-нибудь обсудить друг с другом. Но со временем каждый прочёл всё, до чего сумел дотянуться, и поводы для разговоров иссякли.

Имелась в Лучезарном и школа — небольшое одноэтажное здание в третьем луче, которое отапливали хуже прочих, отчего дети с сентября по май сидели на уроках в верхней одежде. Учителей было двое: пожилая вдова бывшего счетовода, преподававшая чтение, письмо и арифметику, и отставной солдат, который вёл что-то вроде географии с историей — то есть рассказывал всё, что помнил из своих походов, щедро приправляя факты выдумками. Образование в Лучезарном считалось делом сугубо добровольным: хочешь — ходи, не хочешь — никто не заставит. Большинство родителей отправляли детей в школу лишь затем, чтобы те не путались под ногами в бесконечно долгие дни. Чему-то они, впрочем, всё же учились — по крайней мере, читать и считать умел почти каждый. А большего в Лучезарном и не требовалось.

Лишь один-единственный день в году заставлял горожан выбраться из домов и собраться на площади. Лишь в этот день над Лучезарным сияло солнце. Торжественный праздник — День Восхода. На площади играла музыка, развешивали флажки и чистые плакаты: каждый желающий мог нарисовать на них солнышко. После праздника плакаты сжигали. В День Восхода в город завозили эль или ром, детям — содовую. Вокруг фонтана полукругом расставляли столы с угощениями; больше всего ребятня любила мармелад и шоколадные яйца.

На празднике существовала одна любопытная игра. Жители делились на две команды. Первая становилась в круг и, крепко взявшись за руки, плотно прижималась друг к другу — это был солнечный свет. Их задача — держать оборону. Вторая команда старалась прорваться внутрь круга — они изображали тучи. Раунд длился минуту. Побеждал тот, кто выполнял задачу.

Сами же обитатели Лучезарного — люди, которые одновременно и радуются, и печалятся от одного и того же факта. Все безработны, и это их забавляло. Но та же причина их и угнетала: им попросту нечем заняться. Многие читали, кто-то воспитывал детей, играл с ними. Старики вязали, вышивали, писали мемуары. Всякому это приедалось, но от безысходности все продолжали делать одно и то же изо дня в день. Любой разумный горожанин хоть раз да задумывался: «Почему бы не заняться чем-то полезным? Земледелием, строительством?» Но никто так и не осмелился воплотить эти мысли в жизнь.

Было одно исключение — бабушка Лоис. В семьдесят пять лет с хвостиком она первой отважилась нарушить однообразие. Однажды выбралась из своей комнаты под номером два, обошла город, насобирала палочек, оградила ими крохотный участок земли и рассеяла немного зёрнышек. Через неделю бабушка Лоис умерла, а в её саду выросли сорняки.

Если взглянуть на жителей с точки зрения социологии, их общество можно назвать диким. Не по поведению, а по отчуждённости. Все сидели запершись — поодиночке или семьями. При встрече здоровались, но редко кто останавливался переброситься новостями. Дети ещё могли часок-другой порезвиться в холле, старики — сыграть партию в шахматы, но не более.

Именно поэтому Лучезарный казался пустынным и хмурым: на улицах тишина, площадь пуста. Народ собирался лишь при прибытии повозки с продуктами или в День Восхода. В остальное время — глушь.

Следует сказать несколько слов о Губернаторе. Прэсез Урбэм — в дальнейшем будем звать его либо Губернатором, либо господином Урбэмом.

Сын управляющего прибыльным трактиром, он с детства впитывал науку менеджмента — наблюдал, как отец ведёт дела, как договаривается с поставщиками, как угождает гостям. К семнадцати годам юный Урбэм уже управлял пятью заведениями в трёх городах. В тридцать его поставили мэром в прибрежном городишке, а к тридцати семи предложили воздвигнуть собственный город — с нуля, на голой земле. В те годы он искренне верил, что это дело приведёт его к свету. Землю выделили далеко от цивилизации, но Урбэм видел в этом плюс: город расстроится, охватит огромную территорию и со временем станет центром высокотехнологичного мира. Он дал ему солнечное название, и оно же легло в основу планировки — восемь лучей, расходящихся от круглой площади. Всё это делалось с надеждой на большое будущее.

Но солнце скрылось за тучами — и в прямом, и в переносном смысле. Проект не взлетел. Инвесторы отвернулись. Дороги размыло, строительство затормозилось, а потом и вовсе встало. Урбэм остался один — в мрачном городишке, который медленно, но верно зарастал плесенью. Он растолстел, разжирел, надежды растерял. Однако неудачником себя не считал. Он — хозяин города. Пусть население не растёт, но хотя бы держится на одном уровне. Да, горожане не блещут радостью, но и не жалуются. Есть крыша над головой, еда на столе, тёплый очаг. Чего ещё желать? Такова была политика Урбэма — политика сытого болота.

Но судьба распорядилась иначе, и на сонный городок свалилась напасть. Проклятье.

***

Началось всё в тот день, когда в Лучезарный въехали сразу две кареты. Первая — привычная, крытая выцветшим брезентом, доверху набитая мешками с мукой, корзинами овощей и бидонами с козьим молоком, — её ждали. Вторая — лакированная, с посеребрёнными ручками дверей, — вызвала недоумение. Таких в Лучезарном видели через чур редко.

Народ уже обступил повозку с продуктами, когда дверца второй кареты распахнулась, и на мокрую брусчатку площади ступил молодой человек. Высокий — на голову выше любого из собравшихся. Он не спеша выпрямился, расправил плечи и огляделся — так, будто приехал не в захудалый городишко на краю света, а в столичный особняк.

Одет он был с той неброской, но безупречной элегантностью, какая выдаёт в человеке достаток и воспитание, но не выставляет их напоказ. Длинное шерстяное пальто — чёрное, почти до колен, с рядом посеребрённых пуговиц, тускло блеснувших в сером свете, — подчёркивало его стройность. Из-под пальто выглядывал серый вязаный шарф, небрежно, но уютно обмотанный вокруг шеи. Под пальто — простая тёмная рубаха и жилет; зауженные тёмно-серые брюки, старательно начищенные чёрные туфли, тонкие кожаные перчатки на руках. Ни одной лишней детали, ни одной складки — всё сидело как влитое.

Лицо — длинное, худое, с широкими скулами и заострённым прямым носом. Большие синие глаза смотрели на толпу с холодной пристальностью, в них не было ни страха, ни растерянности, ни любопытства — только сосредоточенность. Умеренно пухлые губы тронула спокойная, едва заметная улыбка — и в ней читалась уверенность человека, который точно знает, зачем он здесь. Волосы, чёрные, как беззвёздная ночь, были стянуты в короткий хвост, открывая высокий лоб и твёрдую линию челюсти.

Он постоял, огляделся. Толпа замерла. Никто за столь долгое время не приезжал в Лучезарный отдельной каретой. На минуту воцарилась тишина — только ветер гудел в водосточных трубах да капли дождя барабанили по брезенту продуктовой повозки.

Первым её нарушил сам приезжий:

— Амбулас Интенегри! Ударение на второй слог! — произнёс он громко, с расстановкой, выговаривая каждое слово с педантичной чёткостью. — Я прибыл по поручению вашего Губернатора. Где я могу его найти?

В толпе зашушукались. Кто-то выкрикнул: «Такого у нас нет!», кто-то засмеялся. Но тут люди начали расступаться, и сквозь образовавшийся проход, придерживая съезжающую набок бабочку, выбежал полный мужчина в сером смокинге.

— Я! Господин Интенегри! Я — Губернатор! — воскликнул он, проглатывая от одышки слоги. — Прошу простить за задержку, не успел к прибытию, дела, знаете ли, бумаги, отчёты...

— Ударение на второй слог, — поправил гость. — ИнтЕнегри. Итак, я прибыл в тот самый Лучезарный? Не ошибся?

— Всё верно, всё верно! — Урбэм попытался забрать чемодан, но гость держал багаж крепко. — Дорога вас не утомила? Не желаете ли малинового чаю? У меня как раз есть варенье — пальчики оближешь, жена покойного булочника варила...

— Ближе к делу, Губернатор. Мне нельзя задерживаться. Кстати, как вас по имени?

— Урбэм. Прэсез Урбэм. — Он слегка улыбнулся и отчего-то добавил: — Ударение на первый слог.

Гость ответил холодным взглядом. Улыбка сползла с лица Губернатора.

— Что ж, пойдёмте, — засуетился он. — Нечего под дождём мокнуть. Прошу за мной.

Они подошли к двери мраморного здания. Урбэм приоткрыл её и пропустил Амбуласа вперёд, а сам, прежде чем войти, обернулся и хриплым голосом прикрикнул на толпу, которая всё ещё не желала расходиться:

— А ну разбежались по делам! Нечего тут! Площадь протираете! Представление окончено!

Жители пожали плечами, зашевелились и вскоре скрылись по домам. Дел на улице у них и правда больше не было.

***

Внутри, в главном кабинете, вдоль стен высились шкафы — старые, тёмного дерева, с резными карнизами и стеклянными дверцами, до отказа забитые книгами. Книги были повсюду: не только на полках, но и на подоконнике, на полу, стопками на стульях. Пахло пылью, бумагой, воском и чем-то терпким — не то трубочным табаком, не то сушёными травами. Посреди комнаты стоял массивный дубовый стол, заваленный бумагами, картами, журналами; тут же ютились бронзовая чернильница в форме льва и печатка-ножичек. Над столом висела карта города — пожелтевшая, с загнутыми углами, исчерченная пометками, смысл которых, вероятно, понимал только сам хозяин.

У дальней стены, напротив входа, возвышался камин из белого камня — единственная по-настоящему дорогая вещь в этом кабинете. Сейчас в нём лениво догорали несколько поленьев, отбрасывая на стены дрожащие оранжевые отсветы. Перед камином, на вытертом до блеска ковре, стояли два дубовых кресла с красной вельветовой обшивкой. Чуть поодаль, у стены, притулился старый, видавший виды диван — длинный, обтянутый потёртой коричневой кожей, с просевшими пружинами и парой подушек, на которых ещё виднелись следы чьей-то головы. Урбэм частенько дремал на нём после затянувшихся бумажных дел, а то и вовсе оставался на ночь, когда идти домой было лень. В одно из кресел Губернатор и усадил гостя, сам же остался стоять — то ли из вежливости, то ли от нервного возбуждения, не позволявшего усидеть на месте.

— Видите ли, господин Интенегри… — начал он, нервно перебирая пальцами. — Я приглашал четверых. Лучших врачей. Они, несмотря на расстояние, не поленились приехать. Я щедро заплатил за дорогу, предоставил жильё, кормил их — всё как полагается.

— И?

— И ничего! — Урбэм всплеснул руками. — Сначала я думал — лихорадка. Простая, сезонная. Ну, бывает: люди кашляют, температурят, лежат пластом. Но здесь... Здесь другое. Никто из них не смог поставить диагноз. Понимаете? Ни один! Четыре врача — и ни одного диагноза! Один, самый молодой, всё твердил про «каталепсию» и «нервное истощение». Другой прописал травяные припарки. Третий и вовсе руками развёл — сказал, такое только в учебниках по психиатрии описывают, да и то в главе про массовые галлюцинации. А четвёртый... — Урбэм перешёл на шёпот, — четвёртый, когда убедился, что помочь не в силах, отвёл меня в сторону и сказал: «Обратитесь к господину Интенегри. Только он сможет». И я немедленно написал письмо. Тем же вечером.

Всё это время Губернатор стоял у камина, не сводя глаз с гостя. Амбулас же смотрел на угасающее пламя.

— Ах, чудеса! — продолжал Урбэм, вновь оживляясь. — Вы прибыли так скоро! Я думал, письмо идёт неделю, потом ещё неделю вы будете собираться... А вы — раз! — и уже здесь. Но, увы, пока я ждал, мы уже свезли на кладбище троих. Троих, господин Интенегри. Двух стариков и одну молодую женщину.

— Симптомы, — медленно, почти не разжимая губ, произнёс Амбулас.

— Что, простите?

— Симптомы, — повторил он, впервые оторвав взгляд от огня и посмотрев прямо на Губернатора. — Какие именно.

— А! Симптомы... Сейчас, погодите. — Урбэм подбежал к столу посреди комнаты, выдвинул тумбу и достал аккуратно сложенный листок. — Вот, один из врачей оставил записи. Велел передать тому, кто возьмётся за лечение. Я, признаться, сам чуть не поседел, пока читал.

Он протянул листок гостю. Амбулас развернул его и пробежал глазами по строчкам. Почерк был нервный, торопливый — врач явно писал в растерянности, если не в страхе:

«Дыхание заглушенное, едва уловимое — будто пациент дышит сквозь толщу воды. Частота сердцебиения ниже нормы почти вдвое, однако ритм ровный, что исключает сердечную патологию. Зрачки полностью покрыли радужку — глаза кажутся абсолютно чёрными, реакция на свет отсутствует. Температура больных держится в пределах тридцати семи — тридцати восьми градусов, но жара нет, тело холодное на ощупь, как у человека, проведшего ночь на морозе. Состояние схоже на кому, однако комой не является: мозг активен, более того — активность неравномерна, хаотична, словно пациент видит сны наяву. Природа заболевания не установлена. Медицина здесь бессильна. Ищите знахарей, травников, кого угодно — только не врачей».

Внизу — подпись, размашистая, с кляксой, будто перо выпало из рук.

Амбулас тяжело вздохнул, свернул листок и убрал во внутренний карман пальто. Положил руки на колени и замер, глядя перед собой. Это молчание продлилось не больше трёх минут. Губернатор не посмел его нарушить.

— Сколько больных? — резко спросил Амбулас, поднимаясь с кресла и впиваясь взглядом в Урбэма.

— На данный момент — четверо, господин Интенегри. — Губернатор шагнул к нему, заламывая руки. — Вы ведь уже предположили? Да? Вы поняли, что это? Только не говорите, что не знаете! Прошу вас! Я заплачу любые деньги, я...

— Нельзя медлить. — Гость взял чемодан. — Ведите меня сейчас же в дом к первому больному. И захватите журнал. Будете записывать за мной каждое слово и каждое действие. На счету каждая минута. Идёмте.

— Да-да, конечно, сию минуту! — Урбэм заметался по кабинету, хватая то журнал, то чернильницу, то какую-то папку. — Журнал... журнал... А, вот он! Чернила! Где мои чернила? А, вот. Перо. Так, я готов. Ведите! То есть... я веду. Сюда, прошу за мной.

Он распахнул дверь и, пропуская гостя вперёд, нервно хихикнул:

— Знаете, господин Интенегри, когда я закладывал этот город, я и представить не мог, что однажды мне придётся умолять незнакомца спасти моих людей от проклятья. А вот ведь как вышло. Странная штука — жизнь.

Глава 2. Под кровавым небом, под раскаты грома

Над городом нависла тяжёлая, взбухшая туча — из тех, что собираются часами, а потом разом обрушивают на землю всю скопившуюся влагу. Первые капли ударили по крышам робко, словно пробуя черепицу на вкус, но уже через мгновение хлынул ливень — сплошной стеной, колючей, неумолимой. Вода забарабанила по стёклам с такой силой, что задребезжали рамы, застучала по крышам, заскрипела калитка под резкими порывами ветра. Дождь то усиливался, захлёстывая улицы ледяными потоками, то вдруг стихал до редкой мороси, то и вовсе замолкал на несколько секунд — чтобы с новой яростью обрушиться на город.

По мокрым, блестящим в тусклом свете фонарей улицам торопливо шагали двое. Тот, что покрупнее, то и дело спотыкался на скользкой брусчатке, неуклюже взмахивал руками, хватался за шляпу и тихо, но с чувством бранился себе под нос. Второй двигался бесшумно, держась почти вплотную к теням, — высокий, собранный, с холодным, ничего не выражающим лицом. Казалось, сама стихия обтекает его стороной: плащ на нём был тёмен, как сажа, и дождь скатывался с него крупными каплями, не оставляя следа.

— Ну и погодка, — пропыхтел Урбэм, перепрыгивая лужу и едва не растянувшись на мостовой. — Вы как, господин Интенегри, держитесь? Я тут, признаться, уже промок до нитки. У вас там, в столице, такая же мерзость творится или только нас, грешных, поливает?

Амбулас не ответил. Он шёл, не сбавляя шага, лишь чуть приподнял воротник пальто.

Нужный дом стоял во второй ветви справа, самый первый — ничем не примечательный, такой же серый и приземистый, как и все остальные. Дверь, поддавшись с протяжным скрипом, звякнула колокольчиком, и оба вошли внутрь.

Комната, вмещавшая и прихожую, и кухню, оказалась низкой, пустой, без перегородок. Света здесь почти не было — только одинокая свеча на столе то уныло вспыхивала, то почти угасала, заставляя тени по углам то сжиматься, то расти, то корчиться в безмолвной пляске. На ближней стене сиротливо висела изорванная куртка, в углу валялась груда тряпья, возле тёмного зева давно не топленного камина громоздились два больших горшка. Пахло сыростью, плесенью и чем-то кисловатым — не то прокисшим молоком, не то застарелой болезнью. Внутри дом казался ещё печальнее, чем снаружи.

— Хозяева! — прохрипел Урбэм, отдуваясь и отирая мокрое лицо мятым платком. — Есть кто живой? Принимайте гостей!

Наверху заскрипел пол — протяжно, жалобно, — и через минуту по лестнице, держась за перила, спустилась взрослая женщина. Амбулас сразу обратил внимание на её глаза — большие, блестящие, с такими глубокими синяками, будто она не спала целую вечность. Женщина была чересчур худа, вены на руках вздувались жгутами, волосы, давно не знавшие гребня, висели спутанными белоснежными прядями. Во взгляде её смешивались две крайности: беспредельное, иссушающее горе и робкая, едва забрезжившая надежда — та самая, что заставляет людей хвататься за соломинку.

— Амбулас Интенегри, — коротко представился молодой человек, чуть склонив голову.

— Иззи Темингол, — пролепетала она, ломая пальцы. Голос её был тих и надтреснут, как осенний лёд. — Вы пришли помочь? Вы тот самый господин, что приехал утром? Мне говорили... мне говорили, что вы можете. Не зря мне сегодня приснился этот сон... Я видела вас! Вы стояли на площади, и вокруг вас был свет. Солнечный свет. Вы спасёте её? Спасёте мою доченьку? Она увядает... — Голос её сорвался на всхлип. — Она заболела восемь дней назад. Слегла вечером — просто от усталости, я думала, отоспится — и больше не разомкнула очей. Неделю и день! Вы понимаете? Неделю и день она лежит, не шевелится, не говорит, только дышит едва-едва...

— Так, седая, хорош причитать! — гаркнул Урбэм, хотя в его голосе сквозила скорее неловкость, чем настоящая грубость. — Слезами горю не поможешь. Веди давай, показывай.

Поднялись наверх по узкой лестнице, ступени которой жалобно поскрипывали под каждым шагом. Дверь комнаты под номером один отворилась, и взорам предстала кровать — простая, деревянная, с выцветшим покрывалом. На ней лежала молодая белокурая девушка лет семнадцати-восемнадцати. Длинные светлые волосы разметались по подушке, кожа была тусклой, почти серой — цвета речного тумана. Губы посерели, потрескались. С первого взгляда трудно было сказать, жива ли она ещё, но слабое дыхание, едва приподнимавшее грудь, всё же угадывалось. Девушка лежала на спине, руки вытянуты вдоль тела — неподвижная, как изваяние. Из-под одеяла выглядывала голая стопа. Мать поспешно заправила её обратно, словно стыдясь этой беспомощной наготы.

— Держите, Губернатор, — Амбулас извлёк из чемодана толстый журнал в кожаном переплёте и протянул его Урбэму. — Как договаривались: записываете всё, что я говорю и делаю. Не упускайте мелочей. Если я чихну — запишите. Если свеча погаснет — запишите.

— Понял, понял, — закивал Урбэм, прижимая журнал к груди. — Всё записывать. Каждую мелочь.

Он придвинул ближайший табурет к кровати и сел. Губернатор встал рядом, раскрыв журнал на первой странице. Мать застыла в проходе, прижав ладони к губам, — ни жива ни мертва.

— Возраст? — бросил Амбулас через плечо.

— Восемнадцать... — выдохнула женщина. — Совсем недавно исполнилось. Мы даже отпраздновать толком не успели... так, пирог испекли.

— Записывайте, Губернатор, чего ждёте? Каждую мелочь! Восемнадцать лет, женский пол, дата заболевания — восемь дней назад.

Урбэм вздрогнул, торопливо заскрипел пером, высунув кончик языка от усердия.

Амбулас взял бледную руку девушки — тонкую, почти невесомую — и нащупал пульс. Секунда, другая, третья. Затем склонился, приложил губы к её лбу, замер, прикрыв глаза. Потом осторожно приподнял веки, вгляделся в зрачки — и на мгновение его собственные глаза сузились. Всё это заняло не больше двух минут.

— Сорок два удара в минуту. Температура выше нормы на один-два градуса. Зрачки расширены полностью, радужки не видно. Дыхание приглушённое, поверхностное, — продиктовал он бесстрастно, но пальцы его чуть крепче сжали запястье девушки. — Пульс ровный, но слабый, как нить.

Он снова раскрыл чемодан и извлёк оттуда три свечи — толстых, восковых, пахнущих мёдом и травами, — небольшой тканевый свёрток и серебряный амулет с гравированной подвеской в виде боевого топора. Металл тускло блеснул в свете одинокой свечи.

— В доме есть свободная комната? — спросил он вдруг, не оборачиваясь.

— Все заставлены кроватями... — прошептала миссис Темингол. — У нас в каждой комнате коек по числу, вы же знаете, так у всех...

— Мы можем их сдвинуть, — предложил Урбэм, захлопывая журнал. — А зачем вам, позвольте полюбопытствовать?

— Затем, что мне нужно пространство. Много пространства. — Амбулас поднялся. — Я сбегаю за мужем! — вдруг встрепенулась женщина, словно очнувшись от сна. — Он у соседей, поможет с кроватями, он сильный...

И выскользнула прочь. Через несколько секунд внизу хлопнула входная дверь. Амбулас резко встал, вышел в коридор и принялся одну за другой дёргать двери. Третья и пятая комнаты оказались заперты — видимо, там кто-то был из жильцов. Остальные пустовали. Молодой человек остановился у комнаты номер шесть.

— Нет времени ждать. Помогите сдвинуть кровати, нужно место.

— Что вы хотите сделать, господин Интенегри? — Урбэм нервно облизнул губы, переводя взгляд с Амбуласа на кровати и обратно. — Вы точно знаете, что делать? Я, конечно, верю, но...

Амбулас метнул в него такой взгляд, что Губернатор осёкся на полуслове.

— Вы собираетесь мне помогать или будете стоять и задавать вопросы?

— Помогать! Разумеется, помогать! — Урбэм торопливо отложил журнал на подоконник и взялся за спинку ближайшей кровати. — Вот, уже помогаю. Тяжёлая, зараза...

Тяжёлые доски цельного дерева, пропитанные сыростью, нехотя заскрежетали по полу. Матрасы скидывали в угол, и вскоре оба взмокли — особенно Губернатор, с которого пот катился градом. Амбулас за весь процесс не издал ни звука — только желваки ходили на скулах да дыхание стало чуть тяжелее. Управились минут за пять. Затем молодой человек принялся стыковать матрасы, образуя широкую мягкую площадку, и, закончив, быстро вышел в комнату пациентки.

Стянул одеяло. Перед ним предстало обнажённое, бездыханное тело — белое, как мрамор, с проступающей сеткой синеватых вен. Амбулас на мгновение отвёл взгляд, шумно выдохнул и заставил себя смотреть снова. Всё туловище было покрыто кровоизлияниями и кровоподтёками — багровыми, лиловыми, желтеющими по краям. Что-то убивало её изнутри — медленно, жестоко, неотвратимо. Он бережно, как ребёнка, поднял девушку на руки и понёс в приготовленную комнату.

— Батюшки! — выдохнул Урбэм, посторонившись и едва не выронив журнал. — Да она же... у неё же...

— Записывайте, — оборвал его Амбулас. — Множественные гематомы неизвестного происхождения. Кожа бледная, тургор снижен.

Он опустил мученицу на матрасы, поправил её голову, расправил волосы — длинные, спутанные, но всё ещё хранившие остатки золотистого блеска. Затем расставил три свечи: одну у изголовья, две другие — у локтей с обеих сторон. Сбегал в комнату под номером один и вернулся с небольшим бронзовым кубком.

— Заполните водой. Чистой. Из колодца, не из бочки.

Губернатор беспрекословно повиновался и выбежал в коридор, грохоча каблуками. Амбулас тем временем поджёг фитили свечей — огоньки заплясали, вытягиваясь в тонкие жёлтые лепестки, — натянул на шею амулет и опустился на колени. Взял девушку за руку — осторожно, словно фарфоровую, — и зашептал слова на незнакомом языке, ритмичные и тягучие, будто древнее заклинание. Свечи горели ровно, не мигая, хотя в комнате гулял сквозняк.

— Эл номе ган го ретте. Эл номе ган го ретте. Эл номе ган го ретте повус...

Вернулся запыхавшийся Урбэм с полным кубком — вода плескалась через край, оставляя на полу мокрые дорожки. Амбулас протянул руку, не прерывая шёпота. Губернатор подал чашу, перекрестился и снова схватился за журнал.

Амбулас развернул тканевый свёрток. Внутри лежал кинжал — длинный, узкий, с клинком, который в свете свечей казался не серебряным, а почти жидким, будто струйка ртути. Он снова взял руку девушки, кольнул кончик пальца — та не пошевелилась, — подставил кубок и выдавил пять капель крови. Капли одна за другой упали в воду, распускаясь алыми облачками.

— Ло вонгу та повус. Ло вонгу та повус... — зашептал он, мерно покачивая чашу. Голос его звучал глухо, монотонно, и Урбэму на мгновение показалось, что свечи вспыхнули ярче.

Губернатор глядел на всё это с широко раскрытыми глазами. Ничего подобного он прежде не видел. Слышать о таком — слышал: вполголоса, от дальней родственницы, которая верила в сглазы и порчи. Но видеть... Это пугало и завораживало одновременно. Он стоял, боясь шелохнуться, и только перо предательски подрагивало в пальцах, вычерчивая на бумаге неровные строчки.

Амбулас поднёс кубок к губам и сделал несколько глубоких глотков. Поставил чашу на пол — и вдруг его глаза закатились, тело обмякло, и он повалился на бок, опрокинув кубок. Вода растеклась по доскам тёмной лужей.

— Ужас какой! — взвизгнул Губернатор, бросаясь к нему и падая на колени прямо в лужу. — Господин Интенегри! Вы меня слышите? Так и должно быть? Это часть обряда? Вы дышите? Дышите вроде... Значит, всё верно. Ведь верно? Верно, господин Интенегри? Да ответьте же хоть что-нибудь!

Но ответа ждать не приходилось. Душа Амбуласа покинула тело и устремилась в иные пределы — туда, где кровавое небо отражалось в лавовых озёрах, а из непроглядной тьмы уже доносился хриплый крик ворона.

***

Ад — это печь неугасимого огня. Место вечного наказания, где жертвы мучаются телесно и духовно в соответствии со своей греховной природой, совершёнными грехами и количеством отвергнутого ими света. Ад — это место, где нет Божьего милосердия, где Божий гнев изливается всепоглощающим пламенем, а люди вечно живут в мучении со своими неудовлетворёнными страстями.

В Евангелии от Матфея Господь говорит о суде: «Изыдут Ангелы и отделят злых из среды праведных, и ввергнут их в печь огненную: там будет плач и скрежет зубов».

«Огненная печь» — так можно было описать то, куда попала душа Амбуласа. Но он прекрасно знал: перед ним не царство вечных страданий. Ад вечен и будет всегда. А то, где он очутился сейчас, — не более чем захваченный злом разум девушки, нуждавшейся в помощи. Её душа, охваченная огнём, который следовало потушить. Болезнь, которую он обязан вылечить.