Czytaj książkę: «Сказание о Ямата Кагура»

Глава 1. Усадьба великого Кадзема

Меня зовут Хотару. Я живу в городе Сакурагава. Рядом с моим домом цветет сакура. Цветы падают в воду, — искусственный пруд. В нашем доме увлекаются «тююэей», — садовым искусством. Крестьяне терпеливо садят семена, строят мосты, роют водоёмы. Гнут спины ради красивой картинки.

Корни сакуры прогнили, но этого никто не видит. Над землёй, словно Солнце, сияют лепестки прекрасных цветов. Даже мне не устоять перед их магией.

Мой брат Синсуке говорит мне, что я «фуганай» — никчёмный человек. Он винит меня в том, что я не могу составить славу семейной фамилии Кадзема. Это род смелых воинов, прославивших свое имя в битве с известным демоном Кагуро Ямата.

Сто лет назад, когда страной правили наши деды и бабушки, жил Он — Кагура Ямата. Это чудовище могло принимать любой облик, от ужасного змея толщиной в стену дома до хрупкой девушки, чье лицо западало в сердце, как стрела, да так и оставалось, медленно убивая своего хозяина. Никто из ныне живущих и мертвых не знает, как на самом деле выглядит этот загадочный монстр. Говорили, что Кагуро Ямата вышел из самой черной и низменной души человека, который прогнил до самых костей. Моя бабушка Хикари рассказывала, мне, неразумному ребенку, что Ямата радуется, когда человек совершает плохое дело. В это момент Он вспоминает, каким сам был когда-то, до мира теней.

— Хотару!

Я оглядываюсь и вижу злое выражение лица своего брата.

— Хотару! Почему ты сидишь сложа руки? Разве ты не помнишь, какой сегодня день? Иди на кухню и помогай во всем, о чем тебя попросят.

Сегодня тот самый день. День фестиваля Солнца в честь победы над Кагура Ямата. Как клан Дайме мы должны приготовить лучшее угощение для сегуна и стражников.

Выхожу во двор, где стоят нетронутые мешки риса. Вчера Дзиро не донёс их до кухни, потому что болеет «какке». Он плохо ест и весь бледный. Семьи крестьян не могут позволить себе хороший рис. Они платят налоги дворянам.

Беру мешок и еле тащу до кухни. Ох-х-х! Какой же тяжёлый! Что сказать брату, чтобы не понял отсутствие одного из крестьян?

Наша усадьба больше похожа на крепость. Огромные ворота закрывают нас от мира, стена разошлась черной полосой по всему саду. Череда ступенек из плоских каменных плит тянется до главного входа в дом. Я знаю: это не роскошь, это необходимость поддерживать свой титул среди феодалов. Чем богаче усадьба, тем ниже поклоны со всех сторон.

Больше всего я люблю огород. Там красуются молодые саженцы огурцов, лука и шпината. Особенно ценится «дайкон»- гигантская белая редька, очень питательная, такой, можно наесться до отвала.

Сосны и кедры разошлись стеной вдоль скромного домика слуг. Дальше — конюшня и амбар. Домик для купания. М-м-м! Горячая ванная Офуро. Помню, деревянный настил для обливания водой, запах бобов маши (мыло). Все это наводит на меня тоску. Когда-то и я была вхожа в это священное место. А теперь таскаю мешки наряду с прислугой.

Ну, ничего! Уже пришли! Кухня — это домик с каменными стенами. Где как не здесь гореть огню? С облегчением бросаю мешок риса. Грею руки у большой печки, чтобы снять боль. Все-таки осень уже чувствуется.

— Хотару! Уже на работе? Ни свет ни заря?

Вижу радостное доброе лицо О- Мицу. Она разделывает большущую макрель. Та выпучила глаза, словно еще живая.

— Ай-яй-яй! Господин Синсуке совсем тебя не жалеет.

Извиняюще улыбаюсь. За все. За мою нелепость. Невозможность быть на равне ни с братом, ни с О-Мацу. Люблю эту женщину. Она добрая простая. До нас прозибавшая на улице. Я кое-как уговорила брата взять ее к нам.

— Хироши еще не пришел?

Спрашивает Юкимиро, воин, сражавшихся вместе с моим отцом против Ямато Кагуро.

Я опускаю глаза и качаю головой. Юкимура хмурится. Большие мясистые руки складываются в крест.

— Хотару, тебе лишь бы змею на шее пригреть! Опять этот парень отлынивает. Раз пришла, не стой столбом! Мне нужен рис для готовки роллов.

Спохватываюсь и бросаюсь на улицу. Юкимуро и другие папины друзья готовят только сложные блюда вроде рыбы Фуги, лапши Собы ручной работы или роллов. Черновая работа достается нам.

Когда с мешками покончено, падаю на скамейку и перевожу дух. Интересно, как живется воину? Больше свободы?

Нет, не думаю. Сенсуке тоже подчиняется. Как дайме он несет личную ответственность перед сегуном за многое. Например, ежегодно финансирует и охраняет заставы на главных дорогах, ведущих к замку сегуна. Это в целях безопасности «каммури» (головной убор японской аристократии). Мой брат задерживает воров и разбойников, а так же оружие, которое может попасть в руки изменников — ронинов, взбунтовавшихся против правительства. По мимо этого он так же заботится об обеспечении почтовых станций, чтобы связь между сердцем страны и его городами не прерывалась. Ежегодно мы поставляем по 100 лошадей для чиновников сегуна! За лодочные переправы платим тоже мы. И я уже не говорю о том, что только день назад Сенсуке отослал примерно 300 000 рабочих, готовых трудиться день и ночь, ремонтируя водные каналы столицы.

Да, жизнь дайме тяжела. Но это всё-таки хоть какой-то ранг в обществе. А у меня, бедной пустышке Хотару, нет и этого. Папа намеренно скрыл от сёгуна факт моего существования, чтобы защитить меня от закона «Санкин Котай»

(заложничество). Несколько лет назад страна пережила страшное мятежное время. Каждый второй дайме подозревался в измене. Тогда сегун ввел новое правило. Родственников подозреваемого феодала брали в заложники и использовали как рычаги управления лордом. Что оставалось владельцу земель? Сдаться. Или пойти против своих. Многие сдавались. А многие поступили так, как мой отец.

Время прошло. Война изменила людей. Сделала их сердца более мягкими, а умы открытыми к состраданию. Но факт о моем рождении так и остался скрыт. После смерти отца я навсегда потеряла надежду вернуть себе «свое». Право быть собой. Каждый день мне приходиться носить одежду служанки, и жить, как бы извиняясь за то, что живу. Брату нет дела до меня, и я могу его понять. Чем я могла бы быть полезна в качестве самурая? Мечь в руках держать не умею, даже упражнения с «ногинатой» (женское оружие) даётся мне туго. Заявить о себе, означает сказать: «Вот она я, тупица Хотару!» Покойный отец не заслуживает такого позора.

Голос Тэнгоку приводит меня в чувства.

— Не мешай! Ты знаешь, тебе доверили самую простую работу, с которой и дурак справиться. Мне бы хватило всего 5 минут, чтобы раскидать все эти мешки по кухне.

Тэнгоку — женщина-самурай, ровесница моего брата, отличный стрелок, хорошо владеет мечом, но, на мой взгляд, имеет невыносимый характер.

— Что мне делать?

— Не мешаться. Иди в город съешь какое-нибудь моти.

Послушно отправляюсь в путь. Наша усадьба находится в призамковой части самого сёгуна — главного феодала Японии, который фактически управляет страной. У нас в городе повсюду рвы и водные каналы. Раньше это служило защитой от Кагуро и других врагов. Сейчас красивое напоминание о ценности мирных дней.

Глава 2. Ронин Рютаро

Дома крестьян, в отличие от дворянских усадеб, близко расположены к друг другу, липнут и оставляют между собой маленькие проемы — кварталы бедности.

Резиденция сегуна выглядит как огромная башня, красующаяся над остальными шляпками крыш.

На большой площади расположен базар — суп из звуков, запахов и людей самой разной масти, от дворян до попрошаек с протянутой рукой. Идеальное место, чтобы потеряться в толпе и забыть свое горе. Бедняк может представь себя здесь богачом, слуга — свободным, дворянин — правым, а чужой — своим. Пока никто не видит, ты свободен.

Я беру рисовую лепешку, плачу за нее 360 мон. Вкусно. Еще горячая. Иду по улице. Все бы хорошо, но спиной чувствую на себе пристальный взгляд. Оборачиваюсь.

Вижу перед собой человека, от которого кровь стынет в жилах. Это ронин. Причем не кто-то, а Рютаро. Тот самый, который хорошо был знаком с моим отцом.

В последний раз я видела их вместе за ужином в честь совершеннолетия Сенсуке. Во время визита отец велел мне не выходить из домика служанок, ведь даже никудышная дочь самурая легко бы выдала себя по манере сидеть в позе «сейдза» (на коленях), белой коже и ровной спине. Тогда, когда остальные самураи в мерах безопасности отзывали своих дочерей в глухие монастыри, мой папа не смог решиться обречь меня на такое прозябание. Наверное, он питал ко мне особую привязанность. Может, я напоминала ему мою мать, бесславно погибшую, защищая наше поместье от ронина во время внутреннего мятежа в стране.

В тот день отец отвел мне комнату привелегированного слуги — самое удобное место. Там я неподвижно сидела, собрав под себя ноги, и вслушивалась в каждый шорох в этом крыле усадьбы. Словно испуганный заяц. Моя комната представляла собой скромное помещение в 5 татам (примерно 7 квадратных метров). Раздвижные окна были настоящей роскошью для простой служанки, но я знавала и большее. Рядом стоял низкий деревянный столик для ведения записей и подсчетов. Там фиксировались расходы риса, дров, дорого шелка и много чего, что нужно для жизни в большой усадьбе. Когда я совсем успокоилась, то услышала незнакомый мужской голос.

— Гэнин Танако Кацуро (личный военный слуга). Прошу прощения.

Раздвижная дверь с шумом отворилась, и я увидела юношу в коротком кимано и штанах хакама. На рукавах безупречно сидящего хаори я заметила древний фамильный герб самурая, которому он служил. Значит, это слуга гостившего у нас Рютаро.

Генин сел напротив меня, так же подобрав под себя ноги. Из дорожного рукава юноша вынул мечь, обернутый дорогими тканями. Положив его на татами, он стал медленно разворачивать ткань, всем видом показывая: «Это подарок от моего господина».

Наверное, Рютаро решил высказать честь моему отцу, подарив новый клинок к совершеннолетию брата. Но почему передает тайно? Не любит помпезных сцен? Открытое вручение подарка вменило бы моему отцу обязанность отплатить тем же. Прилюдно. То, что сделал Рютаро — дружеский жест соратника по мечу. Хорошо, что у моего папы есть такие друзья. Я опустила глаза и стала рассматривать клинок.

Он был прекрасен! Линия закалки выполнена в стиле «мидере-хамон» — она волнообразная, неровная, напоминает заснеженные пики далеких гор, окутанные туманом. При свете дневного солнца внутри хамона видны мириады крошечных блестящих кристаллов «ниэ», похожих на звездную пыль. Рукоять из редкого дерева обтянута белоснежной кожей гигантского ската.

Ах, сколько любопытства, гнева и зависти было тогда в моих глазах! Я так увлеклась чужим подарком, что совсем забыла, где мое место. Промелькнуло ли это в голове у гэнина? Я медленно подняла голову и …совершила роковую ошибку! Нельзя было простой служанке рассматривать лицо гэнина! Всего секунды хватило, чтобы понять: «Я кто-то больше, чем есть». Мы разошлись, но мое сердце ещё долго не переставало трепыхаться от страха. Что со мной будет, если гэнин донесет своему господину? Целый день я провела тогда в муках о том, что совершила страшную ошибку и так и не решилась рассказать об этом отцу. А брату — тем более.

Прошло много лет. Ситуация исчерпала себя. Но сейчас передо мной снова Рютаро, только совсем другой. Обозленный, голодный, уязвленный в своей гордости. Он лишился своего дайме, поместье разорилось, и воину приходиться искать новые пути жизни.

Глава 3. Смерть Дзиро

Из мрачных мыслей меня выводит голос Рютаро.

— Где твой господин?

Спрашивает ронин. Зачем ему понадобился Сенсуке? Кланяюсь, стараясь не смотреть в глаза.

— Господин готовится к фестивалю Солнца.

— Чертов мальчишка совсем позабыл друга его отца! А ведь именно я прикрывал великого Кэндзиро в схватке с силами зла. Я жертвовал ему свой доспех на ночлег, когда у самого не было за душой ни ре. И где же благодарность? Где почести? Не отводи глаз! Что ты знаешь о моем горем, малявка? Или стыдишься меня — прославленного ветерана черной войны?

Мужчина грубо хватает меня за шиворот кимоно. Насилу изворачиваюсь, бегу, что есть мочи. БУМ! БУМ! БУМ! Сердце, бьется, как бешеное. Наконец падаю на землю, обессиленная, возле какой-то сосны. Перевожу дыхание. Стоит ли донести брату о появлении незваного гостя? Нет. Только не сейчас. Сенсуке слишком занят подготовкой к фестивалю Солнца. Ему впервые доверили организацию этого праздника, что делает большую честь нашей семье. Лишние хлопоты только выбьют его из сил.

Корни Сакуры давно прогнили, но этого никто не видит. Все чествуют ее свет, изливающийся от живых лепестков. Люди спокойны в своем празднике и не думают о беде. Лишь один человек обеспокоен — тот, кому дано видеть немного больше.

Дом Дзиро ветхий и маленький, как испуганный ребёнок, извиняющийся за свою шалость. Соломенная крутая крыша, стены из крепкого бамбука. Внутри помещение с глинобитным полом, в центре — большая печь, сердце дома. Кухню и жилое помещение разделяет раздвижная перегородка – «фусума».

Мама Дзиро, О-Мацу, смотрит на меня с видом посланника бедствия. Я знаю, этот взгляд не предвещает нечего хорошего.

— Где Минору?

Спрашиваю я о главе семейства.

— В поле.

Сухо отвечает женщина. Значит, уборка рис уже началась. Подхожу к Дзиро. Он тяжело дышит. Кожа синяя, как у утопленника. Стопы и кисти рук отекли. Он не встанет к фестивалю Солнца. Что мне сказать брату? Хватаю руку крестьянина, грубую. Говорю:

— Держись.

А самой стыдно. За свою беспомощность, за неспособность чем-то помочь.Дзиро молчит. Он знает меня. Знает хорошо. Отмалчивается.

О-Мацу сурово прощается. Пора в поле. Значит, Дзиро останется один и это последний раз, когда я его вижу.

Я кланяюсь. Глубоко. До земли. Чтобы моих слез не было видно за тихой улыбкой прощания. Дзиро, пора в путь.

Уже в поместье брат неотступно терроризирует меня вопросом:

— Где тот слуга? Как его там? Дзиро?

Опускаю глаза и молчу. Разве брат поверит в смерть крестьянина?

— Хотару, тебе лишь бы змею на груди пригреть! Этот Дзиро, наверняка, схватил деньги и да бежать до следующего поместья. Скольких он же так обдурил?

- Брат, все будет сделано. Ты можешь на меня положиться.

Сенсуке смягчается. Снисходительно кивает. Беру веник. Работа во дворе - обязанность крестьян. Но поскольку одного из них нет, мне придется послужить заменой. Но сначала уборка внутри дома. Это моя любимая часть, ведь работую не одна. Мне помогают молодые молчаливые служанки О-Нацу, О- Фую, О-Хару. Изредка, когда повезет, мне удается перекинуться с ними словом, что значительно скрашивает мое одиночество. Мысленно я зовут их "мои три сестры". Они действительно заменили мне сестер, поскольку друзей в моем детстве не было. Когда полы подметены, становимся на четвереньки, зажимаем руками тряпку и бежим наперегонки по коридору. Мне нравится наблюдать за сосредоточенными лицами моих сестер во время этой работы. Кажется, они действительно часть этого дома, как стены и двери. Настолько органично и легко им поддается этот физический труд. А вот я не могу похвастать тем же. Природа наделила меня слабым телосложением: тонкие ручки и ножки свисают с неестественно продолговатого тела, лишенного всякого намека на мускулатуру. Когда и с этой частью работы покончено, приступаем к обеспыливанию стен. О-Нацу и я бережно берем пики с перьевым стержнем и, затаив дыхание, чтобы не дернуть лишний раз рукой и не порвать бумажные стены, начинаем медленно, но методично уничтожать пыль.

Когда работа окончена, кланяюсь своим сестрам и удаляюсь во двор. Там раскинулся каменный сад и прудик с карпами - мой любимый. Люблю убирать пожухлые листья в это время года. Природа кажется задумчивой, полной невыразимой тайны. Но сейчас, после стычки с Рютаро, шестое чувство подсказывает - быть беде. Мужчины-крестьяне носят воду и усердно поливают плитообразные камни в нашем декоративном саду. Все должно сиять, начищенное до блеска.

Возвращаюсь в дом. Юкимуро полирует меч. Старик медленно и методично проводит по всей длине клинка «нигуигами» (рисовой бумагой), постукивает, нанося пудру, которая светится на свету. Волшебно. Несколько капель гвоздичного масла — всё. Смертоносное оружие готово. Как же прекрасно его лезвие!

Тенгоку, лучшая лучница в наших краях, проверяет стрелы. Покрывает древко бамбука лаком уруси, наносит на наконечник несколько капель камелии.

Ее черные тяжелые волосы собраны в тугой хвост. Юбка хакама смотрится на ней отлично. Как и кимоно, подвязанное за спиной. Завидую ее силе и красоте.

Несколько самураев тренируют технику железного хвата. Юноши упорно сжимают бамбуковую палку так, что жилы на их руках выпирают, а белки глаз наливаются кровью. Глядя на такое усердие, невольно вспоминаю отца, который обучал меня искусству владения нагинатой.

Глава 4. Жестокий урок

Лето. Мне двенадцать. Я и мой отец стоим на тренировочной площадке во дворе поместья. Вокруг нас идиллия — цветут летние деревья, птицы мирно щебечут, слуги поливают камни в саду. Но в зале додзе висит немое напряжение. Руки стерты в кровь. От усталости еле стою на ногах. Дрожу, как осиновый лист на ветру. Отец сурово оглядывает меня с головы до ног, неслышно вынося вердикт: "Позор клану Кендзиро!".

— Хотару, подними свой клинок. В десятый раз сегодня говорю, оружие — это твоё лицо. Ты хочешь, чтобы тебя не во что не ставили?

Поднимаю клинок. В который раз. Дыхание сбивчиво, будто на мне висит мешок риса. Взмах! И отец делает стремительный шаг мне на встречу, со скоростью света бьет своей нагинатой по моей, мое оружие выскальзывает из рук. Снова!

— Держи крепче! Что если завтра — бой? Так и будешь стоять столбом перед нападающим?

Поднимаю оружие. Громко дышу. Вспомни, чему учил тебя отец. Шаг назад правой ногой, ногинату — вперед. Делаю замах для удара. Вот! Сейчас! Но...теряю равновесие. Проклятье! Отец даже не поднимает оружия. Просто отходит в сторону, и удар бездарно уходит в землю.

— Ты нападаешь, как пьяный крестьянин с мотыгой! Где Тай Сабаки? (уход с линии атак) Где работа бедер? Ты просто машешь палкой!

Почему отец умеет бить, даже не нанося удары? Снова собираюсь. Принимаю оборонительную позицию, выжидают, пока мужчина сделает свой ход.

Тут удары, как дождь, сыплются по моим плечам, бедрам и рукам. Закрываю глаза от боли.

— Хотару, открой глаза! Смотри опасности в лицо! Ты должна видеть, откуда наносится удар! Где блок? Почему не защищаешься? Выпрями спину!

Через силу заставляю разум снова вернутся и думать. Замечаю траекторию папиной нагинаты. Бью в цель! Да! У меня получилось! Наши мечи скрещиваются. Наконец-то! Но…какой сильный напор! Руки просто не выдерживают такого давления. Меч со скрипом соскальзывает. Получаю сильный удар в лоб от своего же оружия. Падаю на спину. Какая же я жалкая! Горячая кровь неприятным теплом разливается по лицу. Пахнет соленым металлом и еще чем-то.Когда поднимаюсь, сквозь темные пятна, которые плывут у меня перед глазами, пытаюсь разглядеть реакцию отца. Что это? Гнев? Ярость? Досада? Нет. Не может быть. Я увидела самую страшную реакцию на мою слабость - жалость. Отец отворачивается, пряча скупую слезу. Сухо произносит:

- На сегодня хватит. Ты устала.

Я вижу грустные глаза поседевшего старика. Мне жаль его. Жаль, что я превратила его славный клан в посмешище для других самураев. Жаль, что ему придётся всю жизнь прожить в страхе перед сёгуном и тайной, которую он хранит.

Крик брата возвращает меня в реальность.

— Все! Собирайтесь! Дворец уже украсили бумажными фонарями! Того и гляди — опоздаем.

Обычно я не хожу на такие процессии. Слишком много лишних глаз. Но это фестиваль Солнца. Тот самый фестиваль, в честь победы над страшным чудовищем Ямата Кагура.

Надену одежду слуги и покрою голову бамбуковой шляпой. Так меня точно никто не узнает. Выхожу к замку сёгуна. А там уже полно народа. Военные разведчики и герольды открывают конный марш криками:

— Ситане ни! Ситане ни!

Это значит — " Вниз! На колени!" Крестьяне привычно гнут спины и закрывают глаза. Они знают, что за неповиновение их ждет короткая и бесславная смерть — отсечение головы. Смотреть в глаза самураю – все равно что крикнуть на всю площадь: «Я готов к смерти!»

Далее шествуют слуги самураев. Они несут знамена каждого клана — громадные копья (выше человека) в декоративных чехлах из птичьих перьев. На каждом таком знамени изображен герб — родовой символ самурайского клана. Считаю по пальцам. Кланы Токугава. Кланы Дайме. Кланы Хотамота. Кланы Байсин. Кланы Кенин. Кланы Асигару. Люди из самых разных княжеств прибыли в столицу на сегодняшний фестиваль!

Сегун, наверное, уже восседает на смотровой площадке — втором этаже надвратных башен главных внутренних ворот замка. Это делает его практически невидимым для нас внизу. А ведь так хочется хоть глазком посмотреть на лицо нашей великой страны! Поднимаю голову вверх, и, как смертница, и всматриваюсь в крыши домов. Встречаться с глазами сегуна строго запрещено.

Опускаю голову и замечаю к своему удовольствию, что первая военная процессия уже началась. Пешие воины, они же – «асиру», низшие самураи, постановочно несут мушкеты и луки в защитных кожаных чехлах.

В центре на богато украшенном коне едет Синсуке. Его обступили папины друзья — преданные телохранители. Они высокоранговые самураи и могли бы выбрать себе участь получше. Например, вступить в отряды личной охраны сёгуна. Но предпочли верность нашему фамильному роду вместо громких титулов. Одеты они в традиционную парадную одежду. Жилет с жесткими, сильно выступающими в сторону «крылатыми» плечами. На груди и спине фамильные гербы. Широкие брюки хакама. За поясом два меча: длинный — катана (длиной 80 см) и короткий — вакидзаси (30-60 см), который используется в ближнем бою как дополнение к катане. Такие мечи очень тяжёлые. Нахожу грозного Юкимуро среди шествующих воинов. Здесь и Тонгаку, красивая и величественная. Сидя на конях, они оба выглядят словно великаны, намертво влитые в железо. Страшно и красиво одновременно.

Замыкают шествие конюхи с запасными лошадями и врачи, на случай, если состязание обернется нежелательной травмой.