Czytaj książkę: «Шепот из пустоты»

Глава

Оглавление

Колодец теней

Голос за спиной

Дом глухих

Кукла из чулана

Свидетель пустоты

Мёртвый эфир

Красная дверь

Плач в дождь

Гнездо

Зубная фея

Тот, кто ждёт в зеркале

Поезд в никуда

Безликие

Чёрная колыбельная

Тишина

Колодец теней

Посёлок Красные Сосны умирал давно и неспешно, как умирает старый зверь, укладываясь в мох и постепенно врастая в землю. Дорогу к нему размывало каждую осень, зимой заметало под крышу, а весной на единственном мосту через речку Мшару вздувались и лопались брёвна. Почтальон приезжал раз в две недели на убитом УАЗе, бросал газеты и квитанции в ржавый ящик на окраине и спешил убраться засветло. Электричество подавали по четыре часа в сутки — с шести до десяти вечера, — да и то генератор на старой дизельной станции чихал и плевался сизым дымом, грозя вот-вот заглохнуть окончательно.

В посёлке оставалось шестнадцать дворов, и почти все — старики. Детей не было вовсе, а те, кто помоложе, уехали в город ещё в девяностых, когда закрыли леспромхоз. Дома стояли чёрные, крытые рубероидом, с заколоченными окнами и покосившимися заборами. Даже собаки здесь не лаяли — то ли передохли, то ли сбежали в леса, почуяв что-то такое, чему названия нет.

Единственным новым строением был дом смотрителя. Его поставили три года назад на южном краю посёлка, в низине, где раньше располагался старый колодец. Местные говорили: не надо бы там строиться, земля дурная, вода горькая. Но чиновник из районной администрации, толстый мужчина в мятом костюме, только отмахнулся и подписал бумаги. Ведомственная необходимость, сказал он. Статус объекта. А какой объект — не объяснил.

В доме поселился Павел. Павел Ильич Круглов, сорок два года, бывший инженер-геодезист, а ныне — смотритель государственного резервуара глубинного залегания. Так было написано в его трудовом договоре. На деле же он просто должен был раз в три дня спускаться в шахту, проверять показания датчиков и докладывать по спутниковому телефону, что всё в норме.

Что именно находилось под землёй, Павел не знал. Ему сказали: резервуар законсервирован, подземные воды стабильны, радиационный фон в норме. Оборудование шахты автономно. Работа спокойная, почти курортная. Платили хорошо — сто двадцать тысяч в месяц, и ещё северные надбавки. Павел согласился, потому что устал от людей. После развода, после потери работы, после того, как старые друзья перестали звонить, ему хотелось одного: тишины.

Тишину он получил сполна.

Шахта находилась в полусотне метров от дома. Вход был устроен в бетонном кубе, похожем на бункер — приземистое строение без окон, с единственной стальной дверью, запиравшейся на электронный замок. Ключ-карту Павлу выдали вместе с инструкцией: не терять, не размагничивать, в случае утери немедленно звонить. Он не терял.

Внутри бункера пахло железом, сыростью и чем-то химическим — не то формалином, не то старым машинным маслом. Стены были выкрашены в казённый зелёный цвет до половины, а выше белела побелка, уже пожелтевшая и потрескавшаяся. Под потолком гудели лампы дневного света, две из трёх мерцали, вызывая резь в глазах. Пол устилали рифлёные металлические листы, гулко отзывавшиеся на каждый шаг.

Шахтный ствол уходил вниз на сто сорок метров. Лифта не было — только винтовая лестница из арматурной стали, приваренная к стенам. Ступени были узкие, скользкие от конденсата, и каждый спуск напоминал путешествие в чрево какого-то гигантского механического зверя. Перила дрожали под рукой. Где-то в глубине капала вода — мерный, ритмичный звук, от которого по спине бежали мурашки.

На дне шахты располагался технический зал — круглая камера диаметром метров десять, освещённая аварийными светильниками. В центре, на бетонной подушке, стояли насосы, манометры и два герметичных люка, ведущих в сам резервуар. Люки были заварены наглухо. Сварные швы покрывал толстый слой эпоксидной смолы, по которой расплывались белёсые разводы — словно изнутри на них что-то давило.

В первый свой обход Павел долго стоял перед этими люками. Он пытался представить, что там, за сталью и смолой. Подземное озеро? Затопленная штольня? Хранилище отработанного ядерного топлива? Воображение рисовало огромную чёрную полость, заполненную неподвижной водой, в которой плавают, медленно поворачиваясь, обломки каких-то конструкций. Ему стало не по себе, и он заставил себя отвернуться.

Показания приборов были в норме. Температура воды на входе и выходе, давление, уровень pH, мутность — все цифры укладывались в зеленую зону допусков. Он записал их в журнал, вызвал по спутниковому телефону базу и произнёс стандартную фразу:

— Резервуар стабилен. Отклонений нет.

В трубке что-то щёлкнуло, и бесцветный женский голос ответил:

— Принято. Следующий сеанс согласно графику.

И всё. Больше никто с ним не говорил. Никто не спрашивал о самочувствии, о погоде, о том, как он тут один. Он был просто голосом, подтверждающим, что подземная пустота остаётся пустотой.

В первые недели его это устраивало. Он спал до полудня, читал старые журналы, найденные в доме, топил печь и гулял по окрестностям. Лес подступал к посёлку вплотную — мрачный, замшелый, полный странных звуков. Иногда ему казалось, что между деревьями мелькают чьи-то фигуры, но когда он вглядывался, оказывалось, что это просто тени ветвей или игра света. Он убеждал себя, что одиночество начинает давить на психику, и старался больше бывать на воздухе.

Ночами, впрочем, было тяжелее. Ветер завывал в печной трубе, половицы скрипели, будто по ним кто-то ходил, а в подполе что-то шуршало. Мыши, говорил себе Павел. Обычные мыши. Но мыши не стучат — тихо, три раза, с равными промежутками, словно просят впустить.

Однажды он проснулся оттого, что стук стал громче — и доносился не из-под пола, а из стен. Он сел на кровати, вслушался. Тишина. Только сердце колотится в груди. А потом — снова: тук. Тук. Тук. Где-то внутри бревенчатой перегородки, на уровне его головы.

Он не спал до рассвета, сжимая в руке топорик для колки дров. Утром осмотрел стену — никаких следов, никаких отверстий. Цельная древесина, старая, но крепкая. Стук он списал на перепады температуры.

Но через неделю стук вернулся. Теперь он стал ритмичнее, осмысленнее. Будто кто-то передавал сигнал азбукой Морзе: три коротких, три длинных, три коротких. SOS. Павел засмеялся нервным смехом и включил на полную громкость приёмник, ловивший только «Радио России». Сквозь помехи диктор бубнил о надоях и посевной. Человеческий голос немного успокаивал.

Местные старухи поглядывали на него с опаской, но иногда заговаривали. Особенно одна — баба Нюра, древняя, с лицом, похожим на печёное яблоко. Она жила в покосившейся избушке на отшибе и, казалось, знала всё про каждого, кто когда-либо ступал на эту землю.

Как-то в конце октября, когда небо затянуло низкими тучами, а воздух стал колючим и влажным, Павел встретил её у колонки. Баба Нюра набирала воду в оцинкованное ведро и, не глядя на него, проговорила:

— Зря ты туда ходишь.

Павел, крутивший вентиль своего ведра, замер.

— Куда?

— Туда, — старуха мотнула головой в сторону шахты. — В нору эту. Нечего там доброму человеку делать. Не для людей она.

— Я работу работаю, бабушка, — миролюбиво ответил Павел. — Ничего страшного, приборы проверяю.