Czytaj książkę: «Развращение девственника»

В девятнадцать лет, готовясь лишиться девственности, я искал подтверждения своей мужской силы. Тишина пустующей клиники скрывала нас от мира. Нина, мамина подруга, казалась жрицей в этом святилище: строгий белый халат, темный капрон на ногах и губы цвета влажной черешни.

Я сбивчиво признался, что пришел проверить здоровье перед первым опытом. Ее серые глаза с томным интересом окинули мою фигуру.

— Я осмотрю тебя сама, — мягко произнесла она.

Сухой щелчок натягиваемого латекса прозвучал как заклинание. Повинуясь этому сладостному гипнозу, я медленно сбросил одежду, покорно обнажая перед ней свою юность.

Нина не смотрела на меня с той холодной отстранённостью, которую я ожидал от врача. Её взгляд был иным — внимательным, почти изучающим, как у художника перед чистым холстом. Она медленно встала со стула, и я заметил, как халат чуть натянулся на бёдрах, когда она сделала первый шаг ко мне.

— Не напрягайся, — сказала она тихо. — Ты не первый молодой человек в этом кабинете.

Но что-то в её голосе говорило о том, что я, возможно, особенный. Или мне хотелось так думать — в девятнадцать лет мы все хотим быть особенными.

Я стоял перед ней обнажённым от пояса вниз, и странным образом стыд, который должен был захлестнуть меня, отступал с каждой секундой под тяжестью её спокойного взгляда. Она смотрела на моё тело не как на предмет желания и не как на медицинский объект — она смотрела на него как на нечто, заслуживающее серьёзного, неторопливого внимания.

— Ложись, — сказала она, кивнув на кушетку.

Бумага под моим телом тихо зашуршала. Потолок был белым и безмолвным. Я смотрел в него, пока её руки в тонких резиновых перчатках касались меня с профессиональной точностью, но в этой точности было что-то большее — какая-то сдержанная нежность, как бывает у людей, которые давно научились прятать одно за другим.

— Тебе больно? — спросила она.

— Нет.

— А здесь?

— Нет.

Молчание. Только звук её дыхания и далёкий уличный шум за окном. Пятница умирала медленно, растворяясь в позднем осеннем свете, который падал сквозь жалюзи косыми золотистыми полосами прямо на её тёмные волосы.

Я не понимал, в какой момент что-то изменилось. Это было как перемена погоды — сначала едва уловимое, потом неизбежное. Её руки на секунду замерли. Она стояла совсем близко, и я чувствовал тепло, исходящее от неё сквозь халат, сквозь водолазку, сквозь всё то, что отделяло её кожу от воздуха этой комнаты.

— Ты давно встречаешься с этой девушкой? — спросила она, и в вопросе не было ничего медицинского.

— Несколько месяцев.

— Она красивая?

Я посмотрел на неё удивлённо. Она не отвела взгляд.

— Да, — сказал я.

— Но ты боишься, — произнесла Нина. Не спросила — констатировала, с той мягкой уверенностью, которая свойственна женщинам, прожившим достаточно, чтобы читать мужчин как знакомый текст.

— Я не боюсь, — сказал я. — Я просто хочу быть уверен.

— Это и есть страх, — она чуть улыбнулась, и улыбка тронула только уголки её губ — тех самых, цвета тёмной черешни. — В этом нет ничего плохого. Мужчины боятся этого гораздо чаще, чем признают.

Она сняла перчатки — медленно, палец за пальцем — и бросила их в корзину у стола. Потом снова посмотрела на меня. И я понял, что осмотр закончен. Но она не отошла.

— С тобой всё в порядке, — сказала она. — Абсолютно всё.

— Тогда почему вы ещё здесь? — спросил я, и сам удивился собственной дерзости.

Она не ответила сразу. Подошла к окну, слегка раздвинула жалюзи двумя пальцами и посмотрела на улицу. Снизу доносился редкий шум машин. Клиника молчала вокруг нас, как заброшенный храм.

— Я знаю тебя с двенадцати лет, — сказала она наконец. — Ты приходил с мамой на праздники. Был тихим мальчиком с серьёзными глазами.

— Я больше не мальчик.

— Нет, — согласилась она, не оборачиваясь. — Не мальчик.

Осенний свет лежал на её плечах как что-то невесомое и обречённое. Я смотрел на линию её шеи, на тёмные волосы, на то, как халат слегка провисал в том месте, где застёжка была расстёгнута на одну пуговицу больше, чем требовала необходимость. Я не знал, было ли это случайностью. Позже я понял, что у таких женщин не бывает случайностей.

Я встал с кушетки. Бумага снова зашуршала. Я сделал шаг к ней, потом ещё один, и остановился за её спиной — достаточно близко, чтобы она почувствовала моё присутствие, но не настолько близко, чтобы это стало ответом. Это было скорее вопросом.

Она ответила тем, что не отошла.

— Ты понимаешь, что делаешь? — спросила она тихо, всё ещё глядя в окно.

— Нет, — сказал я честно. — Но, кажется, вы понимаете.

Она обернулась. Её лицо было совсем близко, и я увидел в серых глазах что-то, что не умел назвать тогда и с трудом называю сейчас — смесь усталости и любопытства, желания и той особой женской осторожности, которая существует не для того, чтобы остановить, а для того, чтобы замедлить, растянуть, сделать неизбежное более сознательным.

— Мне тридцать восемь лет, — сказала она.

— Я знаю.

— Я знаю твою мать.

— Я знаю.

— И ты всё равно стоишь здесь.

— И вы всё равно стоите здесь, — ответил я.

Что-то дрогнуло в её лице — едва заметно, как поверхность воды от далёкого камня. Потом она подняла руку и коснулась моей щеки и это прикосновение было абсолютно лишено медицинского смысла и абсолютно наполнено каким-то другим, более древним и более точным знанием о телах и о том, чего они хотят друг от друга.

Я не двигался. Я учился.

Потому что в девятнадцать лет близость — это прежде всего урок. Не техника, не победа, не доказательство. Урок. И лучшие учителя — это те, кто сам ещё продолжает учиться, кто не забыл, каково это — не знать.

Нина знала. Но она не забыла, каково это — не знать.

Она убрала руку. Сделала шаг назад и опёрлась о подоконник, скрестив руки под грудью с тем жестом, который одновременно означает и закрытость, и внимание.

— Сядь, — сказала она.

Я сел на кушетку снова.

— Я расскажу тебе кое-что, — произнесла она, — что никто не говорит молодым мужчинам, потому что все почему-то решили, что они должны догадаться сами.

Я смотрел на неё и молчал.

— Тело другого человека — это не территория, которую нужно завоевать, — начала она, и голос её стал иным — ровным, почти медитативным, как у человека, который произносит слова, давно сложившиеся внутри, но никогда не сказанные вслух. — Это разговор. Ты слышишь его всей кожей, всем вниманием. Большинство мужчин торопятся, потому что боятся паузы. Пауза кажется им провалом. Но пауза — это и есть самое важное место.

За окном прошла машина. Свет сместился.

— Страх, с которым ты пришёл сюда сегодня, — продолжала она, — это не страх болезни. Это страх оказаться недостаточным. Недостаточно умелым, недостаточно уверенным, недостаточно... мужчиной. Но мужественность не живёт в том месте, которое я только что осмотрела.

Она чуть улыбнулась снова — на этот раз шире, и в улыбке была ирония, но не жестокая.

— Она живёт в умении быть рядом, — сказала она. — В умении смотреть на другого человека и видеть его — не своё отражение в его глазах, а его самого.

Я слушал. Мне казалось, что я слышу не только слова, но и что-то за ними — долгий опыт, несколько любовей, несколько потерь, несколько ночей, когда понимаешь что-то важное и не знаешь, кому об этом сказать.

— Вы говорите так, будто знаете, что мне нужно, — сказал я.

— Я говорю так, потому что однажды кто-то должен был сказать это мне, — ответила она просто. — И не сказал.

Мы помолчали. Это молчание было другим — не напряжённым, не двусмысленным, а тихим, как бывает тихо после важных слов.

Потом она выпрямилась, одёрнула халат и вернулась к столу. Взяла бланк, написала несколько строк быстрым уверенным почерком и протянула мне.

— Направление к урологу, — сказала она. — Хотя, как я и говорила, с тобой всё в порядке. Но пусть будет.

Я оделся. Взял бланк. Стоял у двери.

— Нина, — сказал я.

— Да.

— То, что вы сказали... Про разговор. Про паузу.

— Да?

— Я запомню.

Она посмотрела на меня долго — так смотрят, когда хотят запомнить лицо.

— Я знаю, — сказала она наконец. — Иди.

Я вышел. Коридор клиники был всё так же пуст. Пятница умерла окончательно, и вечер входил в город мягко и неотвратимо, как входит в комнату женщина, которая знает, что её ждут.

Я шёл по улице и думал не о направлении в кармане и не о девушке, к которой вернусь вечером. Я думал о паузе. О том, как много в ней умещается, если не торопиться её заполнить.

Нина научила меня этому прежде, чем прикоснулась. И именно поэтому прикосновение её ладони к моей щеке я помню до сих пор — отчётливее, чем многое из того, что случилось после.

Я шёл по вечернему городу, но не чувствовал под ногами асфальта. Осенний воздух, обычно бодрящий и резкий, казался теперь густым, словно напоённым электричеством. Город зажигал огни, витрины вспыхивали неоном, мимо спешили люди, укутанные в пальто и шарфы, но я находился внутри невидимого кокона. В ушах всё ещё звучал её голос.

«Пауза — это и есть самое важное место».

Я сунул руку в карман куртки. Пальцы нащупали сложенный вдвое медицинский бланк. Гладкая бумага с её почерком. Направление, которое мне было не нужно, к врачу, к которому я не собирался идти. Я достал его, остановившись под светом уличного фонаря. Буквы плясали в желтоватом свете. Я посмотрел на них, потом перевёл взгляд на улицу, ведущую обратно к клинике.

Я подумал о своей девушке. О её милом, неопытном лице, о её нервном смешке, когда мы оставались одни, о нашей обоюдной, неловкой суете, в которой мы пытались нащупать то, что взрослые называют любовью. Мы были двумя слепцами, отчаянно пытающимися описать друг другу солнце.