Czytaj książkę: «Пятое управление»
Глава 1
Петроград. Декабрь 1917 года.
Проверив дуэльную пару, Чистяков и Якубович, которые волей случая оказались свидетелями ссоры, сделали однозначный вывод, что один из пистолетов находится в нерабочем состоянии. Стреляться было нельзя. Второй дуэльной пары у секундантов не было. Казалось, все противилось этому поединку. Дуэли, как пережиток прошлого, на фоне войны и хаоса нынче встречались крайне редко. Как и оружие для них. Они переглянулись, и более расторопный Якубович быстрым шагом двинулся к дуэлянтам.
- Господа! – обратился он к молодым людям. – Повинуясь правилам дуэльного кодекса, я, как секундант, не могу дать свершиться вашему поединку сейчас. Один из пистолетов неисправен. Других у нас нет. Я хочу предложить вам перенести решение вопросов чести на завтра.
Подоспевший Чистяков добавил:
- Господа, право слово, умоляю вас помириться. Нет ничего ужасней ссоры друзей. Тем более, что мы сейчас все в положении, которое можно назвать крайне неоднозначным.
- Я не против, - одевая шинель сказал Колдинский. – Стало очень холодно, а оружия мы сейчас все равно нигде не найдем.
Его противник, тоже одевая обратно шинель, произнес:
- А я против. Здесь в пяти минутах дом Гороховского, у него есть эспадроны.
- Вы хотите фехтовать? – с удивлением спросил Якубович.
- Насколько я знаю, правилами это не запрещено. Да и Иван замерз, нужно его согреть.
Лицо Колдинского потемнело. Он уже несколько раз пожалел, что два часа назад не сдержался и очень сильно оскорбил своего самого ближайшего друга и коллегу. Конечно же, Сергей не спустил этих слов. И сейчас они стояли на пустыре за старой больницей друг напротив друга, не веря тому, что они стали врагами.
Через пятнадцать минут Якубович принес два клинка. За ним тащился расстроенный Гороховский. Еще несколько минут ушло на уговоры примириться, но Стахов был непреклонен.
— Сережа, — сказал Колдинский, не повышая голоса. — Я не хотел, чтобы мы дошли до этого. Но ты выбрал.
— Я не выбирал, — тихо ответил Стахов. — Я просто понял, что по-другому нельзя.
— Нельзя было предавать присягу! Нельзя было идти к тем, кто разрушил Россию! Ты, который всю жизнь служил чести, — и вдруг большевики? Ты понимаешь, что они сделают с нашей страной?
Стахов горько и безрадостно усмехнулся:
— А что осталось от нашей страны, Ваня? Ты видел, что творится в Петрограде? Солдаты грабят лавки, матросы убивают офицеров, министры бегут, кто куда. Николай… — он запнулся на мгновение, — он сам отрёкся. Его никто не свергал. Он просто не захотел держать власть. А теперь каждый тянет одеяло на себя. Кто-то должен навести порядок. Кто-то должен остановить этот хаос.
— И ты думаешь, что большевики наведут порядок? — Колдинский шагнул вперёд. — Они принесут нам террор, Сережа. Они уничтожат всё, что мы любили: нашу культуру, нашу веру, нашу историю. Ты это знаешь.
— Я знаю только одно: если не будет власти, страна исчезнет. Её разорвут на куски. Немцы, поляки, свои же… — Стахов посмотрел Колдинскому прямо в глаза. — Я видел, как гибнут армии. Я видел, что война сделала с солдатами. Они не хотят воевать, Ваня. Они хотят мира. И если большевики дадут им этот мир, они будут за ними. А если кто-то другой — будет за другим. Я выбираю не идеологию. Я выбираю порядок.
— Ценой собственной чести? — Колдинский сжал кулаки. — Ценой всего, во что мы верили?
— Я хочу сохранить Россию, — сказал Стахов. — Пусть даже для этого нужно служить тем, кого я не люблю. А ты? Что ты хочешь сохранить? Гордость? Своё чувство правоты? — Он помолчал. — Мы с тобой, Ваня, идём разными дорогами. Ты хочешь спасти прошлое. Я хочу спасти будущее.
— Ты ошибаешься, — сказал Колдинский. — И ты это поймёшь. Может быть, поздно. Но поймёшь.
Они замолчали. Секунданты стояли в стороне, готовые подать оружие. Наконец, Чистяков спросил:
— Готовы?
— Да, — сказали оба.
Оставшись в одних сорочках, они взяли эспадроны. Лезвия блеснули в сером свете. Стахов и Колдинский встали друг напротив друга — два воина, две России, два будущего, которые не могли сосуществовать вместе.
— Последний раз, — сказал Колдинский. — Одумайся. Вернись к нам.
— Я уже не могу, — ответил Стахов.
Они сошлись. Звон стали разнёсся по поляне. Первый выпад сделал Стахов — Колдинский отбил, второй — Колдинский, Стахов ушёл в сторону. Они двигались быстро, безжалостно, и в каждом движении чувствовалась не только ненависть, но и боль. Клинки слились в единой песне, которую пело смертоносное железо.
Через минуту Стахов сделал обманный выпад, крутанулся и выбил оружие из рук Колдинского. Клинок плюхнулся в грязь. Стахов замер, кончик его эспадрона упирался в горло противника.
— Сдавайся, — сказал он.
— Бей, — ответил Колдинский.
— Я не хочу тебя убивать.
— Тогда ты проиграл, — сказал Колдинский. — Не потому, что я сильнее. А потому, что ты не готов идти до конца. Ты выбрал власть, но не готов за неё платить.
Стахов убрал оружие.
— Убирайся, Ваня. Живи. И помни: ты мог бы умереть сегодня, но я не хочу, чтобы твоя смерть была на моей совести.
Колдинский, дрожащими руками надел шинель и произнес:
— Спасибо за подаренную жизнь. И видит Бог, я не хотел бы тебя убить. Наверное, мы еще нужны нашей стране. Мы ещё встретимся, Сережа. Надеюсь, нам не придется заканчивать.
Иван ушёл, не оглядываясь. Стахов стоял на поляне, глядя в туман. Он знал, что они встретятся снова. Что история не прощает выбора. Но он был готов платить за свой.
Глава 1. Визитёр
Москва, 1970 год.
Звонок в дверь раздался, когда Борис Лазаревич как раз собрался выключить свет в кабинете. Девять часов вечера — поздновато для гостей. Он подошёл к двери, глянул в глазок.
На тускло освещенной площадке стоял милиционер с потрёпанной папкой в руках. Милиции он не боялся. Скорее даже наоборот. Со всеми «компетентными органами» у Бориса Лазаревича за его долгую жизнь сложились вполне сносные отношения. Нередко ему приходилось консультировать различные ведомства по части предметов старины. Но на душе все равно стало как-то тревожно
— Слушаю вас, — сказал Гольдштейн через дверь.
— Профессор Гольдштейн? — голос милиционера был спокойным и немного усталым. — Извините за поздний визит. Я капитан Сомов, из отдела по борьбе с хищениями социалистической собственности. Срочно нужна ваша помощь. Мне посоветовали вас, как лучшего специалиста по древним книгам. Разрешите войти? Мне бы пару слов с вами посоветоваться.
Гольдштейн помедлил. Лесть была приятна, да и отказывать коллегам из милиции не хотелось — мало ли, потом самому понадобится их помощь. Что-то внутри его сильно тревожило в этом посетителе. С одной стороны, ничего крайне необычного в этом визите не было. Но с другой, по поводу разного рода консультаций его всегда предупреждали звонком заранее.
Словно рассеивая его сомнения, голос за дверью проговорил:
— К сожалению, не смогли вам дозвониться сегодня на кафедру.
Это было похоже на правду. На кафедре с утра не работал телефон, а домой он пришел около часа назад. Гольдштейн отодвинул засов.
— Заходите. Только у меня не очень прибрано.
Милиционер перешагнул порог, притворил за собой дверь. Профессор направился в кабинет, показывая дорогу.
— Проходите сюда, к столу. Показывайте, что у вас сегодня.
И тут он услышал, как щёлкнул замок входной двери — гость запер её изнутри.
Гольдштейн обернулся. Милиционер стоял уже без фуражки, лицо его было спокойным, а немигающий взгляд — тяжёлым и одновременно холодным.
— В чём дело? — спросил старик, чувствуя, как лоб начал покрываться капельками пота. И вот тут профессор понял, что его насторожило. Форма. В желтоватом коридорном свете он отчётливо разглядел детали: петлицы, пуговицы, погоны. Тёмно-синяя шинель, глухой стоячий воротник, серебристый галун на обшлагах.
Старый образец. Образец 1958 года. Выведен из обращения ещё полтора года назад.
В июне 1969 года приказом МВД СССР № 230 милицию переодели. Вместо тёмно-синей шинели — двубортное пальто стального цвета. Вместо закрытого кителя — открытый, с рубашкой и галстуком. Иные петлицы, иные погоны, иная кокарда на фуражке.
Гольдштейн знал это — он разбирался в мундирах лучше любого портного. В его практике был случай: он отличил подлинный мундир обер-полицмейстера начала века от новодела по одному лишь рисунку галуна. Да и участковый Пеструхин еще с Нового Года щеголял в новой одежде.
— Какая красивая форма у вас раньше была, — зачем-то сказал он вслух, пятясь. — Я к тому, что с 69-го года, кажется, ввели новые образцы. Более серые, более... практичные.
Он сказал это, надеясь на сомнение, но в глазах гостя не отразилось ничего, кроме ледяного спокойствия.
— Служба, профессор. Ношу что дали. Сегодня я вам ничего не принес, Борис Лазаревич, — сказал посетитель, медленно приближаясь к нему. — Я пришёл по другому поводу. Вы сейчас поймете, о чём я. Вы вывезли из Германии в сорок пятом кое-что, что не должны были вывозить. Где это?
— Не понимаю, о чём вы, — Гольдштейн попятился к книжному шкафу. — Я сдал всё, что полагалось, в Министерство культуры.
— Не всё. — Гость достал из кармана длинный тонкий стилет, повертел его между пальцами, словно проверяя баланс. — Вы забрали один предмет. Небольшой. Керамический. Вы сами знаете. Символ, который вставляется в паз. Ключ. Где он, Борис Лазаревич?
— Говорю вам, вы меня с кем-то путайте! Никакого ключа у меня нет, — выдавил из себя профессор.
— Вы меня не проведёте, Борис Лазаревич, — спокойно сказал убийца, шагнув вперёд. — Я знаю, кто вы. И знаю, чем вы занимались в сорок пятом. Трофейная комиссия, отдел изъятия культурных ценностей. Вы и ещё четверо: Чайковская, Рязанцев, Белозёрова и Литвин. Все вы работали под началом генерала Кудрявцева. Он дал вам секретный приказ, касавшийся «особой» группы предметов. Вы объездили пол-Германии: Кёнигсберг, Баутцен, поместье Гиммлера под Берлином, лаборатории Аненербе в Панкове. Вы не только вывозили ящики с книгами — вы забирали то, что не значилось в описях. Мелкие предметы. Ключ, в частности.
Гольдштейн побледнел.
— Рязанцев, Белозёрова, Литвин — они ещё живы, — продолжал гость. — Я знаю, где они живут. Я знаю их распорядок дня, привычки, семьи. Если вы не скажете мне, где ключ, я буду вынужден навестить их. По одному. Вам это нужно?
— Не трогайте их, — прохрипел старик.
— Тогда говорите.
— Я не знаю, о каком ключе вы говорите...
— Не лгите. — Убийца достал стилет. — Керамическая пластинка с рунами. Размером с ладонь. Вы нашли её в лаборатории под Кёнигсбергом, в тайнике за бетонной плитой. Вы положили её в свой вещевой мешок. Я прав?
Гольдштейн молчал. Остриё стилета опасно придвинулось к его груди. Борис Лазаревич вдруг отчетливо понял, что это конец. Есть тайны, за которые умирают молча. Он вспомнил, сколько человек погибло при штурме того странного дома в Кёнигсберге. Тогда, в первых числах апреля 1945 года советские войска начали мощный артобстрел города-крепости. Кёнигсберг был окружен кольцом фортов, равелинов и опорных пунктов. Тогда у дома, который прикрывал вход в катакомбы, ведущие к одному из фортов, состоялась небольшое, но очень жестокое сражение, в котором пришлось принять участие и самому Борису Лазаревичу. И именно там, уже после взятия крепости, Гольдштейн проводил археологические раскопки, которые закончились подписанием акта о неразглашении государственной тайны под угрозой расстрела. Тайной, которую он хранил уже четверть века. Все эти воспоминания пронеслись в голове у старика за несколько мгновений. Острие стилета больно впилось в кожу. Профессор выбрал смерть.
— Где она?
— Я уничтожил её, — соврал старик.
— Ложь. Меня не нужно обманывать. Многие пытались. Последний раз: где ключ?
— Молодой человек! – прохрипел профессор, - Я её уничтожил, эту табличку…
В это момент за окном послышались голоса и заливистый смех. Счет пошел на секунды. Сейчас вернется его племянница Вероника, которая должна быть на дне рождении у подруги. И, судя по всему, не одна. Ряженый милиционер коротким движением воткнул стилет в сердце старика. Убийца наклонился над жертвой и быстро сделал несколько коротких движений клинком. Затем достал из кармана колоду карт, вытянул одну из них и, усмехнувшись, вставил в слегка приоткрытый рот мертвого Гольдштейна, поправил фуражку и вышел за дверь.
