Czytaj książkę: «Папа-криминал»

Глава 1. Сергей

Я не люблю, когда ко мне заходят без стука.

У меня это правило простое: если у тебя есть руки, значит, стучишь. Я вот стучусь везде. Даже там, где мог бы войти с ноги. Потому что уважение – это не когда кланяются. Это когда мелкая, мать её, вещь, как стук в дверь, становится привычкой.

Бизон не постучал.

Дверь открывается так тихо, как будто её смазывали специально для таких моментов. Но я всё равно слышу. Я всегда всё слышу. Даже если в это время стою спиной к двери и разговариваю по телефону.

Бизон ходит как призрак на стероидах. Сто двадцать килограммов мышц и злости, и ни одного лишнего звука. Это пугает людей. Меня – нет. Меня уже ничем не напугаешь.

Я не поворачиваюсь. Сначала закончу разговор.

– Нет, – говорю в трубку. – Мы не обсуждаем. Мы делаем. Или вы ищете другого партнёра.

Пауза. Они всегда берут паузу. Думают, что я себе цену набиваю.

– Вот и отлично.

Сбрасываю. Кладу телефон на стол. Только тогда поворачиваюсь.

Бизон стоит у двери. Вылупился на меня и молчит.

Я знаю Бизона всю жизнь. Видел его с пробитой головой. Видел, как он улыбается, когда гасит конкурентов. Видел, как он плакал, когда мамку хоронил. Если он не стучится и не проходит, значит, какая-то жопа случилась.

– Ну? – киваю. Чуть-чуть. Как отмашку даю.

Он медленно подходит к столу. Останавливается напротив.

– Базар есть.

– Так базарь! – я сажусь и откидываюсь в кресле. – Давай резче, Бизон. Накаляешь.

Он проводит рукой по затылку. Крупная ладонь, как лопата. Волосы коротко. Это у него нервное. Плохо. Очень плохо.

– Это… не про бизнес. – Он смотрит прямо. Без моргания. – Это про тебя, Лапа.

– Конкретнее.

Он делает вдох. Грудью. Тяжело.

– Конкуренты планируют похитить твоего ребёнка, чтобы на тебя надавить.

Секунда как год. Я смотрю на обеспокоенную харю Бизона, и начинаю дико ржать.

– Ты бухой, что ли? – сквозь смех выдавливаю я. – У меня же нет детей, придурок. Ты чё городишь?

– Есть. Дочка. Сутулый как-то прознал про неё.

– Ты сейчас прикалываешься? – спрашиваю уже серьёзно.

– Нет. У тебя есть дочь, Серёга. Зовут Катя.

– Сколько ей?

– Шесть.

– Шесть... Лет? Месяцев? Дней?

– Лет.

– Мать кто?

– А ты сам не помнишь, с кем семь лет назад кувыркался?

– Да разве всех упомнишь? Думаешь, я список какой-то веду? Голову мне не морочь. Имя!

Он молчит секунду. Две. Три. Беся меня ещё больше.

– Лариса Кошкина.

Как будто кулаком в солнечное сплетение.

Ах ты ж сссу-у-у-мочка блестящая! В голове – взрывная волна. Картинка: рыжая, дикая, с веснушками на плечах. Грызёт семечки на балконе и смеётся над «Криминальным чтивом». Ларисонька-кисонька. Моя Киса.

– Да ну на..., – выдыхаю. – Не может быть.

– Может, – Бизон даже не моргает. Он тоже помнит Лариску. Таких девушек невозможно забыть.

– Киса…

Слово вырывается само. И стынет в воздухе.

– Вот их фотография, – протягивает мне свой телефон, и я залипаю в экране.

Фото сделано на детской площадке тайком, но качество снимка неплохое.

Девчушка. Маленькая совсем. В розовом платье дурацком, с бантами. Волосы тёмные как у меня. Глаза…

Тоже мои. Ямочка на подбородке... Нос, губы – всё моё!

Мне не нужен тест ДНК, чтобы понять, что она моя плоть и кровь.

Чёрт! Чёрт! Чёрт!

Катя – повторяю про себя. Пробую на язык её имя. Прокатываю как лезвие. Екатерина Сергеевна, значит?

Перевожу взгляд на её мамашку, и у меня от воспоминаний ширинка начинает стол подпирать. Лариска и раньше с формами была, а теперь раздалась, округлилась, ещё пышнее стала.

Я впиваюсь глазами в каждую чёрточку, и грудную клетку распирает так, что рёбра трещат. Когда-то я знал наизусть её тело, карту веснушек на плечах, этот запах, от которого башню сносило.

И я вижу родинку на шее. Я целовал её тысячу раз. Целовал, когда просыпался, когда засыпал, когда она злилась и когда смеялась. Мать вашу, да я знаю эту родинку лучше, чем своё отражение в зеркале.

Она смеётся, глядя на дочку. Волосы собраны в небрежный пучок на макушке – рыжие, бешеные, с прядями, которые выбились и обжигают шею с одной стороны. Когда-то они струились по подушке, размётывались веером, и я ловил их пальцами, наматывал на кулак, когда любил её.

Огнище! Пожарище!

Я сглатываю, и слюна кажется густой, как патока. Меня мутит. Меня колотит. Внутри адреналин зашкаливает так, что я слышу, как стучит кровь в висках – бум-бум-бум, как барабан на казни. Я сжимаю телефон Бизона в руке и не могу оторваться от экрана.

Бизон едва ли не силой забирает у меня телефон, и я остаюсь с пустыми руками. Сижу в кресле, чувствуя, как спина прилипает к рубашке от пота.

Мне кажется, сейчас я встану, и стены раздвинутся. Нет, я встану, и у меня сердце выпрыгнет из груди.

– Сутулый, говоришь? – спрашиваю я, и в голосе появляется сталь. Та самая сталь, которую конкуренты боятся. – Он что, решил, что можно трогать мою кровь?

– Похоже на то, – Бизон стоит напротив, как скала. Его лопатообразная рука всё ещё затылок гладит, и я знаю, что это у него нервное, что он реально парится. – Они знают, где она живёт, знают, где детский садик. Он недавно крышу нашёл на новых рынках, и мы ему мешаем. Ты, Серёга, мешаешь. Он думает, что если взять ребёнка, ты сложишь руки и отойдёшь от дел.

– Я ему глаз на жопу натяну! Да я ему глотку перегрызу. Кишки вырву и на заборе повешаю! Я выпотрошу всю его банду, я их кости по полям разбросаю, чтобы никто не нашёл!

Бизон молчит. Я встаю из-за стола, и меня шатает. Всё плывёт перед глазами.

Лариса... Катя...

– Едем к Ларисе! Прямо сейчас! – решительно говорю я.

Понятия не имею, что я сейчас ей буду врать, оправдывая своё многолетнее отсутствие, но сейчас важнее её безопасность и нашей малышки.

Глава 2. Лариса

– Мам, у меня не причёска, а фуфло!

Я замерла с расчёской в руке. У меня внутри что-то дёрнулось, и не то чтобы я оскорбилась, нет. Это было как удар под дых. Потому что я, блин, парикмахер. Я делаю стрижки за четыре тысячи, и сложное окрашивание, от которого женщины плачут от счастья. Я выиграла районный конкурс ещё в позапрошлом году, а моя шестилетняя дочь заявляет мне с утра пораньше, что у неё, видите ли, причёска фуфлыжная!

– Повтори, – говорю я, и голос у меня такой, будто я не мать, а следователь на допросе.

Катя смотрит на меня через зеркало. Наглая мордаха – как у папаши, прищурилась также и выдаёт:

– Фуфло!

– Девушка, я, между прочим, парикмахер!

– Ну и что?

Она произносит это так, будто моя профессия не стоит выеденного яйца. Будто я не вкалываю по двенадцать часов на ногах, не дышу химией, не мою головы чужим тёткам, которые вечно недовольны, и не получаю от этого кайф, потому что в конце они выходят красивыми и счастливыми.

– Владелица парикмахерской, – добавляю я.

– Ну и что?

Дочь пожимает плечами. Пожимает, как взрослая тётка, которая пробила потолок в «Газпроме», а я, судя по её лицу, для неё просто прислуга, которая не разбирается в волосах собственного ребёнка.

– Погоди-ка! – прихожу в себя. – Это что за словечки такие? Ты где это слово "фуфло" услышала?

– В телевизоре. Бабуля сериал про бандитов смотрела. И мне пришлось смотреть вместе с ней.

Ох, мама! И это она утверждает, что её от бандитов с некоторых пор трясти начинает?

– Это слово нехорошее. Не произноси его больше.

– Слово, может, и нехорошее, но что с причёской будем делать? У меня там петух.

– Где?!

Она с важным видом тыкает пальцем в макушку, и этот жест такой комичный, что я готова рассмеяться, но сдерживаюсь.

– Вот.

Я наклоняюсь к её голове

– Это кудряшка вылезла, – говорю я. – Сейчас поправлю.

Вожу расчёской, делая вид, что исправляю "фуфло", и Катя успокаивается.

– Ну, вот, Катерина Сергевна, готово!

Слова вылетают сами. Я говорю это не думая, поправляя ей хвост, и только через секунду до меня доходит.

Катя замирает. Она смотрит на меня в зеркало, и я вижу, как брови у неё поднимаются.

– Я не Сергеевна.

Расчёска застывает в моей руке. Я чувствую, как у меня в пальцах немеет. Сердце даёт пропуск, бухает в рёбра, и я задерживаю дыхание, чтобы не выдать панику.

Катя продолжает разглядывать себя. Моего смятения она не заметила. Ей шесть лет, она смотрит на свои волосы, на резинку, на бант, и её мир крутится вокруг петухов на макушке и плюшевых зайцев.

– Я Кошкина Екатерина Ларисовна, – говорит она чётко, как на уроке.

– Ладно, Ларисовна, – соглашаюсь я.

Катя захихикала. И этот смех, звонкий, колючий пробивает меня насквозь.

Я смотрю на её лицо, и внутри у меня всё сжимается. Каждый божий день я смотрю на собственного ребёнка и вижу мужика, который подарил мне это сокровище.

Она один лишь раз спросила про своего отца. Я сказала, что его застрелили плохие дяди, и Катя больше ни разу про него не вспоминала. Вот и придумала, что она Ларисовна, раз отца больше нет в живых.

Катя спрыгивает со стула, хватает куртку – розовую, с единорожками, и начинается священнодействие. Молния заедает. Всегда. Я уже устала менять эту молнию, в ателье дядька смотрит на меня как на идиотку, мол, выкинь ты уже эту херню, а я не хочу, потому что Катя эту куртку обожает.

Пока она мучается, я бегу на кухню, залпом допиваю остывший кофе, потом хватаю сумку, проверяю ключи, телефон, кошелёк.

Телефон начинает вибрировать в моей руке, когда мы выходим на лестничную площадку.

На экране высвечивается:

МАМА

Я сбрасываю. Сейчас полвосьмого утра, и я знаю, что она скажет. Она скажет: «Во что ты одела ребёнка? А что на завтрак? А почему не кашу? А я говорила…»