Czytaj książkę: «Немец Поволжья Часть вторая Война»
Но твоей Голгофы не покину,
От твоих могил не отрекусь.
(Максимилиан Волошин. «Потомкам»)
Похвала комкора
В середине июня тысяча девятьсот сорок первого года части 148-ой дивизии, в которой служил Александр Майер, стояли в летних лагерях. После бесконечных зимних марш-бросков по продуваемой пронзительными ветрами ледяной степи, с извивающимися по ней снежными змейками; после весёлой весны, расписавшей степь от края до края сочной зеленью и яркими полями жёлтых, белых, красных тюльпанов, наступило жаркое лето заволжской степи.
Солнце жгло нещадно, травы стали жёсткими, весенняя синь поблекла, и на горизонте плескалось и дрожало марево.
У полковой коновязи беспокойно толок пыль гнедой красавец Алим. Голова его была маленькой, шея длинной, ушки тонкими и острыми.
Майер в застёгнутой на все пуговицы гимнастёрке с одной полоской на петлицах и краснолицый долговязый красноармеец первого года службы Давид Губер, выкатывали из сарая лёгкую рессорную двуколку. Красноармейцы Костя Власов и Вальтер Крейнер чистили навоз вокруг почти стометровой конюшни. Из неё неожиданно появился командир дивизиона капитан Андрюшин, вошедший, вероятно, через ворота с дальнего торца:
— Крейнер! Широкова не видел?
— Никак нет, товарищ капитан! — ответил тёмно-русый, худой Крейнер.
— Чтоб его черти! Опять, наверно, по бабам всю ночь шастал! Губер! Если явится, передай, что он мудель!
— Есть передать, что товарищ сержант есть мудель!
— Будь здесь! Если не найду его, повезёшь меня в штаб!
— Есть, товарищ капитан!
Андрюшин ушёл так же, как пришёл — через конюшню.
Через четверть часа прибежал запыхавшийся ординарец комдива сержант Широков.
— Сейчас ругаться будет, — тихо сказал по-немецки Губер, кося светлыми глазами из-под рыжих бровей.
Он не ошибся:
— Губер, мать твою! Тебе было приказано вычистить Алима!
— Я его вычистить.
— Вычистить, — передразнил сержант, — а почему он весь в пыли?
— Я вычистить, а он имел упасть и кататься на пыль.
— На пыль! Зачем же ты дал ему упасть?
— Он не стал меня спрашивать. Он хотел покататься, упал и покатался на своя спина. Я не виноват. Спина его, а не моя!
— Ну ты ещё поумничай! Капитан приказал, чтоб Алим был чистый! Нам в штаб ехать, а Алим грязный как поросёнок. Давай, чисть заново! Да смотри, чтоб опять не вывозился.
— Зачем чистить… Пыль совсем немножко есть, — пробурчал Давид Губер, зажимая в клешнистой ладони дужку ведра. — Можно и на пыльный конь ехать, пыль ему не мешать бегать.
— Порассуждай у меня! Твоё дело телячье: получил приказ — выполняй! Понял?
— Понял…
— Не «понял», а «так точно!»
— Так тоочно, — лениво протянул Губер и вразвалку, пыля сапогами, направился к колодцу.
— Губер, ты забыл! Тебе капитан велел что-то передать товарищу сержанту, — сказал Власов, ухмыляясь.
— А что молчишь? – накинулся сержант на Давида.
— Товарищ сержант, товарищ капитан имел сказать…
— Ну что он сказал: телись скорей!
— Товарищ капитан имел приказать передать вам, что вы есть мудель.
— Кто? – побагровел сержант.
— Мудель, товарищ сержант.
Власов и Майер покатились со смеху.
— А ты, дурак, и рад повторить. Ты хоть знаешь, что это такое? Болван!
— Товарищ сержант, — вступился за Давида Власов, — он же не мог не выполнить приказа старшего командира.
— Да, — подтвердил Губер, — товарищ капитан имел сказать: «Обязательно передавай ему, что он есть мудель».
— Передал и проваливай! Свободен! Кругом! Шагом марш Алима чистить!
— Ух и жарища! — сказал сержант Широков, сняв пилотку и вытирая рукавом ранние залысины. — Неужто всё лето так будет?
— Это ещё не жара, — ответил Сашка, — вот в июле будет настоящая жара! Ночью не заснёшь. Только если простыню холодной водой намочишь, да на дворе ляжешь. Тогда кое-как заснёшь. А утром просыпаешься опять мокрый, только уже от пота.
— Что за жизнь. Сейчас только понимаю, в каком райском месте жил: небо низкое, серенькое, дождик сыплет, и воздух лёгкий, грибами пахнет. А рядом лес и река: хочешь грибы собирай, хочешь — рыбу лови.
— А вы откуда, товарищ сержант?
— С Белого моря, из-под Архангельска.
— А-а.
— И как вы тут живёте?!
— Привыкли. Живём помаленьку.
Через пять минут вернулся Губер с ведром воды:
— Зачем чистить конь? Он через пять минут снова пыльный стать, — ворчал он.
Давид ещё не успел приступить к чистке, как прибежал командир дивизиона капитан Андрюшин:
— Широков, давай со мной! Ты, Майер, остаёшься за командира отделения. Не забудь сводить ребят на обед! Губер, запрягай!
— Товарищ капитан, товарищ сержант имел приказать, ещё раз почистить Алим, — сказал Давид, хлопая рыжими ресницами.
— Отставить! Некогда! Уже опаздываем!
Коляска, наконец, была заложена, Широков с капитаном сели рядом на сидение, и стройный Алим, приплясывая и высоко задирая голову, дёрнул с места и помчался крупной рысью в штаб по какой-то надобности своих седоков.
— И зачем гонял? — сказал, вновь переходя на немецкий, Губер, снял гимнастёрку и вылил ведро воды себе на голову.
— Тебе, Давид, ещё долго служить?
— До мая сорок третьего.
— А мне только полгода. Ты после службы куда?
— В колхоз вернусь, куда ж ещё?
— Ты в колхозе кем работал?
— Кузнецом.
— У тебя девушка есть?
— Есть.
— Красивая?
— Раз есть, значит красивая. А у тебя?
— У меня тоже есть. У меня и сын есть. Но я его ещё не видел — он родился, когда я ушёл служить.
— Ты меня обогнал. Я только собираюсь жениться.
— Я тоже не женат.
— Как не женат? А сын?
— Разве обязательно быть женатым, чтобы иметь сына?
— Не знаю. Это нехорошо.
— Что нехорошо.
— Что ты сейчас сказал.
— Да что же нехорошего? Вернусь домой и поженимся.
— Как её зовут?
— Алиса.
— Городская?
— С чего ты взял?
— В сёлах нет такого имени. У нас в селе Эммы, Амалии, Марии, Берты, Гермины. Никогда не было Алис.
— А твою как звать?
— Ханна. Но до свадьбы нельзя.
— Она тебя провожала?
— Конечно.
— И даже не поцеловала на прощанье?
— Я её поцеловал, но знаю, что это грех.
— Да что ж ты такой отсталый? Будто и не при Советской власти живёшь!
— Мои родители так жили. Они не дурнее нас.
— Конечно не дурнее, но у них мало знаний. Мы не умнее их, но мы больше знаем, мы сильны наукой. Наука — это такая мощь! Электричество, машины… Вернусь домой, женюсь на Алисе, пойду учиться. Меня ведь в институт посылали, да родители не пустили. А сейчас не буду никого слушать — пойду!
— А кто тебя с Алисой и сыном кормить будет?
— Прокормимся! Буду работать и учиться. Переедем в Сталинград. Хочется не просто ремонтировать готовые трактора, а создавать новые. Слышал, небось, про Сталинградский тракторный завод?
— Слышал. Я газеты читаю и радио Коминтерна слушаю.
— Давид, скажи: тебе чего хочется?
— Чтобы на марш-бросок не послали. Устал я за месяц по степи бегать как суслик. Хочется поспать — долго-долго, целый день.
— Эти марш-броски и мне надоели, но… «тяжело в учении — легко в бою», «больше пота в учении, меньше крови в бою». Был бы ты здесь зимой! Нас чуть не каждую ночь по тревоге поднимали! А знаешь, что такое в мёрзлой земле орудийные позиции долбить?
— Слышал. Их и летом в немёрзлой земле не легко копать. А что, Александр, как ты думаешь, будет война?
— С кем?
— С Германией, конечно.
— У нас с немцами договор о ненападении.
— Ну и что?
— Да ничего…
— Есть хочется. Соскучился я по нашим галушкам, по креплям, по нудельзуппе. Я, если галушек не поем, так будто и вовсе не ел — совсем голодный.
— Ничего, привыкнешь.
Майер посмотрел на часы:
— Обед ещё не скоро. Терпи. Пойдём в часть.
Через два часа Сашка Майер вёл отделение в столовую.
Навстречу шёл сухощавый подтянутый чёрноусый военный. Из-под козырька офицерской фуражки внимательно смотрели тёмные блестящие глаза. Гимнастёрка была перетянута наискось ремнём портупеи, а в петлицах рубиново блестели три ромба комкора.
— Отделение, смирно! — скомандовал Майер, печатая шаг, подошёл к военному и доложил: — Товарищ комкор! Отделение следует на обед!
— Что будет на обед? — весело спросил комкор.
— Не знаю, что будет на обед, но знаю, что будет вкусно! — задорно чеканя слова, ответил Сашка.
— Молодец! Следуйте дальше на обед!
— Отделение, шагом марш!
— Кто это? — спросил Костя Власов, шедший рядом с Майером.
— Командир нашего корпуса.
— Видно, хороший человек, — сказал Власов.
У столовой отделение уже ждал вернувшийся с комдивом из штаба Широков.
— К нам комкор приехал, — сообщил сержант.
— Мы его только что встретили, — ответил Майер.
— То ли что-то случилось, то ли чего-то ждут. Выступать будет. Его фамилия Петровский. Комдив мне сказал, что его отец был первым наркомом внутренних дел, соратником Ленина.
— Ух ты! А сын его с нами так… Запросто! Спросил, что будет на обед. Я сказал: «Что будет — не знаю, но знаю, что будет вкусно».
После обеда труба сыграла общее построение. Полк построился на плацу.
— Товарищи, — сказал командир полка, — перед нами сейчас выступит командир нашего корпуса, товарищ Петровский Леонид Григорьевич.
— Товарищи! — сказал Сашкин знакомый. — Международная обстановка становится всё напряжённей. По Европе расползается война. Она совсем близко подобралась к нашим границам. На Дальнем Востоке нам угрожает Япония. С каждым часом можно ждать внезапных изменений на театрах военных действий. Это требует от нас, во-первых, постоянной бдительности, а, во-вторых, готовности к быстрым действиям. Возможно, в ближайшее время потребуется наша передислокация. Нам следует быть к этому готовыми, не впадать в панику, а точно, спокойно и уверено выполнять поставленные командованием задачи. Час назад командир отделения, следовавшего в столовую, на мой вопрос «что будет на обед?» ответил: «Не знаю, что будет на обед, но знаю, что будет вкусно!» Уверен, что он сказал бы: «Не знаю, какой поступит приказ, но знаю, что мы его выполним с честью!» Вот так и держать!
Ночью опять протрубили тревогу, и артиллерийский полк ушёл из лагеря в степь на учения.
Война началась
В воскресенье двадцать второго июня красноармейцы отдыхали. На импровизированном стадионе намечался спортивный праздник. Сначала должны были соревноваться легкоатлеты, потом гиревики и штангисты, а на десерт, во второй половине дня, футбольный матч между командой артиллерийского полка и автомобильного батальона. Высокий рыжий Губер в команде артиллеристов играл защитником, а Майер нападающим.
Настроение было прекрасное. Накануне Сашка получил письмо от Алисы.
«Дорогой мой Александр! — писала она. — Сегодня получила от тебя долгожданное письмо. Уложила спать нашего малыша и пишу тебе ответ. Он уже большой. Пытается встать на ножки. Делает это так забавно, что мы смеёмся и радуемся, глядя на него. Когда ты придёшь домой, он уже будет ходить и, наверное, что-то лепетать. Я сейчас в отпуске до августа, то есть, до начала августовских педагогических совещаний. В Павловке, в колхозе имени Калинина, весенние работы закончены, вот-вот начнётся сенокос. Родители уедут в степь на бригадный стан. Я останусь с маленьким Сашенькой одна. Забыла тебе написать, что в прошлом году мой двоюродный брат Андрей Юстус окончил музыкальный техникум. Он хотел учиться дальше, поступил в Саратовскую консерваторию на дирижёрский факультет, но его тоже призвали в Красную Армию. Профессор Никитанов очень сожалел, но Андрею сказали, что он может начать учёбу сразу после службы, место в консерватории за ним сохранится. Андрей пишет, что служит в Туле. Командиры в их части хорошие, недавно командир дивизиона капитан Шпаков взял его себе в ординарцы. Саша, посылаю тебе немного денег. Сфотографируйся и пришли мне фотографию в военной форме. Ты, несомненно, очень красив в ней. Я буду ждать с нетерпением».
В письме лежало двадцать пять рублей, и Майер обдумывал, как бы ему смотаться в город и сделать фотографию. Весёлые мысли кружились в его голове. Он повторял про себя каждую фразу письма, и все они вызывали в нём радостный отклик. Через полгода он вернётся домой, они с Алисой, наконец, поженятся и будут жить долго и счастливо. Впрочем, он и сейчас уже счастлив. Об этом он тут же подробно написал ей в ответном письме и слегка пожурил за деньги, ведь он ежемесячно получает на карманные расходы десять рублей.
И день был необыкновенным. Из степи налетал лёгкий ветер, тёплый, но не жаркий и не душный, напоённый запахами чабреца, земляники и ещё каких-то трав, не известных ему по запахам.
Вокруг степного стадиона собралось много народа, наехавшего и из соседних сёл, и из самого города Пугачёва. И все казались Майеру такими же счастливыми, как и он. Люди были празднично одеты, улыбались и радовались друг другу.
Сашка подошёл к капитану Андрюшину:
— Товарищ капитан, разрешите обратиться!
И капитан улыбнулся ему как близкому человеку и сказал:
— Обращайся, обращайся товарищ ефрейтор!
— Товарищ капитан! Вы поедете завтра в город?
— Есть такие мечты.
— Возьмите меня с собой.
— Что же тебе там надо?
— Жена просит прислать мою фотографию.
— А вот представь себе, и моя жена просит то же самое! Так что вместе поедем и сфотографируемся.
— Спасибо, товарищ капитан.
— Да не за что? Ты ведь сегодня играешь?
— Играю.
— Забей им пару голов!
— Постараюсь, товарищ капитан.
Вот встали на старте бегуны. Дана команда:
— Внимание!
И вдруг вместо стартового выстрела пронзительный сигнал трубы: боевая тревога! Забегали офицеры: Слушайте все! Общее построение!
Что это?! Что случилось?!
— Стройся!
Сбегались и строились красноармейцы — прямо на футбольном поле! Вышел комиссар полка:
— Товарищи! Только что по радио передано важное правительственное заявление… — пауза, но у Сашки уже бегали мурашки по спине, он всё понял. — Сегодня в четыре часа утра, без предъявление каких-либо претензий, без объявления войны германские вооружённые силы напали на нашу страну и атаковали наши границы во многих местах.
— Ну что, Александр, вот и поженились мы с тобой! — сказал Губер.
— Поженимся после войны!
— Доживём ли до после войны?
На следующий день стали собираться: сворачивали палатки, грузили на автомобили и подводы разное имущество, ковали лошадей, проверяли орудия. Через день выступили к Пугачёву.
Поступил приказ о передислокации их сто сорок восьмой стрелковой дивизии в район боевых действий. На железнодорожной станции артиллерийский полк, в котором служил Майер, грузился в эшелоны. Красноармейцы устанавливали на платформы орудия, накрывали их брезентом, загоняли в вагоны лошадей. Ранним утром тридцатого июня отправились навстречу войне.
Но Сашка с капитаном Андрюшиным всё же побывал в фотографической мастерской, и по почте отправил Алисе фотографию вместе с поспешно написанным письмом.
«Пугачёв. 27 июня 1941 г.
Милая Алиса. Есть возможность написать тебе несколько слов. Завтра мы уезжаем. Куда — я тебе сказать не могу. Посылаю тебе две фотокарточки на вечную память. Береги себя и нашего малыша. Привет всем, кто обо мне спросит».
Навстречу войне
Вечером Майер и Костя Власов стояли у открытой двери вагона. Мимо проплывал всё ещё мирный пейзаж: в стелящихся лучах заходящего солнца будки с вытянувшимися перед ними путевыми обходчиками, полустанки, сёла вдали, голые до пояса колхозники на конных косилках, замахивающиеся кнутом на лошадок с натужно выгнутыми шеями, редко между ними встречался колёсный трактор — всё знакомое и милое Сашке, малые кирпичики, из которых он был сложен сам. И надо всем — блёкло-голубое небо с застывшими на распростёртых крыльях степными орлами.
— Как ты? — спросил Майера Власов.
— Да ничего. Просто как-то необычно, тревожно. Не верится, что я еду на войну.
— И мне тревожно. Не боюсь, но нервы натянуты. На душе тяжело. Ехал бы, ехал вот так, пока война не кончится.
— А может и кончится, пока доедем.
— Нет, не кончится. Я чувствую. Достанется и нам. Но я так отношусь: что всем, то и мне. Надо будет драться — буду драться, надо будет умереть — умру. А ты как?
— И я так же, хотя умирать не хочу.
— Сашка, скажи: вот ты немец, не трудно тебе будет своих убивать?
— Какие они мне свои?! Мои немцы уже двести лет в России. Да и не немец я, а советский гражданин по национальности немец. Чувствуешь разницу? А ты зачем спрашиваешь?
— Да так…
— Не доверяешь? Боишься перебегу?
— Ну зачем ты так? Я тебе верю. Слушай, Саш…
— Что?
— Тебе верю, а Крейнеру нет. Странный он. Всё молчит, молчит. А недавно я его разговорил: «Мать у меня, — говорю, — передовая колхозница, больше трёх тысяч литров от каждой коровы доит. Ей Калинин в Москве орден Трудового Красного Знамени вручил». А он: «У нас в колхозе тоже орденоноска имеется. Как начнёт чесать языком, не остановишь. Однажды полчаса болтала на собрании. Её уже председатель потихоньку за задницу щиплет: «Хватит, Христина, кончай!» А она: «Кончаю свою речь так: «Да здравствует товарищ Сталин и…, — посмотрела на портреты членов Политбюро, — и все, кто здесь на стене висит!» Как думаешь, он враг?
— С чего ты взял?!
— Как с чего? Ведь он, сволочь, надсмехался.
— Да брось ты! Ну и что, что рассказал про глупую бабу? Из этого делать выводы, что он станет предателем?
— Да нет, не только из-за этого. Он мне ещё весной до войны рассказывал, что его старший брат мечтал стать офицером, и в тридцать девятом году поехал поступать в Киевское танковое училище. Сдал документы, заполнил анкету. Через день его вызвали в приёмную комиссию. На столе документы. Он успел заметить, что в анкете всё подчёркнуто синим карандашом, а национальность красным. Сказали: «У вас, товарищ Крейнер, обнаружено затемнение на лёгких. Очень жаль, но мы не можем вас принять». И посоветовали лечиться. Брат его не угомонился, и подал документы в Тифлисское горно-артиллерийское училище. Он, Крейнер, так и сказал — не в Тбилисское, а по-старому, в Тифлисское. И там брату дали тот же ответ: не подходите из-за затемнения на лёгких. Я Крейнеру говорю: «Так может и правда, у него с лёгкими не в порядке, раз две комиссии одно и то же обнаружили?» А он посмотрел на меня как на дурачка и говорит: «Да нет, у него не на лёгких, а на строке «национальность» затемнение! И не у него одного, а у всех нас». Я у него спросил: «У кого, у нас?» А он ответил: «У немцев». Понял?
— Что?
— Что на Советскую власть он обижен. Дискриминацию по национальному признаку ей шьёт.
— Не думаю. Впрочем, война покажет, кто есть кто, и кто на кого обижен.
— Поздно будет.
В тамбур вышел Губер. На красном лице улыбка Иванушки-дурачка.
— Чему радуешься, Давид? — спросил Власов.
— Погода хороший, поезд едет, я живой.
— Сегодня живой, завтра нет, — мрачно сказал Власов.
— Типун тебе на язык, Костя! — сказал Майер.
— Давай, будем лучше покурить, — предложил Губер.
— Давай покурим. У тебя какие?
— Я имел получить табак из дома в посылка.
— Ну давай покурим табак из дома. Бумажка на самокрутку имеется?
— Иметься. В посылка была. Вот «Роте фане».
— Что такое «Роте фане»?
— «Красное знамя», — сказал Майер.
— Понятно. Э! А Калинина-то зачем рвёшь! Калинина на самокрутку?!
— Я не имел заметить Калинин на другая сторона. А где я рвал, ничего нет. В эта газета ещё мир: про сенокос имели писать.
— Да… Что-то будет на следующий сенокос?! Как думаешь, Сашка?
— Что думать?! Победа будет. Наши им уже дали.
— Ты откуда знаешь?!
— По радио ведь сказали: «Во второй половине дня противник встретился с полевыми частями Красной Армии и был отбит на всех направлениях». А это было неделю назад. Наверное, уже отбросили за границу.
— Хорошо бы. Но я слышал, что он прёт, — возразил Власов.
— Я смотреть, у командир нехорошее лицо. Если бы мы имели их бить, лицо бы был весёлый.
— Возможно где-то он прёт, где-то мы его бьём, — сказал Майер. — Граница большая, всю не перекроишь. Но Молотов сказал: «Наше дело правое, враг будет разбит, победа будет за нами!»
— Пойдёмте, в карты что ли поиграем, — сказал Власов. — На войне вряд ли будет время.
Играли до полуночи.
Когда село солнце встали на довольно большой станции и около получаса стояли на запасных путях. Вышли подышать ночной прохладой.
— Що стоим, товарыш сержант? — спросил ездовой Гуцелюк подошедшего Широкова. — Що комдив говорить?
— Так он мне и доложил!
— А ты куда-то торопишься? — сказал Крейнер. — По мне, чем медленней едем, тем дольше живём.
— Трусишь? — спросил Власов.
— Ты же сам говорил, что хорошо бы ехать, ехать, пока война не кончится, — сказал Крейнер.
— Говорил, но думал не то, что ты.
— Откуда ты знаешь, что я думаю?
— Я тебя насквозь вижу.
— Товарищ лейтенант, — обратился Крейнер к комбату Осянину, — прикажите этому дураку не цепляться ко мне по национальному признаку.
— Товарищи красноармейцы! Прекратить ссорится! Мне в батарее вражда не нужна.
По главному пути прошёл состав с ярко освещёнными окнами.
— Ребята, давайте по вагонам! — сказал Осянин. — Сейчас поедем.
— Какой-то штаб проехал, — предположил Крейнер.
Через несколько минут, действительно тронулись дальше.
Сашка лёг и тут же заснул. Проснулся он в темноте. В вагоне было душно, несмотря на поднятые окна. Но солдаты, утомлённые суетой и волнением погрузки, монотонным движением и качкой вагона, спали крепко. Убаюкивающе стучали колёса. Майер обрадовался, что за окном ночь, до рассвета далеко и можно ещё поспать.
— А я ведь чувствую так же, как Крейнер, — подумал он. — Разве не естественно бояться войны? Значит ли это, что я трус? Но ведь я еду. Еду на войну А что, если бы мне сказали, что я могу сойти с этого поезда и вернуться домой?
И Сашка почувствовал, что, если бы у него появилась такая возможность, ему пришлось бы перешагнуть внутри себя через что-то важное, что составляет саму его сущность.
— Нельзя, — подумал он, — иначе я перестану быть самим собой. Наверное, будет какая-то жизнь, но это будет чужая, не моя жизнь. Не надо об этом думать — будь, что будет!
И он заснул спокойно и глубоко. А утром с удовольствием осознал, что они не доехали ещё до Воронежа, и жизни у него впереди ещё много.
Воронеж проехали только во второй половине дня.
В ночь на второе июля Майера разбудил Губер, положив ему на плечо шершавую, величиной со сковородку, ладонь.
— Чего тебе? — вскинулся Сашка.
— Слышишь?
— Что?
— Удары.
Майер прислушался.
За окном стояла чернота ночи, на час-другой сменившая бледные летние сумерки. Действительно вдали что-то глухо громыхнуло.
— Гроза. Спи! — сказал Сашка.
— Нет, не гроза, — возразил Давид по-немецки. — Сверкало что-то! Будто огонь.
— Зарницы сверкают. Давай спать!
Прошло минут пять, всё было тихо. Губер успокоился и лёг на место, Майер повернулся на другой бок и заснул.
Он проснулся, когда слепящее, неправильно взошедшее на северо-востоке летнее солнце, било в окна вагона, в котором начиналась какая-то суматоха. Красноармейцы вскакивали, поспешно натягивали снятые на ночь гимнастёрки, засовывали ноги в сапоги, кидались к окнам вагона.
Сашка тоже вскочил и прильнул к окну. Под откосом соседнего пути он увидел лежавшие на боку вагоны, искорёженные платформы, разбросанные брёвна, какие-то плиты, трубы...
Поезд медленно прополз мимо оставшегося на рельсах паровоза с разорванным тендером, сплющенной будкой машиниста и продырявленным котлом, тут же лежали кучи высыпавшегося угля. Вокруг орудовали лопатами железнодорожные рабочие, вдали стояли грузовые автомобили, к упавшим вагонам подбирался хиленький подъёмный кран.
— Что это?! — потрясённо спросил кто-то.
И ответом ему была изумлённое молчание.
За разбомбленным эшелоном началась станция, к которой несчастный состав так и не дополз. Она тоже была разбита, и прямо перед глазами красноармейцев дымились развалины вокзала, складов, пробитая водонапорная башня с вытекающей из неё водой; в образовавшейся луже плескалось ослепительное солнце.
— Я же тебе говорил, — сказал Сашке Губер.
— Это не то. Немцы ночью не бомбят. Во всяком случае, в эшелон бы не попали. Ночью действительно была гроза.
— Нет, не гроза! — настаивал на своём Губер.
В полдень проехали Брянск. Сашку укачало, и он заснул. Ему снилась широкая Волга, меловой берег под Марксштадтом, Алиса в синем купальнике. Она что-то рассказывала ему, он не мог разобрать слов, но чувствовал их необыкновенные аромат и сладость. Наконец он понял их смысл: Алиса говорила о их сыне. И Сашка почувствовал такую радость, такое яркое счастье, каких никогда не знал.
Вдруг незнакомый скрежет вторгся в его мозг. Он вскочил и тут же был сбит с ног резким толчком. Рядом валились друг на друга красноармейцы. Снаружи донёсся сверлящий вой, и чёрный фонтан взметнулся против окна, закрыв солнце. По стенам глухо застучали комья земли и с треском осколки, зазвенели выбитые стёкла.
Поезд остановился. Сашка вскочил и вслед за солдатами бросился к выходу. Из вагонов, как пшено из продырявленного мешка, высыпались красноармейцы и бежали вниз по насыпи, падали, катились кувырком. Впереди поднимался к солнцу тёмный силуэт самолёта. С противоположной стороны эшелона разворачивался и заходил на бомбёжку второй «Юнкерс». Почти над самыми крышами вагонов он просел и тут же взмыл вверх, над головами бегущих. Сашка на миг увидел жёлтый, похожий на цыплячий клюв, нос, зелёное брюхо и чёрные кресты на крыльях. Тут же раздался треск, полетели по воздуху обломки вагона, дико заржали раненые лошади. Ещё две лошади, сорвавшиеся с привязи и выкинутые из разбитого вагона, мчались за красноармейцами. Осянин, выхватив пистолет, стрелял вслед «Юнкерсу».
— В лесопосадку! В лесопосадку, ребята!
Сашка изо всех сил бежал за ним, рядом долговязый Губер, чуть отстав, низкорослый Власов. Развернувшийся «Юнкерс» заходил навстречу из-за лесополосы, строча из пулемёта. Под ногами что-то незнакомо застучало, из земли выпрыгивали фонтанчики почвы вместе с травой, полетели сбитые с деревьев ветки, отколотые щепки.
Майер рухнул у ствола старого тополя, самолёт пронёсся над ними, и за спиной забарабанило по вагонам. Подбежал Власов, сел рядом:
— Кажется задело, — сказал он, морщась и снимая сапог.
Задрал штанину. На белой портянке краснело пятно.
— Майер, перевяжи! — приказал Осянин.
— Чем?
— Возьми мой!
Комбат вынул из кармана гимнастёрки и бросил ему свой перевязочный пакет.
— Не надо! — сказал Власов. — Пустяки, царапина. Портянкой завяжу.
— Не дёргайся, давай сюда ногу, — сказал Майер и перевязал Косте щиколотку.
Рана действительно была пустяковая. Власов даже пошутил:
— Сапог продырявил, сволочь! Как сказал мой дед-плотник, отрубив себе топором палец: «Чёрт с ним, с пальцем, сапога жалко!»
— Когда ж у них горючее кончится! — тоскливо сказал Сашка, прячась за ствол берёзы и глядя, как возвращаются самолёты.
— Когда ж у них боекомплект закончится! — поправил комбат.
Что-то, наверное, и правда закончилось. Оба самолёта развернулись над эшелоном и улетели вдоль него на запад, издевательски помахав на прощанье крыльями.
Бойцы возвращались к вагонам. Два человека было убито и трое ранены.
Бомба, попавшая в вагон с артиллерийскими лошадьми, убила и покалечила почти всех. Пол был залит их тёмной кровью, которая всё ещё стекала и капала на землю, образовав кровавую лужу. Стоял тяжёлый запах крови и горячих внутренностей.
Губер и ездовой Гуцелюк, скользя по лошадиным останкам, отвязали и перегнали в другой лошадиный вагон двух или трёх тяжеловозов, чудом уцелевших после взрыва бомбы.
Ловить убежавших лошадей было некогда да и бесполезно — их уже и след простыл. Повреждённые пути были исправлены, и поезд двинулся дальше на запад всё ближе и ближе к войне.
Через четверть часа прибыли на станцию и поняли, почему «Юнкерсы» не стали добивать раненый поезд: они израсходовали свои бомбы здесь. Станция была разбита, на путях стояли, лежали, горели искорёженные вагоны.
Красноармейцы вместе с железнодорожниками до темна расчищали и ремонтировали дорогу. Путь продолжили уже ночью.
Утром остановились на какой-то станции. На соседнем пути стоял санитарный поезд: на окнах пассажирских вагонов крахмально белели занавески, на зелёных стенках в белых кругах рдели красные кресты. Это был не первый встреченный ими санитарный поезд, но те, что встречались им вчера, промелькнули перед окнами как видения, а этот был реальный, никуда не собирался исчезать, и перед ним стояли, ходили, курили живые раненые.
Один был в исподней рубашке и бережно держал перед собой руку в лубке, другой, поджав одну ногу в гипсе, прыгал на костылях, у третьего было забинтовано полголовы, и он смотрел на белый свет лишь одним глазом.
Артиллеристы, увидев первых людей с войны, гонимые любопытством, выскакивали из вагонов.
— Вы откуда, ребята? — спросил комбат Осянин.
— С Березины, — ответил тот, что на костылях. — Из-под Борисова.
— С Березины? Так значит… Как же Минск? — ошарашено спросил комбат.
— А то и значит, что вы подумали, товарищ старший лейтенант. Силён немец. Танков пропасть, а пехота и не пехота — редко кто пеший, больше на мотоциклах. Один ведёт, другой рядом в коляске из пулемёта строчит. А вы, значит, туда?
Раненый повис на костылях и закурил. Ему было лет тридцать. Он был высок, худ, небрит, на голове залысины.
— Три дня назад ранило, — продолжал он, затянувшись и выпустив облако дыма. — Вчера привезли в Могилёв, ночью погрузили в санитарный поезд. Вот первая остановка. Мне ещё повезло. Здесь в поезде такие едут, что не дай бог. Кто без ноги, кто без обеих, а кто в живот или грудь — это совсем беда! Вот только что перед вами вынесли капитана — под утро скончался.
— Только не пугайтесь, братишки! Помните главное: немец смертный, — сказал раненый в руку. — Я тоже поначалу боялся. Немец мне чуть не Кощеем Бессмертным чудился. Внутри дрожь, пока ждал атаки. И вот попёрли — в касках, с автоматами наперевес, сытые, толстомордые. Я глаза зажмурил и очередь по ним из пулемёта. Думал, пули от них будут отскакивать, Открыл глаза, а они валятся рядами, как трава под косой. «Э! — думаю. — Да вы, черти, такой же тонкой шкуркой обшиты, что и я!» И, как к бабушке сходил! На душе стало спокойно и весело. Можно немца убивать — а куда он против пули! Много мы их положили в тот день, мало кто выбрался с поля. Потом опять попёрли. До окопов добрались. А мы им навстречу в рукопашную. Как они рванули от нас, аж пятки засверкали! Видел я их испуганные морды. Немец не только смертен, он боится смерти не меньше нашего, даже больше. Ему ведь тоже хочется вернуться к жене и детям. Только его семья далеко и ничто ей не угрожает, а моя здесь, рядом. Я её защищаю, поэтому я отчаянней, а значит сильней.
