Czytaj książkę: «Мы уже встречались»

Глава 1

Пролог

Ключ не хотел поворачиваться — будто дом за десять лет забыл, что у него вообще есть хозяева.

Анна провозилась с замком минуты три, прежде чем дверь наконец поддалась, скрипнув так протяжно, что где-то под крышей завозились голуби. Пахнуло пылью, сухим деревом и ещё чем-то едва уловимым — сладковатым, чуть терпким, словно в доме до сих пор витал аромат духов, которыми когда-то пользовалась его хозяйка. Аромат давно исчез из памяти, но почему-то сразу показался Анне знакомым.

— Ну, здравствуй, — сказала она вслух, сама не зная, к кому обращается: к дому или к тётке Валентине, которую видела в детстве три раза и которая, умирая, зачем-то оставила ей это — двухэтажный дом на окраине, с покосившимся крыльцом и садом, поглотившим забор.

Юрист по телефону так и не смог объяснить, почему выбор пал именно на Анну. «Родственные связи», — сказал он суховато, будто сам не до конца в это верил. Анна тоже не верила. Но последние месяцы вымотали её так, что было уже не до вопросов: брак трещал по швам, они с Игорем то сходились, то снова замолкали на неделю, и мысль пожить отдельно, в собственном, пусть и чужом доме, показалась ей почти спасением. Дом достался бесплатно, с историей, с запахом чужой жизни в каждой половице — и с той тишиной, которой ей так не хватало последнее время.

На чердак она поднялась на третий день, когда уже разобрала кухню и две комнаты внизу. Лестница была узкой, деревянной, ступени продавились посередине — как будто кто-то поднимался по ним тысячу раз, всегда наступая в одно и то же место.

Наверху оказалось на удивление сухо. Свет падал косыми полосами из круглого окошка под самой крышей, и в этом свете плавала пыль — медленно, будто нехотя.

Сундук стоял у стены, накрытый выцветшей тканью. Не заперт — просто закрыт на защёлку, которая поддалась легко, слишком легко для вещи, простоявшей здесь, судя по всему, десятилетия.

Сверху лежало платье. Тёмно-синее, из плотного шёлка, с высоким воротом и рядом мелких пуговиц — таких она никогда не видела вживую, только в кино. Анна взяла его в руки осторожно, как берут что-то живое, и ткань была прохладной, тяжёлой, пахла лавандой и — снова этот сладковатый запах, теперь она узнала его: старая бумага.

Под платьем — связка писем, перетянутая выцветшей лентой. Фотография в потрескавшейся рамке: молодая женщина у этого самого дома, только крыльцо на снимке ещё не покосилось, и рядом с ней — размытая мужская фигура, будто у того, кто снимал, дрогнула рука в последний момент.

И на самом дне, завёрнутая в платок, — музыкальная шкатулка. Анна подняла крышку почти машинально.

Мелодия оказалась незнакомой и в то же время странно, до озноба знакомой — будто она слышала её во сне и забыла, а теперь вспомнила всем телом.

Она перевернула фотографию. На обороте выцветшими чернилами было написано одно слово — имя.

Вера.

Анна ещё не знала, что этим вечером откроет дневник в потёртой кожаной обложке и прочитает первую запись, датированную 1926 годом. Не знала, что почерк покажется ей смутно, необъяснимо знакомым. И уж тем более не знала, что через несколько месяцев, дойдя до последней страницы, она увидит дату, от которой у неё остановится сердце — и свой собственный почерк там, где ему быть не должно.

Пока что она просто сидела на полу чердака, в полосе пыльного света, и слушала, как музыкальная шкатулка доигрывает мелодию до конца.

Глава 2

"Настоящее"

Письма Анна читала три вечера подряд, при свете единственной уцелевшей лампы, потому что проводку в доме ещё предстояло менять, а покупать новую лампу для чердака казалось нелепым — будто она собиралась здесь жить, а не просто разбирать чужое прошлое.

Почерк у Веры был убористый, с сильным наклоном вправо, буквы цеплялись друг за друга, как будто она писала быстро, боясь, что мысль убежит раньше, чем рука успеет её поймать. Первые письма были от матери — обычные, хозяйственные, про соленья и здоровье. А потом начались другие.

«Друг мой, — писал незнакомый почерк, крупный, уверенный, — вчера видел вас у колодца и весь вечер не мог думать ни о чём другом. Вы позволите проводить вас в воскресенье?»

Подписи не было. Только буква «Н.» — и всё.

Анна отложила письмо и потёрла глаза. За окном темнело, где-то за садом лаяла соседская собака, и весь этот дом вдруг показался ей огромным ухом, приложенным к прошлому, — слушай, если хватит терпения.

Телефон завибрировал на коленях. Игорь.

«Ты там как? Освоилась?»

Она посмотрела на сообщение с минуту, прежде чем ответить.

«Нормально. Разбираю чердак»

«Может, я приеду в выходные, помогу?»

Ещё месяц назад она бы обрадовалась. Ещё месяц назад она бы, наверное, вообще не уехала одна в этот дом, а тянула бы время, надеясь, что всё как-то само образуется — так, как оно тянулось последние два года их отношений: без скандалов, без явного разрыва, просто с медленно нарастающей тишиной за завтраком и всё более короткими ответами на «как дела». Предательства как такового, наверное, и не было. Была Лена из его отдела, с которой он «просто дружил», и было её, Анино, упрямое нежелание замечать очевидное, пока однажды не стало слишком очевидно, чтобы не замечать.

«Не стоит, — напечатала она. — Тут ещё конь не валялся, только мешать будешь»

Отправила, не дожидаясь, пока передумает.

Она вернулась к письмам. Их было немного — штук пятнадцать, и после третьего письма от «Н.» тон менялся: восторженность сменялась чем-то более осторожным, будто автор начал понимать, что не всё зависит от него.

«Вера, вы избегаете меня третью неделю. Если дело в том разговоре у реки — простите, я был резок не по праву. Но я не могу поверить, что вы серьёзно намерены…»

Дальше страница обрывалась — то ли Вера не хранила все письма подряд, то ли что-то было изъято намеренно.

Анна отложила связку и взяла дневник. Кожаная обложка была тёплой на ощупь, будто хранила чужое тепло даже спустя век, и когда она открыла первую страницу, ей на секунду показалось, что чернила слишком свежие для тысяча девятьсот двадцать шестого года.

«6 апреля. Сегодня Н. снова пришёл к колодцу, хотя я просила его не приходить. Мама говорит, что я сама себе устраиваю несчастье, потому что боюсь того, что действительно хочу. Может, она права. Я не знаю, чего боюсь больше — что он уйдёт, или что останется, и тогда мне придётся признать, как сильно я этого хотела всё это время…»

Анна замерла с чашкой остывшего чая на полпути ко рту.

Она сама писала почти то же самое в дневник — свой, электронный, в заметках телефона — полгода назад, когда ещё пыталась понять, чего боится больше: что Игорь уйдёт к Лене, или что она сама наконец наберётся смелости уйти первой.

- Совпадение, -сказала она себе. Люди во все времена боятся одного и того же.