Czytaj książkę: «Мама, которую я помню»

Глава 1 Рождение

Схватка началась ночью, когда за окном шёл мокрый снег — не зимний, уверенный и пушистый, а мартовский, липкий, превращавшийся на асфальте в серую кашу. Женщина проснулась не сразу. Сначала ей показалось, что это просто тяжесть в пояснице — последние недели перед родами спина болела почти постоянно. Она перевернулась на бок, поджала колени к животу и попыталась снова уснуть. Боль не ушла. Она накатила тёплой, тугой волной, заставила замереть, задержать дыхание, и только потом отпустила.

Женщина открыла глаза и уставилась в потолок. С кухни, кажется, всё ещё горел свет — муж допоздна работал, она слышала, как он стучал по клавиатуре, а потом затих. Значит, уснул прямо там, на диванчике, не раздеваясь. Она знала его привычку. Он всегда так делал, когда нервничал.

— Антон, — позвала она негромко, но голос прозвучал хрипло, неуверенно. Она прокашлялась и позвала снова, громче: — Антон!

Послышались шаги, звук задетого стула, и через несколько секунд дверь спальни распахнулась быстрее, чем она ожидала. Муж стоял на пороге — взъерошенный, в мятой футболке, со следами усталости под глазами. Он смотрел на неё испуганно, ещё не понимая, что случилось, но уже готовый действовать.

— Началось? — спросил он, и его голос дрогнул на последнем слоге.

— Кажется, да.

Она ожидала, что он засуетится, начнёт метаться по квартире в поисках заранее собранной сумки (они собрали её ещё месяц назад, и с тех пор она стояла в коридоре, как немой укор её растущему равнодушию). Но он не засуетился. Он подошёл к кровати, сел на край, взял её руку в свою — его пальцы были тёплыми, сухими и очень спокойными — и сказал:

— Тогда поехали.

Она помнила эту фразу потом, спустя годы. «Тогда поехали». Так, будто они собирались не в роддом, где её тело разорвётся на части, выпуская в мир новую жизнь, а в спокойное, будничное путешествие. Может быть, на дачу. Или в гости к его родителям. Она тогда даже улыбнулась — впервые за много недель.

В машине, пока он вёл, одной рукой держа руль, а второй сжимая её ладонь, она смотрела на мокрые улицы, на жёлтые разводы фонарей в лужах, на редкие тени прохожих, спешащих укрыться от снега, и думала о том, что всё происходящее кажется ей нереальным. Будто она смотрит фильм про какую-то другую женщину. Женщину, которая должна была стать матерью.

Она ждала этого девять месяцев. Она прошла через токсикоз, через слёзы без причины, через странное, пугающее чувство, когда ребёнок начинал шевелиться внутри, и ей казалось, что она больше не принадлежит себе. Она читала книги, которые приносил муж — про развитие плода, про дыхание во время схваток, про грудное вскармливание. Она исправно посещала врача, сдавала анализы, пила витамины. Она делала всё правильно. Но глубоко внутри, в том месте, куда она боялась заглядывать даже мысленно, жило холодное, скользкое сомнение: а хочет ли она этого на самом деле?

Ей хотелось быть хорошей матерью. Ей хотелось, чтобы муж гордился ею. Ей хотелось соответствовать образу, который уже сложился у всех вокруг: вот она, молодая, красивая, с круглым животом, светится изнутри, счастливая будущая мать. Но когда она пыталась представить ребёнка — не абстрактного младенца из рекламы подгузников, а настоящего, живого, кричащего, требующего её внимания каждую минуту, — внутри неё разверзалась пустота. Она не чувствовала ничего. Только страх.

— Ты боишься? — спросил муж, не отрывая взгляда от дороги.

— Немного, — ответила она.

Солгала. Она боялась не немного. Она боялась до тошноты, до ледяного пота на затылке. Но боялась она не боли. Боль она могла вытерпеть. Она боялась того, что будет после.

В роддоме всё завертелось быстро, почти механически. Приёмный покой, переодевание, осмотр, капельница, монитор, кровать в предродовой палате, где, кроме неё, лежали ещё две женщины — одна тихо постанывала, отвернувшись к стене, вторая спала, раскинув руки. Потом боль стала нарастать, сжиматься в плотный комок внизу живота, разворачиваться с такой силой, что из глаз брызнули слёзы. Она не кричала — только дышала так, как учили на курсах, быстро и мелко, как собака, и смотрела в одну точку на стене. Там было пятнышко — то ли от йода, то ли от ржавчины, — и она цеплялась за него взглядом, как за спасательный круг.

Время потеряло смысл. Она не знала, сколько прошло — час, два, пять. В какой-то момент её перевели в родильный зал, рядом появился врач, спокойный мужчина с седыми висками и усталыми, но добрыми глазами, акушерка, ещё кто-то. Ей говорили: «Тужься», «Дыши», «Ещё немного». И она тужилась, и дышала, и выла сквозь зубы от боли, которая казалась бесконечной.

А потом всё закончилось.

Тишина наступила внезапно. Сначала она услышала крик — тонкий, пронзительный, требовательный, — а потом всё стихло, и только этот крик остался, заполнил собой всё пространство. Ей на живот положили что-то тёплое, мокрое, маленькое, и она, всё ещё дрожа от пережитого, опустила глаза.

Он был красный, сморщенный, с тёмными слипшимися волосиками на голове и крошечными, плотно сжатыми кулачками. Он кричал, широко открывая беззубый рот, и этот крик был самым живым звуком, который она когда-либо слышала.

— Мальчик, — сказала акушерка, и в голосе её слышалась улыбка. — Хороший, здоровый мальчик. Смотрите, какой богатырь.

Женщина смотрела на сына и ждала. Она ждала, что сейчас произойдёт то, о чём пишут в книгах и говорят в фильмах. Что сердце наполнится безусловной, всепоглощающей любовью. Что мир перевернётся. Что всё, что было «до», потеряет значение, а начнётся новое, светлое, — материнство. Она ждала, что станет той самой женщиной из образа — счастливой, сияющей, наполненной.

Но ничего не произошло.

Она лежала, смотрела на младенца, и внутри неё было пусто. Только усталость. Только боль, медленно отпускающая измученное тело. Только странное, отстранённое любопытство — как будто она рассматривала не своего ребёнка, а чужого, случайно оказавшегося рядом.

Медсестра забрала малыша, чтобы взвесить, измерить, обработать. Женщина закрыла глаза и провалилась в тяжёлый, вязкий сон без сновидений.

Она проснулась через несколько часов в палате. За окном уже светало. Снег перестал, небо очистилось, и первые утренние лучи осторожно, словно боясь потревожить, ложились на подоконник. Рядом, на соседней кровати, спала женщина — та самая, что постанывала ночью, — а в прозрачной пластиковой люльке у её изголовья лежал младенец, тихий, укутанный в белое одеяло.

Женщина повернула голову. Около её собственной кровати стояла такая же люлька. В ней, спелёнутый так туго, что виднелось только лицо, лежал её сын. Он не спал. Его глаза — тёмно-синие, ещё не определившиеся с цветом — были открыты, и ей показалось, что он смотрит прямо на неё. Смотрит спокойно, без страха, без требования, просто изучает, будто пытается понять, кто перед ним.

Она протянула руку и осторожно коснулась его щеки. Кожа была нежной, почти бархатной, и тёплой. Младенец чуть повернул голову, приоткрыл рот, но не заплакал.

И в этот момент в груди у неё что-то дрогнуло. Не любовь. Нет. Скорее — осознание. Осознание того, что этот маленький человек теперь полностью зависит от неё. Что её усталость, её пустота, её нежелание — всё это больше не имеет значения. Потому что он здесь. Он живой. Он смотрит на неё и ждёт.

Она убрала руку и отвернулась к стене.

В коридоре раздались шаги, приглушённый голос медсестры, звон какого-то инструмента. Жизнь роддома просыпалась, начинался новый день.

В обед пришёл муж. Его пустили в палату всего на пятнадцать минут, и он простоял их почти всё время у люльки, глядя на сына с таким выражением лица, какого она у него никогда раньше не видела. Восхищение, смешанное с растерянностью. Гордость, смешанная со страхом. Он протянул палец, и младенец ухватился за него всей пятернёй — крепко, инстинктивно, цепко.

— Смотри, — прошептал муж, и голос его срывался от волнения. — Смотри, какой сильный. Он уже держит меня.

Она кивнула и улыбнулась — скорее для него, чем искренне. Она не чувствовала того же восторга, но ей хотелось, чтобы он этого не заметил. Чтобы он не догадался о той пустоте, которую она носила внутри себя.

— Как назовём? — спросил муж, всё ещё не отрывая взгляда от сына.

— Давай Миша, — сказала она. — Мы же обсуждали.

— Миша, — повторил он, пробуя имя на вкус. — Михаил. Мишенька. Да, хорошо. Очень хорошо.

Медсестра заглянула в палату и напомнила, что время посещения заканчивается. Муж поцеловал жену в лоб — быстро, почти формально, — потом наклонился к люльке, коснулся губами крошечного лба сына и вышел, оглядываясь на пороге. В его глазах стояли слёзы.

Она осталась одна. Ну, почти одна — в палате по-прежнему лежала соседка, которая то ли спала, то ли делала вид, что спит. Младенец в люльке захныкал, потом замолчал, причмокнул губами и затих.

Женщина смотрела на сына и пыталась представить их будущее. Пыталась увидеть, как она везёт его в коляске по парку, как кормит с ложечки, как читает сказку на ночь, как ведёт за руку в первый класс. Она пыталась — честно пыталась — почувствовать хотя бы предвкушение всего этого. Но образы не складывались. Они рассыпались, как сухие листья под ветром, и на их месте снова и снова вырастала только пустота.

Ей было стыдно. Ей было страшно. Она думала: «Наверное, я просто очень устала. Наверное, это пройдёт. Все говорят, что сначала тяжело, а потом привыкаешь. Наверное, и я привыкну. Наверное, и я полюблю».

Но где-то очень глубоко, в том самом тёмном месте, куда она боялась заглядывать, уже зарождалось сомнение. Сомнение в том, что она вообще способна кого-то полюбить.

День сменился вечером. Принесли ужин — жидкое картофельное пюре, разваренную рыбу, компот из сухофруктов. Она поела без аппетита, просто потому что надо. Младенец спал. Соседка проснулась, покормила свою девочку, и они тихо переговаривались о чём-то — о прививках, о пелёнках, о молоке. Женщина отвечала односложно, кивая и улыбаясь, но мыслями была далеко.

Ночью, когда свет погасили и палата погрузилась в синеватый полумрак, пронизанный дежурным освещением из коридора, она заплакала. Тихо, беззвучно, уткнувшись лицом в подушку, чтобы никто не услышал. Она плакала не от жалости к себе — хотя жалость тоже была. Она плакала от ужаса перед тем, что поняла: она не хочет быть матерью. Не хочет этого ребёнка. Не хочет этой ответственности. Не хочет этой навсегда изменившейся жизни.

И она ничего не может с этим поделать.

Младенец захныкал. Она вздрогнула, замерла, прислушалась. Хныканье перешло в требовательный плач. Соседка заворочалась на кровати, что-то пробормотала. Женщина заставила себя встать, подойти к люльке, взять сына на руки. Он был тёплый, податливый, и пахло от него молоком и чем-то неуловимо сладким, младенческим.

— Ну что? — прошептала она, прижимая его к груди. — Что ты хочешь?

Он не ответил, конечно. Он просто плакал, требовал её, тянулся к ней, искал грудь. Она села на кровать, неумело приложила его, чувствуя, как он захватывает сосок, как дёргает, причиняя боль. Молока почти не было — только молозиво, густое, желтоватое, но он сосал жадно, настойчиво, будто пытался добыть из неё всё, что у неё было, всё, что она могла дать.

И в этом его настойчивом, безжалостном требовании она впервые почувствовала не просто пустоту, а что-то другое. Что-то похожее на глухое, зарождающееся раздражение.

«Ты забираешь меня, — подумала она, глядя на его маленькое, напряжённое личико, на закрытые глаза, на пульсирующий родничок под тонкой кожей. — Ты забираешь меня всю. Моё тело. Моё время. Мою жизнь. И ты даже не спрашиваешь. Ты просто берёшь».

Она тут же устыдилась этой мысли. Так нельзя думать. Так не думают хорошие матери. Она должна быть благодарна, должна радоваться, должна любить. Но мысль уже засела внутри, как заноза, и пульсировала в такт движениям его маленьких челюстей.

Через несколько минут кормления он уснул — прямо на руках, так и не выпустив грудь. Она осторожно отняла его, уложила обратно в люльку, укрыла одеялом. Во сне он казался совсем крошечным, беззащитным, и на мгновение она всё-таки почувствовала что-то тёплое — не любовь, нет, но нежность, смешанную с жалостью.

— Спи, — прошептала она. — Спи, Миша.

И отошла к окну.

За стеклом ночной город жил своей жизнью. Где-то далеко гудели машины, перемигивались светофоры, мерцали окна жилых домов. Снег, выпавший ночью, уже почти растаял, оставив на тротуарах тёмные лужи. Март. Начало весны. Начало чего-то нового.

«Может быть, я просто не привыкла, — снова подумала она, обхватывая плечи руками. — Может быть, через неделю, через месяц всё изменится. Может быть, я проснусь однажды утром и пойму, что люблю его».

Где-то глубоко внутри она знала: так не бывает. Любовь либо приходит сразу — как это случилось у мужа, который растаял в первые же секунды, — либо не приходит вообще. Но она отказывалась в это верить. Она обещала себе, что будет стараться. Будет притворяться, если понадобится. Будет делать всё, что нужно, — кормить, пеленать, купать, гулять. Будет идеальной матерью, хотя бы внешне.

«Я справлюсь», — сказала она своему отражению в тёмном стекле.

Отражение промолчало.

А Миша спал в своей пластиковой люльке, и снилась ему, наверное, та жизнь, которую он только что покинул — тёплая, тёмная, безопасная. Он ещё не знал, что пришёл в этот мир ненадолго.

Что этот мир скоро закончится.

И начнётся другой.