Czytaj książkę: «Любимая игрушка для эльфов»

ПРОЛОГ. СЕМЬ СВЕЧЕЙ ПОД КУПОЛОМ

Обсидиановый зал не видел солнца уже триста лет. Свет давали семь свечей — каждая ростом с человека, с фитилём толщиной в палец. Семь огней для семерых, стоявших в кругу.

Аэлинор Серебряный, верховный лорд Высокого Дома, поднял руку. Под куполом стих даже треск фитилей. Его узкое бледное лицо и глаза цвета остывшего олова были обращены к алтарю. Чёрный камень не красили: он темнел от того, что впитал за века.

— Мы проигрываем, — сказал Аэлинор. — Лес держится. Наши армии редеют, маги выгорают быстрее, чем мы находим новых. Полгода. Год, если нам очень повезёт. Потом Эльсэйра будет у стен, и Семи Домам станет нечего делить.

Никто не возразил: цифры потерь спорить не позволяли.

Лорд Вэйрон Багряного Дома переступил с ноги на ногу. Широкоплечий, со шрамом поперёк губы, он смотрел так, как смотрят люди, давно превратившие чужую боль в ремесло. Под его сапогом хрустнула соль, насыпанная по контуру круга.

— Тогда зачем ты позвал нас сюда, Аэлинор? — спросил Вэйрон. — Если всё кончено — мы могли бы умереть в своих постелях. Это, по крайней мере, удобнее.

— Потому что не всё кончено, — ответил Аэлинор. — У нас остался один ритуал, который мы не пробовали.

По кругу прошло едва заметное движение. Лорд Тэрион Золотого Дома — старый, сухой, с длинными жёлтыми ногтями — повернул голову так резко, что хрустнули позвонки.

— Ты не имеешь в виду…

— Я имею в виду именно его.

— Призыв из-за Завесы запрещён со времён Третьей Эпохи, — произнёс лорд Айрэн Лунного Дома. Голос его был сух, как пергамент. — Запрещён нашими собственными законами. За один такой ритуал — изгнание. За удачный — смерть.

— Изгонять и казнить будет некого, если мы проиграем войну, — отрезал Аэлинор. — Поэтому закон умолкает.

Кассиэль из Серебряного Дома, младший брат Аэлинора и бастард, которого тот держал рядом по древнему обычаю «крови с кровью», стоял у дальней свечи и молчал. Он был выше брата на полголовы и худее. Серебристые волосы с тёмным, почти графитовым переливом были собраны в низкий хвост; серые, почти прозрачные глаза замечали больше, чем было безопасно. Кассиэль давно усвоил: говорить следует лишь тогда, когда спрашивают. Это правило не раз сохраняло ему жизнь.

Большим пальцем он машинально тёр шов на рукаве — привычка осталась с тех времён, когда там лежала серебряная монетка с дыркой у края. Сама монета уже двенадцать лет ждала в северной нише, где Сильвэ оставила её перед последней поездкой. «Когда вернусь, достанешь и отдашь мне обратно», — сказала она тогда. Кассиэль так её и не тронул.

Аэлинор не спрашивал его мнения. Он объявил решение:

— Мы призовём существо из мира, не принадлежащего нашей Завесе. Существо, в природе которого есть то, чего нет в нашей. Если повезёт, оно окажется сильным. Если повезёт больше — управляемым. Если повезёт совсем — заставит лесных отступить от стен.

— И чем мы платим? — спросил Вэйрон. Его глаза горели нехорошим интересом.

— Тремя жизнями.

— Своих?

— Не настолько, — сухо улыбнулся Аэлинор. — Из подвалов выбраны три раба. Уже омыты. Уже на алтаре.

Только теперь Кассиэль разглядел в тени за алтарём три тела: молодую женщину, мужчину средних лет и совсем юного мальчика. Все были живы — грудь каждого медленно поднималась и опускалась. Всех усыпили, чтобы жертвы не кричали.

Кассиэль сильнее прижал большой палец к шву рукава. Лицо осталось неподвижным.

Аэлинор поднял церемониальный нож — длинный, узкий, с рукоятью из кости какого-то существа, чьё имя в Высоком Доме произносить не любили.

— По крови старшего, — сказал он и провёл лезвием по своей ладони. Тонкая чёрная нить крови упала на алтарь.

— По крови младших, — отозвались остальные участники круга и сделали то же самое.

Лезвие холодно прошло по ладони. Сама царапина почти не болела; куда тяжелее было знать, для чего её сделали.

— По крови жертв, — произнёс Аэлинор.

Аэлинор повернулся к алтарю. Нож опустился трижды.

Купол дрогнул.

Пламя всех семи свечей разом легло в сторону алтаря и вытянулось длинными тонкими языками.

Воздух над чёрным камнем помутнел, сгустился, стал похож на воду, в которую плеснули чернил. По залу прошёл низкий гул — скорее вибрация, чем звук. У Кассиэля заломило зубы.

— Открывается, — выдохнул Тэрион. — Великие предки, открывается…

По поверхности сгустка прошёл холодный блик. В следующий миг в круг, прямо на обсидиан, упало тело.

Тишина встала такая, что слышно было, как капает кровь с ладони Аэлинора.

На холодный обсидиан упало женское тело — молодое, почти полностью обнажённое.

Кассиэль увидел тёмные волосы, рассыпавшиеся по чёрному камню, светлую кожу с лёгким загаром, длинные ноги. На девушке оставалось только тёмно-синее бельё. Ни оружия, ни знаков силы, ни ауры — по крайней мере такой, какую он умел читать.

Существо пошевелилось, подняло голову и открыло большие тёмно-карие глаза — ошеломлённые, полные ужаса.

Семеро участников ритуала смотрели на неё в полной тишине.

Никто из них ещё не понимал, кого именно они вытащили из-за Завесы.

ГЛАВА 1. В ОДНИХ ТРУСАХ В ЧУЖОМ МИРЕ

За три минуты до того, как её мир закончился, Ника Соколова стягивала резинку с волос и решала, нужен ли сегодня кондиционер. До ванной оставался один шаг.

Из приоткрытого окна тянуло душным московским воздухом. На кухне капал кран: Ника всё собиралась вызвать сантехника «после зарплаты», зарплата приходила, а кран продолжал капать. Её жизнь вообще держалась на таких маленьких отсрочках и обещаниях самой себе.

Двадцать четыре года. Логопед в районной поликлинике, полторы ставки, съёмная однушка с розовыми обоями. Серый толстый кот Барсук храпел на подоконнике. Бывший Артём после расставания всё ещё иногда писал: «Как ты?» — и всё реже получал ответ. Мама из Калуги по воскресеньям неизменно спрашивала, ела ли дочь суп.

Жизнь Ники Соколовой не была выдающейся. Ей она нравилась.

Льняное тёмно-зелёное платье, насквозь пропитавшееся жарой, лежало на стуле. Ника осталась в тёмно-синем белье — комплекте, купленном для себя, а не для чьего-то одобрения. Чёрный казался скучным, красный — киношным. Синий был её собственным решением.

Тёмные волосы рассыпались до лопаток. Ника перекинула их на одно плечо и потёрла шею. Худощавая, длинноногая — мамина порода. Про лицо она обычно думала: обычное. Мама называла её глаза говорящими, но мамам положено так говорить.

— Ну что, Соколова, в душ?

Барсук на подоконнике не возражал.

Ника шагнула к ванной — и пола под ногами не стало.

Голова не закружилась, равновесие не подвело — исчезла сама опора. Нику резко потянуло куда-то вбок, в тесную пустоту, где на мгновение не осталось ни пола, ни верха, ни низа.

В ушах щёлкнуло. В груди стало пусто, как при резком спуске самолёта. Глаза зажмурились сами.

Через секунду она ударилась — больно, холодно, всем телом сразу.

От удара из лёгких вышибло воздух.

Ника открыла глаза.

Над ней поднимался чёрный купол. В нём горели точки, похожие на звёзды, но сложенные в невозможный для земного неба узор. Под спиной лежал гладкий камень, холодный, как стенка морозильника. Холод вошёл в плечи, позвоночник, бёдра.

Вокруг кто-то стоял. Люди — или существа, слишком на них похожие.

Она подняла голову.

Их было семеро.

Семеро высоких, стройных, бледных. Острые уши выглядели не бутафорией из фильма, а частью живого лица, и от этого Нику затошнило сильнее. Волосы у всех длинные — серебряные, чёрные, рыжие, белые, тёмно-русые; одежда тёмная, с металлической нитью. Красота этих лиц была безупречной и оттого чужой.

Все семеро молча смотрели на неё, не пытаясь скрыть интереса.

О месте она подумала секунду спустя. Сначала до неё дошло, что на ней одно бельё.

То есть не совсем голая. На ней оставалось бельё. Но сейчас тёмно-синий хлопок ощущался как ничто. Как влажная папиросная бумага, наклеенная на тело.

Ника свела колени. Подтянула их к груди. Обхватила себя руками — крест-накрест, ладони на плечах, локти прижаты к рёбрам. Это было автоматическое движение, древнее, женское — закрыться. Спрятаться.

— Что… — выдавила она. Голос у неё сорвался. — Это что…

Один из эльфов — тот, что стоял прямо напротив, выше остальных, с длинными серебряными волосами и серо-оловянными глазами, — медленно наклонил голову и стал разглядывать её с холодным любопытством.

Он сказал что-то.

Что именно — Ника не поняла. Речь была незнакомой, но её ритм почему-то казался смутно узнаваемым. Слова звенели и тянулись на гласных.

Она помотала головой:

— Я не понимаю. Я не понимаю по-вашему. Где я? Кто вы? Что это… что это вообще такое?!

Голос её сорвался на крик в самом конце.

Один из эльфов — рыжеволосый, со шрамом поперёк губы — показал зубы, и это сходство с улыбкой оказалось хуже открытой угрозы. Он бросил короткую фразу. Остальные отозвались кто разочарованным, кто заинтересованным смешком.

Серебряный — главный, она это поняла сразу — поднял ладонь. Звуки прекратились. Он шагнул к ней.

Ника попыталась отползти. Камень под ладонями был такой холодный, что они тут же занемели. Она отползала на локтях и пятках, пока спиной не упёрлась во что-то твёрдое. Обернулась.

За спиной оказался большой чёрный алтарь. На нём лежали три тела.

Молодая женщина с распущенными светлыми волосами, мужчина в простой рубахе и совсем ещё мальчик — лет четырнадцати, не больше. У всех троих на груди были глубокие, ровные разрезы. Из разрезов больше не текло — кровь успела стечь по жёлобу в каменный пол и собраться в маленькую чёрную лужу у её колена.

Ника не закричала. У неё в горле застрял звук, и он был такого размера, что не проходил.

Она просто смотрела.

Серебряный сказал что-то ещё. Спокойно. Терпеливо. Как говорят с собакой, которая может укусить.

Потом он сделал короткий замысловатый жест, и в ушах у Ники второй раз за вечер щёлкнуло. Чужая речь сразу перестала быть сплошным звоном: отдельные слова обрели смысл.

— …поднимись, — донеслось до неё. — Поднимись на ноги. Я хочу увидеть тебя.

Голос был мужской, низкий, с лёгким акцентом, какого нет ни в одном языке Земли. Но это был русский. Это точно был русский. Или что-то, что её мозг услышал как русский.

— Кто ты? — продолжал серебряный. — Назови себя. Назови свой Дом. Назови свою силу.

Ника облизнула губы.

Колени дрожали так, что она едва держалась на ногах; холод тут был ни при чём.

— Я… я Ника, — сказала она вполголоса. — Соколова. Я… я из Москвы. Я не понимаю, что происходит.

В круге наступила пауза.

Потом серебряный — Ника не знала ещё, что его зовут Аэлинор, — повернул голову к остальным и сказал, не глядя:

— Она не говорит на Высоком.

— Она вообще не говорит ни на одном языке, который я знаю, — отозвался рыжий со шрамом — Вэйрон. — Это что? Это вообще что такое, Аэлинор?

— Это, кажется, человек, — сказал ещё один: сереброволосый, с тёмным переливом в волосах, сероглазый, тот, который стоял дальше всех и до сих пор молчал.

— Чушь, — отрезал Вэйрон. — Людей за Завесой не бывает.

— Бывает, — сказал сереброволосый спокойно. — Просто мы их не видели тысячу лет.

Аэлинор сделал ещё шаг. Теперь он стоял над ней. Ника видела вышивку на подоле его одежды — серебряные нити складывались в узор из переплетённых ветвей. Видела пряжку пояса — из чёрного металла, с гранёным камнем. Видела его руку, протянутую к ней.

— Поднимись, — повторил он. — Я не повторяю трижды.

Ника не двинулась.

Храбростью тут и не пахло. Ника была логопедом из районной поликлиники; до сегодняшней ночи её самым рискованным решением оставался поздний поход в кино в одиночку.

Она не двинулась потому, что её тело отказывалось двигаться. Потому что мышцы превратились в воду.

Аэлинор не повторил трижды. Он сделал маленький жест, и невидимая сила подняла её — рывком, грубо, как ребёнка, которого подняли за подмышки. Ника охнула. Ноги её повисли на мгновение в воздухе, потом коснулись пола.

Теперь она стояла перед ним босиком, в одном тёмно-синем белье, на чёрном обсидиане.

Перед семью существами, которые, как она уже начинала понимать, были чем угодно, но не людьми.

Сзади на алтаре остывали три трупа.

— Где твоя сила? — спросил Аэлинор тихо. — Покажи. Мы заплатили тремя жизнями. Покажи, за что.

Ника открыла рот, не сразу нашла слова и наконец сказала единственное, что было правдой:

— У меня нет никакой силы.

В обсидиановом зале стало так тихо, что слышно было, как трещит фитиль ближайшей свечи.

Тишина затянулась. Ника сама не поняла, откуда взялись силы добавить:

— Но я живая. Это вы видите?

Одна бровь Аэлинора поднялась — первая непроизвольная реакция за всю ночь.

Где-то в глубине зала сереброволосый со внимательными серыми глазами слегка наклонил голову и запомнил её ответ.

ГЛАВА 2. НЕ ТО СУЩЕСТВО

В тишине, которая наступила, Ника услышала собственное сердце. Оно билось не в груди — в висках, в горле, в кончиках пальцев. Каждый удар отдавался в зубах.

Аэлинор медленно опустил руку. Та невидимая сила, которая держала её на ногах, ослабла, но не исчезла — Ника всё ещё стояла, хотя ноги ей больше не подчинялись.

— У тебя нет силы, — повторил он, уже как установленный факт.

— Нет, — прошептала Ника.

— Совсем?

— Я логопед. С детьми работаю. Магии у нас нет. Вообще ни у кого.

Слова бежали из неё сами, она не успевала их выбирать. И с каждым словом лицо Аэлинора становилось всё тоньше, всё бледнее, всё страшнее.

Вэйрон сделал шаг вперёд. Шрам, пересекавший его губу, шевельнулся при движении мышц, и казалось, что у него на лице живёт маленький отдельный зверь.

— Аэлинор, — сказал он медленно, и в голосе у него было что-то, от чего Нике захотелось закрыть лицо руками. — Ты призвал нам шлюху.

Слово ударило её. Она даже не сразу поняла, что поняла его, — но магия перевода, та самая, которую Аэлинор включил у неё в голове щелчком пальцев, работала добросовестно. Она перевела всё.

— Я не… — начала Ника.

— Молчи. — Вэйрон даже не посмотрел на Нику. — Три жизни, Аэлинор. Три. Мальчишку я растил с пяти лет. Хотел поставить в башне подавальщиком. Женщина была беременна. Я отдал их тебе, потому что ты обещал оружие. — Теперь он всё-таки глянул на Нику. — Это и есть оружие?

Он повёл рукой в её сторону, не глядя, как показывают на испорченный товар.

— Тощая. Голая. Без силы. Без оружия. Без имени. Не понимающая речи. Ты вытащил нам через Завесу обычную беспомощную самку.

— Я не самка, — сказала Ника вполголоса.

Получилось почти беззвучно.

Вэйрон услышал. Он медленно повернул к ней голову, и Ника впервые увидела, какие у него глаза. Светло-карие, почти жёлтые. Такие глаза бывают у больших хищных птиц.

— Повтори.

— Я человек. И меня зовут Ника.

Вэйрон шагнул к ней, но поднятая ладонь Аэлинора остановила его.

— Не здесь, — сказал Аэлинор холодно. — Не в этом круге. Кровь призыва не должна смешиваться с другой кровью, пока ритуал не закрыт.

— Тогда вынеси её из круга, — процедил Вэйрон. — И я закрою вопрос с твоей… ошибкой.

— Подожди, — раздался ровный, спокойный голос.

Все обернулись.

Чёрноволосый, молчавший до сих пор, отошёл от своей свечи и медленно приблизился к Аэлинору. Двигался почти лениво, но спину держал жёстко, как человек, привыкший ждать удара со стороны тех, кто стоит позади.

— Подожди, Вэйрон, — повторил сереброволосый. — Не торопись с её горлом. Подумай.

— И что именно я должен увидеть, Кассиэль?

Кассиэль. Ника повторила имя про себя: хоть одно понятное слово в этом зале.

— На то, что ты собираешься выбросить. — Кассиэль спрятал руки за спиной. — Посмотри внимательно. Не как воин. Как покупатель.

Вэйрон посмотрел.

Вэйрон осмотрел её от ключиц до колен так неторопливо, что Нике захотелось снова запахнуть плащ, которого на ней не было.

— И что? — буркнул Вэйрон. — Худая.

— Худая, — согласился Кассиэль. Он говорил без выражения; только на одном слове дыхание едва заметно сбилось. — Но молодая. Без шрамов. Зубы ровные — таких у деревенских почти не бывает. Значит, в её мире хорошо едят. Руки не рабочие. Волосы густые. Для юга этого уже достаточно.

Пока говорил, Кассиэль смотрел не на Нику, а на Вэйрона. Чем дольше тянулась оценка, тем меньше у того оставалось причин трогать её прямо сейчас.

С каждым его словом Ника сильнее впивалась ногтями в ладони.

Стыд быстро уступил место ярости.

Так она ещё не злилась никогда. Хотелось не спорить и не оправдываться — хотелось швырнуть им обратно каждое слово.

— Заткнись, — сказала она по-русски, забыв, что они её теперь понимают. — Заткнись. Заткнись. ЗАТКНИСЬ!

В обсидиановом зале это «заткнись» прокатилось эхом по куполу, и одна из свечей коротко треснула фитилём.

Семь голов повернулись к ней одновременно.

Кассиэль приподнял бровь, оценивая внезапную дерзость.

— Голос, значит, есть, — заметил Кассиэль.

— Я не «ничто». Меня зовут Ника Соколова. У меня есть мама. Кот. У меня…

Она хотела сказать «у меня есть жизнь», но запнулась: в этом она уже не была уверена.

— У меня есть жизнь. Была до вас. И я сюда не просилась.

Вэйрон коротко хмыкнул.

— Слышал? Уже поправляет нас. Аэлинор, дай мне полчаса — объясню правила.

— Нет, — сказал Кассиэль раньше Аэлинора.

Вэйрон повернулся к нему.

— Что ты сказал?

— Я сказал «нет», Вэйрон.

— Ты не имеешь права говорить «нет» здесь. Ты вообще не имеешь права здесь говорить, бастард.

Уголок рта Кассиэля едва дёрнулся и тут же застыл.

— Я говорю от имени здравого смысла, Вэйрон. Мы нарушили собственный закон, заплатили тремя жизнями, получили существо из-за Завесы — и ты хочешь немедленно перерезать ему горло? Хотя бы сначала выясни, что мы получили.

— Оно бесполезно, — буркнул Тэрион.

— Оно может быть бесполезно как оружие, — кивнул Кассиэль. — Но не как товар.

На слове «товар» его пальцы за спиной разжались. На ладони осталась тёмная точка крови. Он тут же спрятал руку в рукав.

От слова «товар» у неё свело живот.

— В Карн-Дуре за такую заплатят золотом по весу, — продолжил Кассиэль. — Я был на торгах в прошлом году. Полная мера — это полторы тысячи стрел, пятьдесят коней или месяц жалованья наёмному отряду. Вы сами знаете, что нам сейчас нужнее.

После слов о золоте все замолчали иначе: начали считать.

Ника поняла, что сейчас происходит, и от этого понимания у неё подкосились ноги.

Она опустилась на колени — не потому, что хотела упасть, а потому, что иначе бы упала. Кожа коленей коснулась холодного камня. Под ладонями оказалась та самая лужа крови, которая стекла с алтаря. Она отдёрнула руки. На ладонях осталась чёрная влажная плёнка.

— Не надо, — сказала она шёпотом. — Пожалуйста. Не надо. Отправьте меня обратно. Я никому не скажу. Я никому никогда не скажу. Я… я даже забуду. Я просто хочу домой.

Аэлинор посмотрел на неё сверху вниз.

Аэлинор смотрел без жалости и без злобы — так же, как до этого на алтарь: оценивал, можно ли ещё извлечь пользу.

— Назад дороги нет. Этот ритуал тянет только в одну сторону. Я не могу повернуть его вспять.

— Нет. Подождите. Я должна вернуться. У меня там мама, работа, дом…

— Здесь у тебя ничего нет, — сказал Аэлинор. — Ни дома, ни статуса, ни защиты. Ты результат ритуала и пока принадлежишь Высокому Дому. Остальное решит Дом.

Он повернулся к остальным.

— Кассиэль прав. Не убивать. Не сегодня. Содержать в нижних покоях. Через три дня сюда прибудет караван из Карн-Дура. Они везут нам зерно. На обратном пути заберут её. Цену назначим на месте.

— Аэлинор, — сказал Вэйрон спокойно, без рычания, и от этого становилось ещё страшнее. — Я хочу её до каравана.

— Нет.

— Аэлинор…

— Я сказал «нет», Вэйрон. Кассиэль прав ещё в одном: товар без шрамов стоит дороже, чем товар со шрамами. Ты слишком увлекаешься. Ты её попортишь.

Шрам на губе Вэйрона дёрнулся. Он промолчал.

— Тогда хотя бы…

— Никаких «хотя бы». До каравана она в нижних покоях. Кассиэль, — Аэлинор повернул голову, — ты её увидел первым после меня. Ты с ней говорил. Ты её и поведёшь.

Кассиэль наклонил голову — короткий поклон, формальный.

— Как пожелает Высокий Дом.

Ника не успела заметить, когда Кассиэль оказался рядом. Он опустился на одно колено и теперь был с ней на одном уровне. Серые глаза вблизи оказались неоднородными: по краю радужки шло более тёмное кольцо.

Он накинул на её плечи плащ. Длинный, тёмный, тяжёлый. Плащ опустился до пят и закрыл её всю.

— Встань, — сказал Кассиэль так, чтобы услышала только она.

Ника попыталась подняться, но колени не слушались.

Тогда он взял её под локоть — не грубо, но крепко, без возможности возразить, — и поднял.

— Иди, — сказал он. — Не смотри ни на кого. Смотри в пол. Особенно не смотри на Вэйрона. И не молчи слишком долго: если он решит, что ты потеряла сознание, то попросит вынести тебя на руках. А мне не хочется, чтобы именно он тебя нёс.

Ника пошла.

Ника босиком пересекла круг свечей. Тяжёлый плащ пах металлом и незнакомым деревом, а Вэйрон не сводил с неё глаз до самого выхода.

У выхода из зала — высокой арки без двери, за которой начинался длинный тёмный коридор, — она не выдержала. Обернулась.

Семь свечей всё ещё горели.

Шесть лордов всё ещё стояли в круге.

На алтаре лежали три тела, которые теперь, в её глазах, имели имена. Беременная женщина. Мальчик-подавальщик. Мужчина в простой рубахе.

Они умерли ради ритуала, который привёл сюда её.

И они умерли зря, потому что то, ради чего их убили, оказалось «не тем существом».

Ника отвернулась и пошла по коридору, и плащ Кассиэля тащился за ней по холодному камню. Она шла и понимала простую, страшную вещь.

По дороге Ника перестала ждать, что сейчас проснётся.

Она действительно была здесь, и дороги обратно ей не оставили.