Czytaj książkę: «Кто сеет ветер»

Глава 1. Мэйдей

Так как они сеяли ветер, то и пожнут бурю.

Книга пророка Осии, гл. 8, ст. 7

Борьба против случайности — всегда борьба против нас самих, борьба, в которой мы никогда не можем стать победителями.

Франц Кафка

Держитесь Тропы. Никогда не сходите с нее!

<i>Рей Бредбери, «И грянул гром»</i>

Ты высекаешь искры, а потом спасаешься от пламени. Я никогда не верил в богов. Но я поверил в тебя.

Одна, вторая, третья. Хватило бы одной, будь здесь всё, как у людей. Барабан крутился с треском, но легко. За оружием он следил лучше, чем за собой — недельная щетина, на голове беспорядок, впрочем, по сравнению с тем, что в самой голове — это мелочи. Щелчок и готово.

С его места хорошо было видно окно. За ним дождь капал с карниза в пластиковые ящики для цветов: вода вперемешку с окурками — это единственное, что в них зацветёт. Он находил это мерзко-ироничным. Дома здесь были обшарпанные, жмущиеся к друг другу, со сквозящим из трещин в бетоне фундамента бессмысленным ужасом. И люди здесь примерно такие же — пахнут одеколоном, но скорее потому что пьют его, а не потому что наносят на запястья. В лужах переливались радужные пятна бензина. И всё же в таком же ящике для цветов у окна напротив его распустились тюльпаны и маргаритки. Выше по улице на стене дома красовался мурал с экзотическими птицами — местные детишки постарались.

В куче бумаг на столе Рей Мёрфи снисходительно улыбался, вещая ему с буклета клиники с удушливой настойчивостью, что «Красота идёт изнутри». Под ним буклет христианской общины убеждал, что «Если же не будешь слушать гласа Господа Бога твоего... то... пошлет Господь на тебя моровую язву...¹». Ещё ниже – афиша Лира о новом туре по городам страны и идеально-андрогинное, вечно юное лицо.

Он притягивал эту макулатуру, наверное, потому что весь оброс шрамами, как треснутая кружка. Сломанные вещи не несут ничего хорошего. Выкинь их, они не идут идеальному фарфору в серванте. Переработке не подлежит. Таких, как он скапливались целые мусорные полигоны на окраинах.

Соседка через три двери позвала Дэниэла ужинать так же, как и каждый вечер до этого. Из них уже триста пятьдесят четыре Дэниэл лежал на центральном кладбище города.

Весь мир сжался до размера маленькой чёрной точки перед лицом. Не освещённый тоннель дула револьвера без намёка на свет в конце. «Не высекай искр, если не готов бороться с огнём», - говорила ему Маккриди, выпуская едкое, не отстирывающееся с одежды облако дыма. Он тогда не курил, потому что вредно. Сейчас не курит, потому что не помогает. Бороться он был готов всегда, снова сбивая грубую корку вчерашней крови на костяшках. Но есть вещи, с которыми невозможно бороться или с которыми не хочешь. Даже если это одна и та же вещь, всё закончится в тёмном тоннеле с билетом в одну сторону.

В какой момент это показалось ему хорошей идеей? Красочный узор раскрасит стену позади, если камора случайно окажется полной. А пришедшие по вызову соседей полицейские увидят в этих кляксах Роршаха бабочку и медведей на фонтане. Коронер будет молодая симпатичная девушка. Недостаточно симпатичная, чтобы стать окружным прокурором. Возможно, того же возраста, что мог быть тот ребёнок. За секунду до выстрела он успевает придумать себе мир, в котором его уже не будет. Щелчок взведённого курка с хирургической точностью разрезает всё на «до» и «после».

Ствол у подбородка. Не у виска. Хочешь мгновенной смерти — стреляй в первый шейный позвонок. Всё затихает. Палец на спусковом крючке.

Резкий стук. Мысли налетели друг на друга. Ртутными шариками разбежались в стороны. Он напрягся от этого звука сильнее, чем от приставленного к лицу пистолета. Тишина сжалась по углам, а потом снова рассеялась по комнате. Показалось?

Стук повторился. Ствол револьвера уже успел нагреться от его кожи. Он прикинул возможные варианты. Они все заканчивались бурей, что разнесёт его и без того мало устойчивый домик.

— Эй! Я знаю, что вы там! — Для волка у двери голос по ту сторону был слишком тонкий.

Он опустил пистолет, но замер над открытым ящиком стола на миг. Это не рычание, а скорее скулёж, но меры предосторожности не бывают лишними. Он сунул револьвер за ремень за спиной. Девчонка – а там несомненно девчонка – продолжала стучать. Настырная.

— Я ищу человека по имени Трой Рамон!

Он дёрнулся. Ещё бы из рупора прокричала ему всю дверь, ей богу! В таких местах, как этот все держатся у стен, как тени. Никаких лиц и уж тем более никаких имён. Он вскочил, дёрнул дверь так резко, что обладатель голоса по ту сторону даже не успел опустить руки.

— Какого?..

И вправду девчонка. Макушкой могла бы упереться ему в подбородок. Она вздрогнула, будто колыхаясь от потока спёртого воздуха.

— Мистер Рамон?

Сквозь щель между косяком и дверью её едва было видно. Лампочек на длинный коридор всего две, а у неё тень от большого капюшона толстовки почти касалась губ. Небольших, но ровно очерченных, едва розоватых. Такие вписывались во всё, кроме здешней обстановки. Девочки с такими губами светятся в рамках телевизора, вещая о Большой Войне, о миграционном кризисе в известных странах и том, как экоактивисты разбили очередную двухсотлетнюю статую.

— Передайте «Переодике», что его здесь нет.

— Что? — Она едва подняла голову, тень отползла назад, обнажая ровный нос. Какая-то она слишком ровная. — Нет, вы не поняли. Я не журналистка. Мне сказали, я могу найти его здесь.

— Вас обманули.

Он стал терять терпение. Она заметила это за секунду до толчка двери.

— Нет! Стойте!

Замок не успел щёлкнуть, вместо него Трой услышал пискливое «Ай!». Она успела просунуть руку в проём. Дверь зажала кисть. Запястье, что виднелось из-под рукава, тонкое и светлое: кажется, надави он чуть сильнее, и рука посыпется фарфоровыми осколками ему на порог. Между пальцев торчал листок сложенный вдвое.

— Что это?

Он чуть отступил, отпустил дверь и дал девчонке возможность вытащить руку. Краем глаза заметил, что она старалась не дуть губы, чтобы не спугнуть добычу. Только бесшумно полировала запястье пальцами другой руки, чтоб унять боль. На листке не было ничего, кроме нескольких слов.

И вдруг тоннель револьверного дула показался детской сказкой. Трой почувствовал очень ясно, что не может ни вдохнуть, ни выдохнуть. Он обледенел в огромном белом поле из белого листа бумаги с начерченными на нём знаками свыше.

«Луна в Перегее приносит неприятности»

— Теперь вы поговорите со мной? — Спросила она так спокойно, словно не было в этом ничего страшного, и Трой снова вспомнил, что она ещё тут.

У него в голове переключился какой-то тумблер. Громко и с щелчком похожим на щелчок предохранителя на револьвере. Он схватил девчонку за воротник и рывком втащил в свой мир четыре на четыре. Она не успела даже возмутиться. Секунда и она уже лопатками подпирала захлопнутую за спиной дверь, чувствуя даже сквозь ткань толстовки тяжесть и холод револьвера, упирающегося куда-то правее печени.

— Кто ты, нахрен, такая? — Захрипел он.

Бог знает, какие ответы он мог бы получить. Но Троя не волновали боги, только люди из плоти и крови, а особенно те, что любят играть в богов. Те, что несколько лет идут по его следу, как бы сильно он не старался его заметать, сжигать мосты и путать улики. Те, кто порицал его прошлое в золотом ангельском свечении студийного освещения: «Обменщики — это позорное клеймо, настоящее свидетельство уродства нашего общества. Они ничем не лучше мутаций, они проникают вглубь и искажают наш облик». В каком-то смысле они правы. В каком-то.

— Меня зовут Селин.

Капюшон спал и свет наконец то добирался до неё, в бессилии проступили черты. Гладкие линии и такая светлая кожа, словно вымоченная в молоке. Она подняла глаза. Ему на мгновение показалось, он угадал какие-то расплывчатые образы. Они завертелись перед ним, как в метели. У неё белоснежные волосы, собранные неаккуратно резинкой. На голубой, едва отдающей лиловым радужке свежая корка ноябрьского льда, а на белёсых ресницах изморозь. Рамон даже почувствовал, что она слегка дрожит, словно от собственного холода, что носила с собой в одном из больших караманов толстовки. Где-то между смятыми купюрами и малиновыми леденцами, которыми пахла.

— Срать я хотел, как тебя зовут, — Трой знал, что лёд тонок, он говорил отрывисто и грубо, и голос его звучал скорее грудным рычанием. — Что тебе известно о «Перегее»?

Она недоумевающе моргнула: того и гляди с ресниц посыплется снег. Повела плечами.

— Это... кажется, какое-то место… где-то в третьей зоне.

Притворялась дурочкой? Трой спрашивал себя, зачем они послали ему девчонку. Что она со своими тонкими запястьями могла ему сделать?

— Передай своим друзьям сверху, девочка, что если ещё хоть кто-то появится, я могу потерять терпение.

Блефовал так беззастенчиво, что даже самому стало не по себе. Если б он мог, он давно бы использовал информацию, которой обладает.

— У меня нет никаких «друзей сверху», — кое-как справившись с невротическими похрипываниями в голосе, произнесла она.

— Кончай с этой хренью. Личико тебя выдаёт.

Слишком симметричное. Она сошла бы на монетный сюжет — орёл или решка, чистая случайность с её лицом. Девчонка нахмурила брови, а он вдруг заметил, что они тоже совсем светлые. Она словно с рекламного плаката одной из клиник Мёрфи — «Измени свою жизнь уже сегодня!» — только плакат выцвел на солнце. Или «Маленькая принцесса» из детской раскраски — одни только контуры, никакого цвета.

— Слушайте, мистер Рамон, — наконец выдохнула она в тяжёлый наэлектризованный воздух между ними. — Я не напрашиваюсь к вам в друзья, но я знаю, что вы можете помочь мне найти нужного человека. Очень, очень важного человека.

— Почему я?

— Скажем так, мне вас посоветовал друг.

— Кто?

У него были задатки охотничьего пса. У неё было внешнее спокойствие дрейфующего айсберга. Селин опустила руку, потянулась к карману. Её движение тут же срезонировало в и без того натянутых нервах Рамона. Револьвер упёрся сильнее — безмолвное предупреждение. Но она молча и медленно достала из кармана конверт.

— Это половина. Другую получите, когда мы закончим.

Трой упёрся немигающим взглядом в упаковку, уже зная что там. Это классика, такая, что едва не начинает дёргаться глаз. «Половина сейчас, половина потом». Он знал эти слова, но для него они звучали детским плачем и хрустом перемолотых мягких костей. Ему померещилось, что запахло кровью и машинной смазкой. Свободной рукой открывая конверт, он мысленно пересчитал сумму. «Нет друзей сверху“, ага, как же», - пронеслось в голове.

— С чего вы взяли, что меня это заинтересует? — Спросил небрежно, но пистолет всё же опустил.

Она в ответ еле заметно улыбнулась. Пропавшему чувству тяжести у живота, но гораздо больше этому проскользнувшему «вы», в его голосе. Хоть она и ниже, всё же они теперь стояли вровень. Девушка обвела глазами комнату, цепляясь взглядом за обшарпанную мебель и застревая в трещинах на стене. Сделала несколько осторожных шагов вслед за ним вглубь комнаты. За ней следом осталась цепочка мокрых следов на деревянном полу.

— Ну, даже не знаю... — Недвусмысленно пожала плечами Селин и остановила взгляд на глянцевом лице со старого плаката восемнадцатилетней давности, призывающего голосовать за Первого Сенатора в третий раз. — Поддерживаете Спенсера Селлерса?

— Прикрываю секретный ход.

Она издала смешок, но не от слов, а от того, как сильно они не шли лицу Троя. Никаких полутонов, одни контрасты. Полосатый просиженный диван пропахший пеплом, старостью и неуклюже перегораживающий часть комнаты, словно выползший на сушу толстый зверь. У стыка стены и потолка — смачное жёлтое пятно от протекающей крыши. Трой наблюдал неотрывно за тем, как она села на край дивана. Пожалуй, и вправду может быть не с верхушки горы. Такие бы побрезговали.

— Как вы меня нашли?

— А это важно?

Она пыталась выглядеть внушительной, уверенной. Трой представил, как она репетировала эту встречу перед зеркалом. Взглянул на неё сверху вниз.

— Я ещё не согласился. И если хотите, чтоб я это сделал — хватит пудрить мне мозги.

Мимоходом заглянул в барабан проверить шансы, когда положил оружие на стол в зоне досягаемости. Он почти полностью загораживал ей единственный источник света в комнате — лампочку под потолком. В таких условиях она больше была похожа на отдалённый отпечаток, чем на живого человека. Сливалась со стеной, как радиоактивная тень.

— В паре часов езды отсюда на северо-востоке есть приют. Какое-то время назад из него пропал ребёнок.

Включили фонари. До заката не успело растянуть облака, теперь только электрические лучи резали темноту косыми линиями. Она облизнула губы, глядя в щель между досками пола. Там копошился жук. В темноте и пыли, озабоченный только своим узким безмолвным мирком, меньше спичечного коробка. Только выживанием.

— Ну, так обратитесь в полицию. Я не ищейка.

Она подняла глаза и увидела, что лицо у Рамона почти не двигалось. У него до локтей были подняты рукава неглаженой рубашки, и в таком свете руки были словно как у бронзовой статуи. Селин поймала себя на мысли, что он куда старше, чем она думала. Кажется, старше сорока. Пропасть между ними без конца и края, без дна. Она набрала воздуха, будто собиралась в неё сигануть и произнесла:

— Но вы — обменщик.

За миг его невидящий усталый взгляд cфокусировался на её лице. Невольно дёрнулась рука. Секундное действие. Трой одёрнул себя, отвернулся.

— Это вам тоже сказал ваш советчик? — Складка между бровей скомпрометировала его внешнее спокойствие.

— Нет. Я слышала о вас. Вы своего рода знаменитость.

Где-то в глубине грудной клетки у него что-то задушено захрипело. Тот, другой, чья тень всё ещё стояла у него за спиной. Смотрела на него по утрам из глубины базальтовых зрачков в зеркале. «Тебя нет, ты умер той ночью», говорил он ему. «У кого из нас больше прав на жизнь?», слышался ответ. Это не выскребешь саморазрушением, не смоешь святой водой и даже сотни операций у Мёрфи ему не помогли бы. Всё, что он смог — сложил воспоминания и чувства в коробку и запечатал липкой лентой. И у этой девчонки не было никакого права доставать коробку, а уж тем более распечатывать.

— Я этим больше не занимаюсь, — он молчал достаточно долго, чтобы собрать крупицы твёрдости. Они скрипят у него на зубах, как строительная пыль.

— Даже если так, у вас остались друзья, — отзывалась она, потом хмыкнула будто между прочим, в пол тона, явно не успев прикусить язык: — Если, конечно, они вообще могут у вас быть.

Под мешковатой толстовкой у Селин собирался горячий воздух, даже спина вспотела. Она вдруг подумала, что он вправду может взять пистолет и спустить курок, или дотянуться и свернуть ей шею, или кубарем спустить её по лестнице. И самое ужасное — это не переломанные кости, не пролетающий сквозь дырку в её голове ветер и не пятна крови на её белоснежном лице. Самое ужасное, что некому будет плакать по ней.

— У меня есть идентификационный номер ребёнка, — продолжила Селин почти сразу, словно стыдливо затирая оставленный язвительный след. — И я подозреваю, в этом замешаны какие-то крайне… прекрасные родители.

Она не знала, где у него проходила граница нормальности. Она вообще ничего о нём не знала, кроме нескольких слов на чёрной бумаге, полученной несколько недель назад: «Найди обменщика. Имя — Трой Рамон». Зато знала, что обменщики не имеют жалости. Жалость в их случае выглядит рудиментом. Атрофировалась за ненадобностью. Невыгодно для бизнеса.

— С чего вы взяли, что это родители?

— Я думаю, они озабочены конфиденциальностью. И могли позаботиться, чтобы ребёнка никто не нашёл.

— В таком случае, в вашей просьбе нет смысла.

Он поднялся и подошёл, так что полоса уличного света между ними почти схлопнулась. Когда она задрала голову, Трой впервые за всё время получил отчётливый прямой взгляд. Она блуждала взглядом по его чертам, спотыкалась о тонкие зелёные обручи вокруг расширенных зрачков, искала хотя бы крошечный отпечаток согласия, сочувствия на непроницаемом лице.

— Если есть хоть малейший шанс, что ещё можно помочь, нельзя его упускать. Вы так не считаете?

Её слова дребезжали у него в голове отдалённым шумом, отзывающимся детским плачем. Сначала они звенели тонкой нейлоновой струной на не настроенном инструменте, но струна расширялась, пока не разрослась до сплошного белого полотнища. Безжизненного, вымороженного до состояния холодильной камеры: такой, в какую попадают трупы.

— Я считаю, вам не надо было приходить сюда, — адамово яблоко в горле ощущалось, как кусок острого льда, когда он перемолол сквозь зубы эти слова. — Тем более, приносить деньги.

Местный контингент был куда более красочный чем те, откуда (он уверен почти на сто процентов) она пришла. И отмороженных ублюдков здесь водилось ничуть не меньше, чем божьих одуванчиков. К тому же, чужаки вызывали беспокойство. А чужаки с такими лицами тем более.