Czytaj książkę: «Контора Причинения Добра»
1. Дайте монеточку
#1
‒ Дайте монеточку! На дорогу не хватает.
Ваня видел эту девушку утром, когда спускался в метро, и вот сейчас заметил вновь, на выходе. Цеплялась ко всем, хватала за руки. С виду обычная двадцатилетка: волосы вразброс, в носу колечко, как сейчас модно; светленькая, на ногах "Конверсы", на плече шоппер. Вроде бы ничего такого, но вот голос... у нее был сиплый, прокуренный голос старухи. В памяти сразу всплывали образы пропитых дам, которые лет пятнадцать назад толкались тут у «Просвета» и продавали на размокших картонках кто семечки, кто поштучные сигареты, кто разливной самогон, не стесняясь. Иные из них неизменно были пьяны. Другие, завернувшись в потрёпанные платки, смотрели на прохожих полным тоски взглядом, будто уже давно поняли всё в этой жизни. Да они и поняли, чего рассуждать. В те времена маленький Ваня старался возле них не останавливаться. Ему казалось, что такая вот старушка схватит его, запихнет в клетчатую сумку и утащит к себе в алкашное логово. Мама всегда так и говорила: алкашное логово. Ваня представлял заброшенный гараж, обвешанный коврами, для звукоизоляции, где жутко пахло блевотиной и мочой, а на полу валялись пустые бутылки вперемешку с останками таких мальчиков, как он.
Ваня бы прошёл мимо, перескакивая по привычке через две ступеньки, и забыл о девушке через минуту, но она вдруг ловко ухватила его за локоть и повторила, дыхнув ароматом дешевых сигарет:
‒ Монеточки на дорогу не хватает. Не пожалей, а? Красивую нужно!
И Ваня растерялся. Как рыба, выдернутая из воды на прибрежный песок. У девушки взгляд был тяжелый, неуютный, из прошлого. Он не шёл её образу. И возле нее не хотелось останавливаться, чтобы не угодить в логово.
‒ У меня нет налички, – пробормотал он. – Карточка только.
‒ А принесешь какую-нибудь? Не жалко? ‒ девушка смотрела снизу вверх, была она мелкой, костлявой, с вытянутым лицом, но держала так цепко, что даже сквозь куртку Ваня чувствовал её пальцы. – Одну монеточку, хорошо? Не обязательно самую лучшую.
‒ Обязательно принесу, ‒ извинительным тоном пообещал Ваня, пытаясь вырваться. ‒ Завтра же!
‒ Все вы так говорите. Потом не возвращаетесь. Ни один ещё не вернулся с монеточкой.
Она отцепилась и тут же переключила внимание на какого-то другого прохожего.
Ваня же выскочил на свежий воздух и, спрятавшись под козырьком остановки, минут пятнадцать не мог отдышаться.
Это не могло быть совпадением.
Пропустив несколько нужных автобусов, Ваня опёрся о столб, пялился на выход из метро и ждал появления странной малолетки.
Вот и она. Шоппер на худеньком плече. Кончики волос окрашены в фиолетовый. Прицепилась к прохожему, клянча деньги. Интересно, тоже просит монеточку или банальный полтинник на дорогу?
Потом поплелась от метро в сторону проспекта Непокорённых, втянув голову в плечи и словно прячась от назойливого солнца, которое, несмотря на сентябрь, прилично прожаривало Петербург.
Когда девушку едва стало видно, Ваня отклеился от столба и неторопливо направился за ней.
Растерянность сменилась привычным чувством: это было чувство охотника, который, наконец, выследил добычу. Ещё одна жертва.
Он нащупал в кармане джинсов ледяной кругляш, который неизменно носил с собой, и сжал в кулаке. Монеточка давала силу. Монеточка давала Ване цель в жизни.
И возможность расплатиться с долгом.
***
Ваня почувствовал силу сразу же, когда увидел самую первую монеточку, лежащую на морщинистой ладони Варвары Васильевны, соседки по этажу.
Полгода назад это было.
В целом, если разобраться, произошло удивительное стечение обстоятельств. В район «Площади Мужества» где проходило Ванино детство, он заезжал редко. Прежде всего тяготило общение с родителями. Отец постоянно находился в подпитии, от него несло перегаром и ядреной смесью соленых огурчиков и дешевых сигарет, он был словоохотлив, но общался с этаком иронично-ядовитом стиле, то есть постоянно шутил над Ваниной работой, внешностью, личной жизнью, не упуская случая бросить укол в сторону неудавшегося Ваниного брака и акцентируя внимание на том, что Ваня не пьёт – а от этого, стало быть, все беды и есть.
Мама же, хоть и была тихоней и вечно забитой женщиной, если вдруг начинала говорить, то неизменно вываливала на Ваню все проблемы, как актуальные, так и давно похороненные под тяжестью лет, а то и вовсе выдуманные. Один раз Ваня два часа слушал историю про голод в деревне в двадцатые годы прошлого столетия. Мама щедро сыпала воспоминаниями про какого-то ободранного пса, за которым они с братом Кириллом охотились несколько ночей подряд, чтобы сожрать, да так и не поймали, но зато обнаружили у соседа через два двора тайник с мешком картошки. Брат Кирилл у мамы действительно был, и он так удачно вплелся в фантазию, что Ваня дослушал до конца, прежде чем объяснить маме, что у неё снова помутнение, и никакой голод в деревне сто лет назад она застать не могла. Папа же, ядовито посмеиваясь, замечал: «Просто она у нас с кукухой набекрень! Ты, сына, к этому своему психиатру тоже сходи, вдруг у тебя проявится? Хотя откуда. Ты ж не наш, дурень»
В общем, атмосфера в родительской квартире была та ещё, поэтому Ваня если и заглядывал, то либо по каким-то неотложным делам, либо когда проезжал мимо и вдруг испытывал некие сыновьи чувства, вроде стыда за редкое общение или долга перед родственниками за то, что когда-то давно забрали его из детского дома.
В тот день накатило что-то подобное, необъяснимое, и он, пересев в метро с привычного маршрута, вышел на «Площади Мужества» и побрел вдоль трамвайных путей к дому. Ваня всегда заходил без предупреждения: родители редко куда уходили. Отец вообще словно прирос к табурету у стола в кухне много лет назад.
Погремев ключами, Ваня зашел в квартиру, направился по узкому захламленному коридору и внезапно обнаружил в гостиной два гроба.
Крышки были сняты. Благоухало подвядшими цветами, расставленными в трехлитровых банках с мутноватой водой по периметру гостиной. Запах смешивался с ароматом зажжённых свечей и разбросанных вокруг гроба веток мимоз. Разглядывая их, Ваня вспомнил, что скоро восьмое марта, а в последний раз он дарил маме что-то на восьмое марта много лет назад. Наверное, ещё в старших классах.
Накрыло ощущение нереальности. Ваня словно нырнул в одну из этих трехлитровых банок, и мир пробрёл плавающие, густые очертания. Подойдя к гробу, Ваня увидел маму. На живую себя она не была похожа – из неё сделали почти что красавицу, убрав лиловые мешки под глазами, пропойные отёки и надев густой светлый парик. Даже пахла она не так, как при жизни, а вкусно. К такой маме хотелось прижаться под бок, и тихонько засыпать, чтоб сны снились спокойные и красивые.
Папа тоже не был похож на себя. Последние годы он существовал в вечной застиранной майке да в трениках, как бы подчёркивая излишнюю худобу и костлявость, а тут его нарядили в красивый, но потёртый костюм с белой рубашкой и галстуком, от чего папа стал выглядеть представительно, словно чиновник средней руки. Портили картинку впалые щёки и провалившиеся глаза, от чего казалось, что под веками пустота. Из приоткрытого рта почему-то торчал серый кончик языка.
Ваня разглядывал родителей некоторое время, пытаясь уложить в голове происходящее. Это был не сон, не временное помутнение, а словно бы другая реальность, в которую он случайно проник, сам того не заметив. Когда? На выходе из метро? По дороге к дому? В тесном лифте, заунывно грохочущем на каждом этаже?
Осторожно дотронувшись ладонью до маминого лица, Ваня обнаружил, что оно холодное и гладкое, словно натёртое воском. А ещё обнаружил, что на коже после прикосновения остался глубокий лиловый отпечаток.
Скрипнула входная дверь. В квартиру зашла Варвара Васильевна, соседка. Ваня видел её редко и помнил, в основном, из детских впечатлений. Уже тогда пожилая Варвара Васильевна гоняла его мокрым полотенцем по спине, чтобы не шумел с друзьями на лестничном пролёте, да как-то просила помочь донести до квартиры тяжелые пакеты. Когда же Ваня съехал, их общение сократилось до вежливых кивков друг другу, не более. Была это женщина пожилая, но ещё не старая, ходила в цветастом халате, с бигуди на всю голову и постоянно красила губы так ярко, словно ждала за углом лучшего мужчину на свете. Бигуди и сейчас были на месте, но волос, на которых они держались, поубавилось.
– Так и знала, что ты здесь, – Варвара Васильевна тяжело облокотилась о дверной косяк, загородив проход. – Чуешь, да? На подсознанке.
– Чую что? – спросил Ваня.
–Умерли, видишь же! – ответила Варвара Васильевна, не выразив никакого удивления, и почему-то облизнула блестящие от помады губы. – Надо, чтобы в последний раз. Запечатать.
Ваня ни черта не понял. Варвара Васильевна ухмыльнулась и пояснила:
– Они воскресают. Как в фильмах. Последний раз было в две тысячи третьем. Я заглянула за солью и обнаружила обоих. Лежали в блевотине, желтолицые, обоссанные. Траванулись самогоном. Ох, хлопот тогда было. Представь, официально похоронить нельзя, а традиции соблюсти надо! Куда бежать, кому звонить? Хрен упомнишь. Я тогда все блокноты с телефонами перерыла, прежде чем нужных людей нашла. Тебе хорошо, ты за городом у бабушки тусовался… Я думала, что они больше не вернутся, а они, представь, постучались в полночь, ключи от своей квартиры попросили. У бати твоего один глаз вывалился от давления, еле на место вставили потом. А мать волком выла. Устали, говорит, раз за разом эту дурацкую жизнь проживать. Вымотались. Батя твой даже проговорился, что тот палёный самогон специально купил, в надежде, что их никто не спохватится. Он же не знал, что возвращается при любом раскладе, хоть с вывернутыми наружу органами, хоть с дырой в животе или сожжённый до угольков. Регенерируются стремительно, обрастают реальностью. А мать твоя, короче, ко мне пришла через несколько дней и монеточки выпрашивала. Я её еле уговорила ради тебя пожить лет двадцать хотя бы. Чего парня без родителей оставлять, да? Вот они и жили, как могли. Потихоньку с ума сошли…
– Что вы такое говорите? – перебил Ваня. Соседка словно переняла мамину манеру монотонно бубнить что-то несвязное, неудержимо льющееся из недр помутневшего старческого сознания.
Варвара Васильевна заткнулась и внимательно посмотрела на Ваню. Взгляд у неё был не помутневший. Чистый взгляд.
– Мне не сообщили, что они умерли, – продолжил Ваня, обхватив руками голову. – Кто похороны организовывает?
– Ты давно родителям звонил-то? – спросила Варвара Васильевна хмуро.
– Пару недель назад. Наверное.
– Ну вот и ответ. Прикинь, если бы я не в курсе была. Лежали бы тут и воняли до твоего прихода. Все этажи бы протухли, хрен выветришь потом.
– Как это вообще возможно? – всё ещё не верил Ваня.
– В этот раз не самогон, – ответила Варвара Васильевна. – Таблетки. Мамка твоя сама сожрала две горсти, и бате твоему в рот запихала. Я их обнаружила вчера вечером, когда пришла «Поле Чудес» смотреть. Если тебе так легче, меня в этот раз они тоже не предупредили. Видать, депрессия окончательно накатила. Ну а что? Уговор был тебя вырастить, а после жить незачем. Возвращаться как бы тоже. Повозиться пришлось, конечно. Оттирала тут всё до рассвета. Гробы привезли, мимозы, свечи. Молилась, чтобы никто раньше времени не заметил, а то бы полицию вызвали. Вечером ритуал.
– Какой ритуал?
– Какой-какой, обычный. Сейчас с этим проще, по подписке. Приедут, заберут, положат в хорошем месте. Главное запечатать как следует.
Она достала из кармана что-то, протянула на раскрытой ладони.
Две монеточки. Одинаково тусклые, желтые и зеленоватые по краям. В центре каждой выпуклое изображение какого-то то ли императора, то ли царя. Крючковатый нос. Держава и скипетр. Буковки непонятные.
– А вот это уже тебе. Держи, милый. В гроб положи обязательно. Чтобы не вернулись.
– Не вернулись кто?
– Родители твои, дурень. Я же говорю, не хотят больше жить никогда. Попросили запечатать их там, куда отправились. Задолбались возвращаться.
Ваня разглядывал монеточки. Что-то в них привлекало. Завораживало. Он осторожно взял одну и повертел в пальцах. Блик света отразился от поверхности. Монеточка была тёплой и почти невесомой. А ещё, глядя на неё, Ваня вдруг понял, что Варвара Васильевна говорит правду. Странную правду.
– А куда они отправились и откуда возвращались?
Варвара Васильевна тяжело вздохнула:
– Объяснять тебе что-то я точно не рассчитывала, милый. Из другого мира. Миров знаешь сколько? Бесчисленное множество, и все они скреплены невидимыми швами. То тут, то там. Как покрывало из множества лоскутов. Иногда швы рвутся, и через эти разрывы можно проникнуть из одного места в другое. Если повезет, тебя не заметят. А можно вообще легализоваться. Так вот родители твои выбрались, зажили здесь среди людей, а после смерти, как выяснилось, могли воскрешаться. Только им это через пару сотен лет надоело, вот они и заключили договор, чтобы после очередной смерти их запечатали. Не позволили больше воскреснуть, понял?
– Что за договор?
Варвара Васильевна снова тяжело вздохнула:
– Всё тебе покажи, да расскажи. Не знаю я. У меня контакты есть, телефоны, расписки. Фирмочка тут одна есть, которая организовывает ритуал. И там же мелким шрифтом было указано, что есть такая услуга по запечатыванию. Запрет на воскрешение, то есть.
– При помощи монеточки?
– Ну хоть тут соображаешь. Главное, в гробы положить не забудь, когда люди за ними придут, понял? А то родители вернутся, штраф придётся платить. А штраф там такой, что тебе жизни не хватит расплатиться.
– Расплатиться? Как? Деньгами?
– Неа. Отрабатывать придётся. То тут, то там, – туманно ответила старушка.
Взгляд у неё сделался косой и безумный, как у попрошаек в переходах, но Ваня поверил всем её словам. Вот так сразу и безоговорочно.
– Хорошо, положу, – пообещал Ваня. – А вы об этом как узнали-то?
– Давно здесь живу, насквозь людей вижу, – хмыкнула Варвара Васильевна. – Не ссы, короче. Если что, обращайся. Квартирка-то на тебя остаётся, прибраться надо, оформить и всё такое. Помогу.
Она ушла, а Ваня остаток дня носил монеточки в руке, разглядывая. Пытался понять, что же его в них притягивает. Это как с Кольцом Всевластия что ли? Додумался сфотографировать, загрузил в разные нейронки, но ни одна не выдала ничего внятного. Обычные поисковики тоже не справлялись. Монеточки определялись то, как николаевские империалы, то как римские ауреусы, то как фанатские поделки из какой-то детской игры-страшилки. Ваня провозился с ними несколько часов, забыв о времени.
Ближе к вечеру в дверь позвонили. На пороге стояло четверо мужчин, одинаковых на лица из-за аккуратных чёрных бородок и лысых голов. Одеты в костюмы, как какие-то агенты из кино. Не хватало только чёрных очков.
– Здесь по договору? – спросил один, сверяясь с телефоном.
– А вы агенты Смиты? – сострил Ваня.
– Шутка состарилась в девяносто девятом. Это сто сорок седьмая квартира или как?
Ваня молча посторонился. Четверо прошли в гостиную, выдернули из банок цветы, собрали свечи и кусты мимоз, запихнули всё это добро в мусорные мешки. Двое подняли крышки гробов и в короткой многозначительной паузе прожгли Ваню взглядами.
А Ваня решил вдруг, что класть монеточки не хочет, потому что он ещё не насмотрелся, не понял их тайны. Вместо монеточек вложил маме в мёртвую ладонь иконку и перекрестил лоб. Четверо мужчин ничего лишнего не сказали и без суеты накрыли крышки. Ване предоставили документы на подпись в двух экземплярах. Степлером прикрепили визитку.
С тем гробы и унесли.
Оставшись в пустой квартире, из которой уехал много лет назад, Ваня обнаружил, как же здесь на самом деле тихо.
***
Следующие два дня он искал информацию. Сфотографировал монеточку с разных ракурсов, залил фото в интернет, перерыл кучу форумов и сайтов. Статьей было немного. Что-то про редкую чеканку начала семнадцатого века, времен правления Бориса Годунова. Монеточек отчеканили немного, за ними охотились коллекционеры, а на нескольких сайтах за такие же, какие оказались у Вани, предлагали несколько миллионов.
На эти деньги Ваня мог спокойно купить себе квартиру где-нибудь на Петроградке, в богатом районе Петербурга, но почему-то эта информация его не взволновала.
Как-то он наткнулся на крохотную заметку, почти затерявшуюся среди статей об инопланетянах, Атлантиде, третьем глазе и астрологии. Неизвестный автор выложил фото похожей монеточки (только была она без зеленых разводов и почти затёртая) и сообщил, что это чеканка Нижегородского колдуна Власия, который был подвержен видениям и предсказывал скорую гибель всего поддельного Света. Что бы это ни значило. Якобы Тьма падёт на сотканные миры, и только владельцы монеточек будут видеть Путь, которым может пройти человек до правильного Света, именуемого в летописи Подлинником.
Заметка, в общем, мало чем отличалась от сотен подобных на разных конспирологических сайтах, но она откликнулась в душе Вани – прежде всего тем, что он чувствовал силу монеточек, таскал с собой везде и постоянно желал разглядывать и ощупывать. Холодная под подушечками пальцев, монеточка быстро теплела и как будто передавал невидимую энергию, резонирующую с внутренней энергией Вани.
Все эти дни Ваня оставался ночевать в пустой квартире родителей, убирая сокровища под подушку и то и дело касаясь их во сне пальцами. С Варварой Васильевной, встретившись как-то на лестничном пролете, бестолково поздоровался и старался взглядом не пересекаться.
На «Авито» Ваня наткнулся на объявление. Кто-то продавал монеточку за смешные семьсот рублей. Ваня тут же связался с продавцом и договорился о встрече.
Нервный лысоватый старик встретил его у метро «Кировский завод».
– Отойдёмте в дома, – предложил он, дёргая шеей. – Тут людей много.
– А что за таинственность?
Старик внимательно посмотрел на Ваню:
– Вы же в курсе. По взгляду вижу.
– Не понимаю. – Ване стало любопытно.
Старик направился к старым домам неподалёку. Там, в узкой улочке, людей почти не было, только нависали большие окна старых коммуналок и тусклые фонари. Где-то играло радио, причём довоенный вальс. Мелодия пульсировала от окна к окну.
– Всё вы понимаете, – говорил старик на ходу. – Я продаю вам не редкую монетку, а Цель. Пока вы не достигните с её помощью Цели, вы не упокоитесь.
Они остановились в глухом тупике, где стояли мусорные баки. Старик протянул монеточку в запотевшем целлофане. Ладонь его дрожала. Тут только Ваня понял, что старик, судя по всему, был сильно пьян.
– А что за Цель?
Монеточка была настоящая. Ваня сразу почувствовал. Только выглядела сильно новее, чем его.
– Человечка запечатать по договору, – старик неторопливо взмахнул ладонью. – Вы что, ещё ни разу не запечатывали? Повезло. Тогда забирайте, и разойдёмся, пока никто не увидел. Я свой договор разорву и смотаюсь нафиг на юг, на Кавказ. В горы, где сеть не ловит.
Ваня торопливо сгрёб монеточку, затолкал её в задний карман и протянул старику деньги.
– Осторожнее, – посоветовал старик, прежде чем уйти. – Затягивает. Я восьмерых запечатал в восьмидесятых, и чуть с ума не сошел. Еле остановился. А договор до сих пор действует.
Вернувшись в квартиру к родителям, Ваня первым делом осторожно обмыл монеточку под холодной проточной водой. Она заблестела, как новая. На ребре монетки – именуемым гуртом – были высечены крохотные символы, понять которые Ваня не мог. Он тщательно сфотографировал каждый символ, поискал в интернете и обнаружил несуразицу. Символы либо не находились, либо представляли разрозненные понятия, типа «Толпа», «Виноград», «Игла» или «Узел» - причём сами символы относились то к египетским рисункам ещё дохристианской эпохи, то к относительно современным шифровальным наборам времён Второй Мировой.
Сомнений, что монеточка настоящая, в том смысле, что внутри содержится таинственная древняя сила, как и двух монеточках от Варвары Васильевны, у Вани не было. Но если она была отчеканена недавно (да хотя бы сто лет назад!), то какой смысл несла в себе? Кто её создал? А главное – значило ли это, что чеканкой монет занимались до сих пор?
Выложив все три в ряд, Ваня вспомнил словечко «запечатать», но дальше образа бутылки вина с залитым сургучом горлышком, ничего представить толком не смог.
Он долго не мог уснуть, ворочался, нащупывал под подушкой монетки, а среди ночи вдруг услышал, как сухо щелкнул замок и открылась дверь. В квартиру кто-то вошёл.
Полоска жёлтого света растеклась под дверью. Несколько раз что-то тяжело стукнулось, будто падала обувь. Босые ноги прошлепали вглубь квартиры. В ванной заработал кран.
Варвара Васильевна? У неё был ключ, и она запросто могла прийти сюда, думая, что квартира пуста. Вот только зачем?
Ваня лежал в кровати, вцепившись в одеяло. Он почувствовал тонкий сладковатый запах, проникший из коридора в комнату. Такой запах был у прогнившего мяса или давно испортившейся картошки.
Вспомнились слова про воскрешающихся мертвецов.
А ведь монетки в гроб Ваня так и не положил.
Неизвестные, между тем, щелкнули выключателем на кухне и загремели посудой.
Зазвенели стаканы. Хлопнула дверца холодильника.
– Шорти што! – сказал кто-то глухо, словно рот был чем-то набит.
По полу снова зашлепали босые ноги. Кто-то шел в сторону комнаты, которая раньше была спальной родителей. Воздух всколыхнулся, добавив густоты и гнилостных ароматов, от которых свело желудок. Дверь открылась, и Ваня увидел на пороге невысокий силуэт матери, контрастно освещенный лампой из коридора.
Мать была обнажена и мертва. Причем, Ваня отметил для себя именно такую последовательность: сначала увидел обвисшие высохшие груди с чёрными сосками, потом впалый живот, дыру в пупке и кривой раздувшийся шрам. Опускать взгляд Ваня не решился.
А потом понял, что у матери нет глаз и век, только чёрные глазницы, набитые землёй. Щеки порвались, сквозь них проступали зубы. Волос не осталось, череп был неровен и покрыт клочьями кожи. В левой руке мать держала иконку.
Мать напрягла надорванные мышцы шеи, выталкивая из себя сиплые слова:
– Куш-шть пш-шли.
Между зубов вывалился разбухший серый язык. Мать развернулась и исчезла в коридоре, шаркая.
Страх неожиданно прошел. Ваня рефлекторно подскочил, накинул одежду, выбежал в кухню. За столом сидели мёртвые родители. Всего за два дня отец разложился очень сильно, в нём не осталось почти ничего узнаваемого, кроме клочьев некогда рыжих волос, части лица и массивной печатки на безымянном пальце левой руки. Истлевшая одежда висела лоскутами на иссохших плечах. В глазницах и между рёбер копошились черви, падающие на белую скатерть.
Как они успели так быстро-то?
От едкого запаха Ване стало дурно. Он застыл на пороге, разглядывая удивительную картину: мама наливала в кружку кипяток из чайника. Отец же давил костяшками пальцев червей и размазывал их по скатерти.
На включенной плите стояла кастрюля, набитая замороженными пельменями без воды.
Сразу же вспомнились слова Варвары Васильевны и старика. Сразу же дыхнуло потусторонним, мистическим. Ваня даже для верности ущипнул себя за щеку.
Человечков надо было запечатать. Иначе – вот такое!
Это был не сон. Мать вылила кипяток себе же на руку, но как будто не почувствовала боли. Отец повернул к Ване глазницы, открыл рот, обнажая копошащуюся серую массу. Голосовых связок и лёгких у него уже не было. Он ничего не мог сказать, но коротко кивнул на пустой табурет у стола – как делал и в нормальной жизни, демонстрируя перед маленьким Ваней свой непререкаемый авторитет. Не нужно было слов, чтобы Ваня подчинялся отцу.
– Нет, – сказал сейчас Ваня.
Он заторопился. Почему-то подумалось, что отец вскочит – как раньше – схватит за волосы, потащит в комнату, где преподаст короткий, но очень болезненный урок общения при помощи старого армейского ремня. Звездочка на ремне была такой же тусклой, как монеточки. Поэтому Ваня рванул в спальню родителей.
Из кухни донёсся скрип отодвигаемого стула. Ваня сжал кругляши в ладони, соображая, как поступить и что вообще делать.
Запечатать, вот что.
Ритуал не был завершен.
В дверном проёме появился сутулый отец. От него разило гнилью и перегноем.
Вспыхнули воспоминания, словно кто-то запустил перед глазами старый фильм на киноплёнке – дёрганый, не синхронизированный, впитавший в себя самые яркие кадры жизни с отцом. Ваня вспомнил, почему ушел. Почему редко общался и не заглядывал. Почему ни капли не удивился, увидев в гостиной гробы с телами.
Дальше Ваня не думал, он бросился на отца, толкнул его, вываливая в коридор. Тщедушный мертвец нелепо взмахнул руками, а потом переломился где-то в области колен и упал, трясясь телом. Разлетелись черви, комья земли. Ваня же навалился сверху, рывком раздвинул отцовские челюсти, ломая нижнюю до сухого хруста, и затолкал монеточку как можно глубже.
– Тебя здесь быть не должно! – пыхтел он, чувствуя, как под напором ломаются оставшиеся косточки. – Пошёл прочь!
Отец елозил ногами, но не сопротивлялся. Он был слаб. Он больше не мог запугивать и бить.
Потом затих. Глаза почернели, сделавшись похожими на два сгоревших яйца.
Расправившись с отцом, Ваня поднялся и пошел за матерью. Та стояла на кухне, прижимая к груди иконку.
– Не ссссмй!.. – начала она, с трудом выплёвывая слова.
Но Ваня посмел.
Мать была иссохшей и щуплой – именно такой, какой казалась в гробу.
Вталкивая матери в горло монеточку, Валя вдруг отчетливо понял, какая же разрушительная, великолепная, божественная сила оказалась в его руках.
Запечатывать человечков – это вам не айтишником работать.
Мать тоже поелозила ногами и затихла. В квартире снова находилось два трупа – уже настоящих. Ваня сел на полу кухни, прислонившись спиной к холодильнику, и долго разглядывал свои руки. Под ногтями набилась грязь. Пальцы дрожали. Но вот мысли не дрожали. Мысли сделались ясными и правильными. Ваня уже решил, что будет делать дальше.
Он нашел договор и визитку. Набрал номер. Вызов приняли мгновенно.
– Слушаю, – сказал мужской голос.
– У меня тут двое… – Ваня сглотнул. – Двое запечатанных. Приедете?
#2
В тесном кабинете номер сорок четыре, где почему-то который день пахло то ли лаком, то ли клеем, собрались почти все из конторки. Через крохотные окна со щербатыми рамами уличный свет почти не доходил, разве что мелькали неразборчивые тени редких прохожих.
Валя торопливо подсчитала по головам присутствующих, сверяясь с заметками в блокноте: трое сидят, двое стоят, Алиса – у монитора, как всегда подтянутая, красивая, без изъянов. Майор Ранний возле окна. Вид как у воробья. Пару дней назад Валя хотела его зарисовать в блокноте именно в таком вот воробьином варианте, но испугалась, что кто-нибудь увидит и осудит. Валя боялась осуждений, пожалуй, даже больше, чем место, в котором оказалась пару недель назад.
С дальнего ряда, у двери, доносился хрипловатый голос:
– А я говорю, это они просто делать ничего не хотят. Рождаются сразу с ощущением, что все знают и всё умеют. Вот какая может быть цель в жизни, когда у тебя интернет под рукой? Правильно, хиханьки, да хаханьки…
Кабинет, со слов старожил, раньше был кладовкой при библиотеке, он и походил на кладовку не только внешним видом, но и неуловимой атмосферой, сразу было понятно, что внутри разве что книги хранить можно и тишину соблюдать. Он с трудом вмещал такое количество людей, да ещё столы, стулья, вешалки и шкаф с архивными папками. Остатки книг разместили на подоконниках, видимо было жалко выбрасывать. Собирались в кабинете редко, проветривали – ещё реже. На гипсовом бюсте Владимира Ленина, стоящем в углу, налипла пыль. Бюст был массивным и тяжелым, смотрел так грозно, что никто не решался от него избавиться, разве что поглаживали нос ввиду какого-то суеверия, поэтому тот частично стёрся. Ещё в кабинете совершенно не ловила связь и не было интернета, поэтому те две планёрки, на которых Валя была, казались ей чрезвычайно затянутыми. Впрочем, тогда она ничего и не делала, а сейчас ей поручили дело: конспектировать и запоминать. Для этого Вале выдали блокнот и карандаши.
– Начинаем? – спросила Алиса, как будто у самой себя.
Валя кивнула и щёлкнула выключателем. Теперь светился только экран тридцатидвухдюймового монитора. Плотные шторы на окнах отрабатывали свой блэкаут на все сто процентов, хотя и света-то в полуподвальном помещении старого здания у Финского вокзала толком никакого не было. Так, отблески с улицы.
Алиса тоже щёлкнула – мышкой. На мониторе высветилось фото крупным планом: мужчина лет тридцати пяти, худой, в круглых очках с тонкой оправой, рыжий. Выражение лица – задумчивое. С виду классический петербуржский интеллигент или современный айтишник. Даже шею шарфом обмотал.
– Серийник попался на крючок, – начала Алиса. – Наживку захватил на станции метро «Площадь Мужества» два дня назад. Кому-то нужно напомнить детали?
– Помедленнее, пожалуйста, я записываю, – ехидно сказал со своего места Гриша Малинкин, которого все в конторке называли отцом Григорием.
Он здесь был самым старым по возрасту и по стажу. Никто прямо не говорил, но постоянно намекали, что отцу Григорию давно пора бы на пенсию, но лучше него следопыта (как говорили в конторке – «вынюхивателя») пока не нашли, поэтому приходилось терпеть скверный старческий характер, непростое поведение, постоянные шуточки, застрявшие где-то в девяностых, и скрипучий смех, на который Валя внимания не обращала, но знала, что он многих бесит. Не под запись Вале как-то рассказали, что отец Григорий застал Великую Отечественную, входил в отряд партизан и собственноручно обезвредил десяток фрицев. Правда, он их не убил, а отнес к разорвавшемуся шву реальности и вышвырнул в другой мир, в лапы какой-то кровожадной твари, сформировавшейся прямо там же, неподалеку от Ладожского озера. Пару дней отец Григорий (тогда еще мелкий Гришка) сидел перед разорванным швом и наблюдал, как тварь неторопливо заглатывает и переваривает одного фрица за другим. Вроде бы именно после этого мелкий Гришка (а теперь уже отец Григорий) принялся без устали сыпать шуточками, затыкая ими глубокие душевные раны.
Алиса повернулась к Раннему.
– Товарищ майор, освежите информацию? Это по вашей части.
Майор отлип от подоконника, на который тяжело опирался, и заговорил строгим бюрократическим голосом. Эту деталь Валя отметила в блокнотике. Майор выглядел как бюрократ, действовал как бюрократ и говорил, соответственно, тоже как бюрократ. Похожий тип людей казался Вале чем-то вроде динозавров или шерстистых носорогов, то есть давно вымершими существами, которые должны были остаться разве что на страницах книжек для детей и в мемах. В жизни, по крайней мере, она не разу ни товарищей, ни майоров не встречала. Конкретно про Раннего Валя знала только, что майор сотрудничал с конторой, а контора ему помогала.
