Czytaj książkę: «Когда любовь становится жертвой»

Пролог

— Талия?

— Всё хорошо. Теперь да, — ответила она, поднимая на меня глаза. —Этот гребаный груз ответственности за «идеальные» отношения просто испарился. За одни сутки я... изменилась. Стала сильнее. И всё благодаря тебе.

Слова звучали уверенно, но в глазах всё еще дрожал испуганный зверек. Она пыталась убедить в своей стойкости вовсе не меня — а саму себя. И всё же внутри меня поднялась волна удовлетворения. Никто больше не посмеет сделать ей больно. Теперь она — моя зона ответственности. Моя добыча, которую я вырвал из лап чужих ошибок.

Я подошел к столу и сделал едва заметный жест пальцами. Она поняла без слов.

Каждый шаг давался ей с трудом, но она шла. Шла прямо в ловушку, добровольно сдаваясь на милость победителю. Когда она оказалась вплотную, я резким движением перехватил её запястье. Грубая хватка без намека на боль. Пусть знает и чувствует: я ее уже не отпущу.

— Почему ты не сказала, что собираешься встретиться с Лиамом? — мой голос сорвался на резкость.

Эта мысль бесила меня. Если бы этот сопляк посмел прикоснуться к ней... Я бы стер его в порошок, закопал бы так глубоко, что полиция не нашла бы и следа. Она попыталась возразить, но я лишь сильнее сжал её руку, отрезая любые пути к отступлению.

— Нет, слушай меня внимательно. Это не игрушки. Мальчишки в его возрасте — гребаные эгоисты. Они не видят границ между своей уязвленной гордостью и чужой болью. Ты понимаешь это?

— Да, — выдохнула она, опуская глаза.

— И, к слову, ты опоздала.

— А мне казалось, это вы заставили себя ждать, мистер Питерсон, — дерзко парировала она, приподняв бровку.В ней просыпался бунт. И мне чертовски нравилось наблюдать, как эта правильная девочка сбрасывает оковы.

— Повернись.

Это был приказ. Она не смела ослушаться. В ту же секунду мои руки подхватили её, укладывая на прохладную поверхность стола. Пора преподать ей главный урок. Урок абсолютного подчинения и пунктуальности.

— Сейчас я буду учить тебя пунктуальности, — мой голос оставался будничным, создавая пьянящий контраст с тем пламенем, что уже разгоралось между нами.

Она замерла в мих руках, с трудом дыша.

— Расслабься, — я наклонился ближе, изучая её реакцию. — Хочешь узнать, насколько глубока эта тьма? Хочешь спуститься туда вместе со мной?

— Да, — её шёпот едва сорвался с губ.

— Я спрашиваю только потому, что проявляю к тебе уважение, — мои пальцы скользнули на её поясницу, ощущая дрож. — Но поверь, эта мягкость идет вразрез с моей природой.

Я медленно начал расстегивать ремень на её платье. Я видел её страх, видел панику, кричащую о побеге. Но я так же видел, как отчаянно она жаждет остаться. Подол скользнул вверх обнажая стройные бедра. Хлопковые трусики выглядели на ней невинно под моим взглядом.

— Готова?

Она кивнула слишком быстро, выстраивая защиту из молчания.

— Мне нужны слова, Талия.

— Да, Тьяго. Я готова, — выдохнула она.

Моя рука взметнулась вверх и хлесткий удар разорвал тишину. Она моментально зажмурилась и закусила губу до крови. Но я прекрасно видел по её реакциям, по тому, как качнулись и поддались на встречу бедра: боль мгновенно трансформировалась в возбуждение. Ей нужно было это наказание так же сильно, как и мне.

— Считай до пяти. Громко.

— Раз... — выдавила она под новым ожогом на коже.

— Два...

— Три... — я резко перехватил её дрожащие бедра, фиксируя на месте.

— Выдержишь?

— Да, — всхлип тонул в четвертом ударе.

Я накрыл горячую, заалевшую кожу ладонью, остужая её и одновременно втирая жар глубже, превращая боль в чистый экстаз.

— Четыре... — хриплый стон сорвался с её губ.Пятый удар стал финальной точкой.

— Пять... — прошептала она, содрогаясь всем телом.

Я опустился ниже, касаясь губами кожи, стирая границу между наказанием и лаской. Затем аккуратно расправил и опустил подол платья, поднял её на руки и усадил к себе на колени, позволяя уткнуться в моё плечо. Мои пальцы запутались в её волосах.

— Я показал тебе пример. Вот кто я на самом деле. Я не из тех мужчин, которые будут нежничать. Я беру то, что хочу.

Она помедлила секунду, дыхание постепенно выравнивалось. А затем медленно подняла на меня глаза. На её искусанных губах расцвела та самая улыбка, ради которой стоило затевать эту игру:

— Пока меня абсолютно всё устраивает.

Глава 1

Утро в нашем доме никогда не наступало с тихим рассветом или ласковым звоном будильника. Оно врывалось безжалостным, выверенным тиканьем идеального механизма — того самого, в котором тишина кричала громче любого скандала.Я лежала с плотно зажмуренными глазами, изо всех сил вжавшись в холодные простыни. Мне казалось: если я откажусь открывать глаза, эта спальня перестанет быть моей персональной клеткой. Перестанет диктовать, сколько вздохов мне позволено сделать за день, кем мне быть и что чувствовать.

На тумбочке у изголовья кровати покоился ежедневник в тёмном кожаном переплёте. Его страницы были исписаны идеальным, почти каллиграфическим почерком матери: «факультатив по экономике», «консультация с репетитором», «встреча с деканом», «Лиам — исключить». Последнее имя было перечёркнуто трижды. Стальное перо её ручки прорезало плотную бумагу почти насквозь. Мать пыталась вытравить его не просто со страницы — из самой моей реальности.

Вчерашняя бойня не растворилась к утру. Напротив, она осела в комнатах густым туманом, впиталась в тяжелый паркет, в бархат портьер, въелась прямо под кожу. Напоминала каждым отзвуком: выходов нет. В голове снова и снова проворачивались её вчерашние слова, оставляя за собой кровоточащие раны:«Если тебе так горит трахаться с этим выродком, одного раза в неделю достаточно для поддержания физиологии. В остальном — твоя жизнь принадлежит учебе и нашей фамилии».Грязные, циничные фразы, от которых выворачивало наизнанку. И от этого абсурда было больнее всего: не от самой жестокости, а от того, насколько глубоко мать была слепа, с лёгкостью заменяя живую дочь своими порочными и искажёнными проекциями.

— Талия! — Её голос прорезал коридор. Ровный, без единой человеческой трещины. — Завтрак на столе. Через сорок минут выезжаем.

Я сжала кулаки так, что острые ногти глубоко въелись в ладони. Кожу обожгло вспышкой боли, оставляя тёмные полумесяцы, готовые проступить кровавыми точками. «Выезжаем».

Не «поедем», не «давай позавтракаем». Я никогда не была для неё дочерью — я была активом, подчиненным, чей график расписан до секунды, а любые эмоции считались заводским дефектом, подлежащим незамедлительному уничтожению.Каждое утро я в панике боялась увидеть в зеркале ту же мёртвую пустоту, которую мать с таким садистским упорством в меня вбивала. «Ты — никто. Пустое место. Личностью ты станешь только тогда, когда отработаешь вложенные в тебя инвестиции». Это звучало в моем сознании как проклятая, заученная песня, и я не могла её остановить. Но где-то глубоко под рёбрами всё ещё бился отчаянный, глухой крик: «Я здесь. Я живая. Почему ты меня не видишь?»

Я механически умылась ледяной водой, надела безупречно отглаженную блузку и вышла на кухню. Мать восседала во главе стола, просматривая документы. Вчерашняя буря для нее была не более чем легким сквозняком. Отец сидел рядом. Внешне — успешный, солидный человек. Но стоило ему переступить порог этого дома, как вся его деловая сталь испарялась. Под железным гнетом матери он мгновенно превращался в невидимку — ссутулившегося, безмолвного призрака, который молча пил свой черный кофе, уставившись в чашку и старательно избегая смотреть мне в глаза. Он привык растворяться в тени в моменты, когда требовалось проявить хоть каплю характера и сказать: «Стоп. Хватит. Она ломается». Его молчание было самым страшным предательством. Оно означало только одно: в этой войне я абсолютно одна, и ждать защиты от человека, который пасует перед собственной женой, бессмысленно.

— Садись, — бросила мать, даже не подняв взгляда. — У нас мало времени.

Я опустилась на край стула. Холод сковал грудную клетку, превращая внутренности в крошево изо льда. Рядом с ней еда на тарелке казалась пеплом. Каждый глоток воздуха давался с боем, а каждый взмах её идеальных ресниц ощущался как занесенная гильотина.

— Сегодня у тебя аудиенция с мистером Питерсоном, — произнесла она, наконец откладывая бумаги. В её глазах плескался расчетливый блеск. — Он держит для тебя грант. Это твой шанс.

«Мой шанс», — мысленно прошипела я. Нет. Это был её трофей. Ещё один билет в высшую лигу, где моё искалеченное тело и выжженная душа станут доказательством её безупречного господства.

— А если я не хочу этот грант? — прошептала я. Голос дрогнул, но я вытолкнула эти слова. Я сама ужаснулась собственной дерзости. Мать замерла. Секунда тишины. В этой паузе я слышала, как дико сучит пульс в моих висках. Даже отец затаил дыхание, ещё сильнее вжавшись в свое кресло.Затем её взгляд медленно поднялся ко мне. Он был не просто ледяным — он обещал распилить меня на удобные, правильные кусочки.

— Ты не имеешь права знать, что для тебя лучше, — чеканя каждое слово, произнесла она. — Я делаю все, чтобы ты не сдохла никем.

— Я не ты, — шёпотом ответила я, чувствуя, как обжигающие слёзы затапливают глаза. — Я не хочу быть такой, как ты.

— Тогда кем ты собралась быть? — Голос матери упал до шепота, от которого волосы на затылке встали дыбом. — Шлюхой какого-то нищего выродка с автосвалки?

Лиам.

Его имя ударило по стенам, как запретное заклятие. Моё сердце пропустило болезненный удар. Мать не понимала. Ослепленная своей властью, она искала грязь там, где была единственная опора. Между мной и Лиамом никогда не было той дешевой, пошлой грязи, в которой она пыталась меня уличить. Не было фальшивых клятв, не было лихорадочной, разрушительной страсти. Наша связь давно переросла в нечто куда более глубокое — в тихую, прочную дружбу, спасительную гавань в мире, где меня душили каждый день.С Лиамом не нужно было заслуживать право на шаг и вдох. Можно было просто сидеть на капоте его старого пикапа, слушать, как он рассказывает про пахнущий бензином гараж и своего отца-механика, и чувствовать, как тяжесть этого мира спадает с плеч. Он никогда не спрашивал про мой средний балл. Он смотрел прямо в глаза и тихо говорил: «Ты сегодня ела? Возьми мою куртку, ты же замёрзла». От этой простой защиты сердце разрывалось от страха. Страха, что монстры из моего дома доберутся и до него.Каждый раз, когда я тянулась к нему, я замирала от ужаса. Если я сделаю шаг ближе, если покажу, насколько он мне нужен — мать просто перережет эту нить. А вместе с ней — и моё горло.

Паника хлынула горячей волной. Вдруг она уже знает? Вдруг она чувствует, как сильно я за него держусь?Не выдержав давления, я резко поднялась. Тарелка с грохотом упала в раковину — этот звон больно отозвался в тишине дома. Не слушая криков за спиной, я побежала к выходу. Пальцы с трудом слушались, застёгивая пуговицы пальто. Я выскочила за тяжелую дверь на морозный воздух, не оглядываясь. Пусть думает, что я сбежала от злости или просто тороплюсь. Главное — чтобы она не увидела мой дикий страх потерять Лиама.

В кармане короткими импульсами вибрировал телефон. Экран вспыхнул.

— Как ты?

Тепло и ужас столкнулись внутри, разрывая на части. Я быстро застучала пальцами по экрану, укрываясь привычной лживой броней:

— Я в порядке. Просто завалили учебой. Увидимся в четверг?

Я зажмурилась, ненавидя себя за эту трусость. Но Лиам пробивал мои стены насквозь.

— Талия. Не ври мне. Если не хочешь говорить — ладно. Но не пиши «в порядке».

Я закусила губу до отчетливого вкуса железа. В его словах не было упрёка. Только забота, от которой хотелось уткнуться ему в грудь и разрыдаться прямо посреди улицы.

— Прости. Всё слишком сложно. Я не хочу утянуть тебя на дно.

— Я не из хрусталя, не сломаюсь. Я выдержу. Или просто посидим молча. Если тебе это нужно.

Я прислонилась затылком к холодному бетону фонарного столба и закрыла глаза. В моем мире, где за каждый шаг приходилось платить, просто быть рядом с кем-то без условий было опасной, почти преступной роскошью. Лиам был моим спасением. И одновременно — моей самой уязвимой мишенью. Если мать поймет это, она отберет его. Не криком, так едким замечанием, сомнениями, шантажом. Она заставит меня поверить, что он тянет меня вниз. Но оттолкнуть его собственными руками казалось медленным самоубийством.

— Хорошо. Четверг. У парка. В три.

Спрятав телефон глубоко в карман, я пошагала по серому тротуару. Удушливый ком в груди чуть подтаял — ровно настолько, чтобы сделать следующий вдох.

Я остановилась, подняла подбородок к серому небу и прошептала — не миру, а бездне внутри себя:

— Я не исчезаю. Меня пытаются стереть. Но я всё ещё здесь. И я буду бороться.

Глава 2

Я шагнула в коридор и желудок тут же сжался в болезненный узел. Нью-Йоркский университет будто двинулся навстречу выбивая из лёгких последние остатки кислорода. Хотелось сорвать с себя эту чёртову форму, зажмуриться и раствориться в темноте, сделав вид, что этого ада не существует. Но он существовал — отравляющий и неизбежный.

Раздевалка встретила меня смесью парфюма, пота и гула голосов. Девчонки уже сбились в стаю: они шептались и хихикали, одаривая меня сканирующими, косыми взглядами, от которых кожа покрывалась ознобом. Я сотни раз пыталась построить с ними хоть какое-то подобие нормального диалога, пробить этот панцирь, но каждый раз разбивалась о глухую стену. А Кэтти... Кэтти возвышалась перед этой стеной — цербер без намордника, патрулирующий границы своего фальшивого королевства. Моя соседка. Помеха. Мой личный надзиратель. Она всегда знала, что происходит у дверей моего дома, а порой и за закрытыми ставнями. Оружие в её руках было заточено безупречно, и она не упускала случая всадить его мне под рёбра.

— Талия, наконец-то, — Кэтти даже не удостоила меня прямым взглядом, продолжая выстукивать что-то на экране телефона. — У «Львов» на носу финал, а ты ползёшь, как на казнь. Ты закончила схему расстановки? У нас катастрофический некомплект, а ты вечно летаешь в своих иллюзиях!

— Я не ползу. У нас в запасе ещё целых пять минут. И да, схема готова, — я шагнула к своему шкафчику, чувствуя, как пальцы предательской дрожью бьют по металлической ручке. Не от страха. От истощения.

— Пять минут? — Кэтти медленно вскинула подбородок, и в её глазах вспыхнул знакомый блеск хищника, чующего кровь. — Прекрасно. Значит, успеешь. Бери эти коробки с инвентарём и тащи в главный зал.

— С какой стати я? — слова вырвались раньше, чем я успела удушить их в горле.

— С такой, что ты у нас обожаешь быть полезной, — её губы растянулись в отвратительной улыбке. — Или я ошибаюсь? Скажи громко, чтобы все слышали: ты клала на команду. Пусть девчонки увидят твоё истинное гнилое нутро.

По раздевалке змеёй прополз шепот. Кто-то хмыкнул. Я перевела взгляд с тяжёлых коробок на замочную скважину шкафчика, а затем уставилась в идеальное лицо Кэтти. Откажусь — она смешает меня с грязью, выставив последней эгоисткой. Подчинюсь — окончательно закреплю за собой статус безропотной шестёрки.

— Ладно, — выжала я через силу. — Я донесу. Но запомни, Кэтти: я тебе не прислуга.

— О, разумеется, нет, милая. Ты просто... безмерно ответственная.

Дверь с грохотом захлопнулась. Смех растворился в коридорном гуле. Они ушли. На мгновение с моих плеч будто упал многотонный пласт — не освобождение, нет, лишь короткая передышка перед новым ударом. Ярость, которую я мечтала выплеснуть ей в лицо, осела глубоко внутри тугим комом. Я стояла одна в пустой раздевалке, смотря на свои дрожащие ладони пытаясь ухватиться за ускользающий воздух.

Напряжение не отпустило и во время тренировки — напротив, тренировка быстро превратилась в чёртово пекло. Когда мы перешли к отработке элемента Кик-Дабл, я на физическом уровне почувствовала: опасность близко. Кэтти двигалась неестественно резко, а её взгляд буквально жёг мне затылок. В момент, когда я взвилась в воздух для выполнения прыжка, она демонстративно подвернула лодыжку и рухнула прямо под меня. Это не было ошибкой или случайностью — это была подлая подножка. Я теряла равновесие, земля уходила из-под ног, обещая жестокое падение на твёрдый паркет. Но в долю секунды чьи-то руки мёртвой хваткой впились в мои плечи. Нейтлин и ещё пара девчонок подхватили меня, не дав переломать кости. Когда я выпрямилась и восстановила дыхание, то встретилась взглядом с Кэтти. Она уже стояла, чуть поджав ногу, а на её губах играла победоносная ухмылка. Ни капли боли. Ни капли раскаяния. Только холодный расчёт. Я смотрела на неё, и в голове стучали мысли: сколько крови ей нужно выпить, чтобы утолить свою жажду? И сколько раз мне придётся подниматься с колен?

В душевой я скидывала форму с лихорадочной скоростью, спеша сбежать от этой атмосферы. По дороге в аудиторию меня догнала Нейтлин — мой якорь в этом океане дерьма. Её доброта казалась почти аномальной в этом мире, а чистое сердце способно было растопить любую тьму. Кроме тьмы ее брата и моей матери. Внешность Нейтлин словно бросала вызов её хрупкой душе: смоляно-чёрные волосы, пронзительные карие глаза. Но стоило ей улыбнуться, как эта тёмная эстетика рассыпалась, обнажая настоящее тепло.

— Талия, чёрт возьми, пора уже вырвать этой сучке хребет! — мягко произнесла Нейтлин. В её глазах плескалась отчаянная тревога за меня.

— Я знаю, Нейт... Понимаю. Но в этой войне нет смысла, — ответила я, чувствуя, как ярость, терзавшая меня изнутри, постепенно утихает в её присутствии.

— Ты должна вырывать своё право на уважение! Если не дашь им отпор, они сожрут тебя живьём, — она понизила голос до шёпота. — Как и с твоей матерью. С ней каждый день — это и так прогулка по минному полю. Рядом с ней веет такой удушливой энергетикой, что дышать тошно.

В её тоне проскользнуло отвращение. На мгновение мне самой захотелось выкрикнуть всё, что я думала о собственном доме, но я лишь опустила взор и прошептала:

— Я просто упустила момент.

Нейтлин замерла. Она молча притянула меня к себе, сжав в объятиях так крепко, словно пыталась собрать меня воедино.

— Хочешь, я приду к тебе вечером? — тихо спросила она. — Так у твоей матери не будет повода устроить очередную разборку.

Я горько ухмыльнулась. Она умела держать на лице безупречную маску перед чужими, но дома её маниакальная требовательность сфокусировалась в одной точке. На мне.

— Прости, дорогая, сегодня никак. Дополнительный с Питерсоном, — я попыталась выровнять голос, но он сорвался на хрип. — Не представляю, как Питерсон уломал её... Хотя кого я обманываю? Стоит шепнуть ей на ухо слово «престиж», и она заложит собственную душу.

Я хотела сбежать из своего персонального ада, выстроенного женщиной, которая предпочитала топить меня в своих амбициях, а должна была всего лишь любить.

— Слушай меня, — Нейти сжала мои пальцы. — Если вечером станет совсем невыносимо — пиши. Напиши всего два слова: «Мне плохо». Я приеду. Вытащу тебя или просто буду сидеть рядом.

Я лишь кивнула — горло сжало так, что слова превратились в камень. В этот момент оглушительный тройной звонок разрезал пространство, выдёргивая нас из сентиментальной паузы.

— Чёрт, Питерсон нас убьет за опоздание! — выдохнула Нейтлин, и мы рванули по коридору, сбивая дыхание.

Когда мы ворвались в кабинет Питерсон уже стоял у доски, вычерчивая мелом тему. Он медленно обернулся, окинув нас внимательным взглядом поверх строгой оправы очков. Эта деталь придавала ему аристократичный шарм: оправа подчёркивала неестественную, ледяную голубизну его глаз, контрастируя с тёмными волосами. Я прекрасно понимала, почему Милли ходит за ним как привязанная и даже умудрилась войти в доверие к его жене. В нём была манящая сила.

— Мисс Вентресс и мисс Гамбино, вы почти вписались в рамки приличий, — его голос прозвучал сурово и сухо, но в глубине глаз промелькнула едва заметная усмешка. — Занимайте места.

Я упала на стул, мёртвой хваткой вцепившись в край парты.

— Итак, как идёт подготовка к тестированию? — спросил он у аудитории, но его взгляд зафиксировался прямо на мне.

— Всё просто идеально, мистер Питерсон! — соловьём запела Милли с первой парты, и класс закивал в такт.

Он задал Нейтлин пару вопросов по политической системе общества, а затем снова впился взглядом в меня. Этот взгляд... пробирающий до костей. Я заставила себя выпрямить спину, пытаясь скрыть дрожь за маской гордости.

— Всё отлично. Дела отлично. У меня... всё под контролем, — говорила я сбивчиво, чувствуя, как маска трещит по швам. Лёгкие стянуло судорогой, и каждый вдох стал пыткой. Воздух не насыщал, а душил. Ещё мгновение в этом классе — и я разлечусь на искры. Я сорвалась с места, сумка оказалась в руках почти сама собой, пальцы вцепились в ремень. Коридор оказался пуст пуст, но поток мыслей в моей голове кричал.

«Всё нормально. Обычный день. Один из тысячи моих дней», — шептала я про себя, но даже собственные мысли казались чужими.

Спустя две минуты за моей спиной раздались тяжёлые шаги.

Питерсон.

Он настиг меня быстро. Сначала на его лице сохранялось выражение строгой преподавательской дисциплины, но стоило ему убедиться, что коридор пуст, как взгляд изменился — стал более глубоким.

— Талия. Что происходит? — тихо спросил он.

Я лишь покачала головой, не в силах разомкнуть губы.

— Тебя кто-то обидел?

Слова застряли в горле. Голова пошла кругом, земля поплыла перед глазами от истощения. В ту же секунду его сильная рука подхватила меня под локоть, уберегая от падения, и усадила на деревянную скамью у стены. Когда он опустился рядом, вся моя нервная система натянулась, как струна под напряжением.

— Талия, смотри на меня, — его голос опустился до низкого бархата.

— Просто... просто я так больше не могу! Этот день, эта жизнь — это все не мое! Я этого не хочу! — слова хлынули потоком вместе с горячими слезами, которые я больше не могла удерживать.

Тьяго не стал тратить время на утешения, он подвинулся ближе, бережно и одновременно собственнически притянул меня к себе за плечи, погладив по волосам. Этот жест... он пробил мою последнюю защиту. От него веяло едва ощутимым запахом крепкого кофе, темного шоколада и специй.

— Прости. Я переступил границы субординации... — прошептал он мне на ухо, и его пальцы слегка сжали моё плечо. — Но я не могу смотреть, как ты ломаешься.

Он чуть отстранился и прочистил горло, возвращая строгую маску:

— Ты же помнишь, что сегодня в шесть я жду тебя.

— Нет... Я не приду, — выдохнула я, но голос сорвался на хрип.

— Повтори?

— Я устала... Я просто не хочу все это, — выдавила я, ненавидя себя за эту слабость.

Он замолчал, смерив меня нечитаемым взглядом.

— Сделаем так. Ты придёшь, и мы найдём компромисс.

— Какой компромисс? — я вскинула на него мокрые от слёз глаза.

— Попробуем позаниматься, — в уголках его губ мелькнула едва заметная ухмылка. — Если мозг откажется работать — просто поможешь мне проверить тесты. Или посидишь в тишине.

Я сжала пальцы в кулаки, пытаясь унять внутренний тремор.

— Спасибо... Можно мне не возвращаться на урок?

Он взвесил мои слова.

Затем извлёк из кармана брюк связку ключей, взял мою ладонь и вложил их прямо в мою руку, накрыв своими пальцами.

— Это от моего кабинета. Иди туда. Приди в себя. Но сделай так, чтобы никто тебя не видел.

— Спасибо... — выдохнула я.

— Иди, — он слегка нажал на моё плечо, направляя вдоль по коридору. — Я обо всём позабочусь.