Czytaj książkę: «Американский профессор в РИ (серия "Спасти империю")»

Предисловие

«Могущество российское прирастать

будет Сибирью и Ледовитым

океаном».

— Михаил Ломоносов

По всем вопросам замечаниям и предложениям писать на miketoros2023@gmail.com

На первом месте во всей русской политике первой половины царствования императора Николая II стояли вопросы Дальнего Востока — «большая азиатская программа»: во время своей встречи в Ревеле с императором Вильгельмом II русский самодержец прямо сказал, что рассматривает укрепление и усиление влияния России в Восточной Азии как задачу именно своего правления.

Министр иностранных дел Алексей Борисович Лобанов-Ростовский в записке к императору от 25 марта 1895 года, формулируя приоритетные для империи направления в дальневосточной политике, выделил две задачи: приобретение незамерзающего порта в Тихом океане и присоединение Маньчжурии, необходимой для более удобного проведения Сибирской железной дороги.

В ноябре 1897 года на заседании российского кабинета обсуждалась записка графа Муравьёва (министра иностранных дел) с предложением занять Порт-Артур или рядом находящийся Да-лянь-ван — пользуясь в качестве удобного предлога тем, что немцы незадолго до того заняли китайский порт Циндао.

Через несколько дней после заседания… Государь Император решил взять Порт-Артур и Да-лянь-ван и направил уже туда флотилию с военной силой.

В ночь с 1 на 2 декабря 1897 года (00 час. 37 мин.) два крейсера («Адмирал Корнилов») и канонерская лодка «Отважный» вышли из Нагасаки. Официально – они следовали до корейского порта Фузан. Для сохранения секретность запас угля был взят соответсвенно незначительному расстоянию перехода. Действительный пункт назначения стал известен адмиралу Н.А. Реунову только после вскрытия пакета с приказом уже по выходу из Нагасаки.

Китайцам сначала было объявлено, что русские суда с войсками «пришли защищать Китай от немцев и как только немцы уйдут — уйдут и россияне…» Но скоро китайское правительство от своего посла в Берлине узнало, что Россия действует по соглашению с Германией, и поэтому начало к относиться к РИ крайне недоверчиво. Китайское правительство сначала не соглашалось на передачу Квантунской области России, но не имело сил воспрепятствовать этому.

Именно с этого события, о котором сразу же были официально уведомлены циркулярными телеграммами российские послы в Берлине, Париже и Лондоне, а также посланник в Японии, начинается период освоения российским государством юга Маньчжурии и создание новой базы Тихоокеанского флота в Порт-Артуре.

Глава 1. На стыке времён

«Человек, который не держит своего слова, со временем теряет право на то, чтобы его вообще слушали».

— Аристотель

Январь 1903го. Воспоминания Куропаткина хлынули потоком: детство в Псковской губернии, служба в Туркестане, бои с кокандцами, интриги при дворе Николая II. И мои собственные — Томаса Уитклиффа, профессора истории Миннесотского университета. В настоящее время — дипломата, посла Североамериканских Штатов из будущего. Он сливался, боролся, но я удерживал контроль.Постепенно шум стих. Вернулся воздух — тяжёлый, чуть пыльный, с лёгкой примесью воска и дерева. Запах старого здания. Запах власти. Боль стала отступать. Звон в ушах прекратился.— ...а посему я нахожу саму постановку вопроса преждевременной, Алексей Николаевич, — донёсся до меня голос, что показался мне разом и чужим, и странно знакомым, — Вы согласны со мной или нет?Я разжал веки.Просторный кабинет здания Министерства иностранных дел. Тяжёлые портьеры, приглушавшие январский, неласковый свет с улицы. Длинный стол, заваленный картами и папками, за которым расположились 3 человека, чьи лица я узнал прежде, чем успел осознать, откуда именно я их знаю, — узнавание это пришло не из памяти профессора истории, читавшего о них десятилетия спустя по архивным фотографиям, а из памяти самого тела, в котором я теперь пребывал.Ближе всех сидел невысокий, аккуратный человек с усталыми глазами дипломата — Владимир Николаевич Ламздорф, министр иностранных дел, чей голос, как я уже понимал теперь, и прервал моё замешательство вопросом, обращённым явно ко мне самому. Рядом — крупный, грузный мужчина с тяжёлым, умным взглядом, барабанивший пальцами по краю стола с той нетерпеливостью человека, что давно уже составил собственное мнение и ждёт лишь случая его высказать, — Сергей Юльевич Витте. У дальнего конца стола, чуть в стороне от общего оживления, — адмирал в морском мундире, чьё лицо хранило выражение человека, готовящегося сообщить собеседникам нечто, чего они предпочли бы не слышать, — Фёдор Карлович Авелан, управляющий Морским министерством.«Похоже, я именно там, где надо», — мелькнуло у меня в голове, хотя самое это «где надо» отзывалось теперь совсем не той обстановкой, что я успел себе вообразить, готовясь к этому переносу ещё в Сундуках.Я смотрел на этот стол и чувствовал, как сознание американского профессора истории пытается совместиться с телом российского военного министра Куропаткина. Руки были словно чужими, непривычно тяжёлыми. Сидел я неестественно прямо — военная выправка, выработанная за десятилетия, — и это ощущение прямой спины было незнакомым. Я всю жизнь сутулился над книгами и работами своих студентов.Мой взгляд опустился вниз. Передо мной на столе лежал раскрытый блокнот с собственными же, ещё не досказанными пометками, — почерк Куропаткина, разборчивый и твёрдый, обрывался на середине фразы, будто хозяин этой руки замолчал именно в ту минуту, когда моё сознание вытеснило его собственное.— Алексей Николаевич? — повторил Ламздорф, чуть нахмурившись. — Вы будто отсутствовали где-то последние пару-тройку минут.— Прошу простить, Владимир Николаевич, — откликнулся я незнакомым мне голосом, стараясь выиграть время, чтобы голова окончательно собралась с мыслями. — Задумался о цифрах, что Вы привели минутой раньше. Продолжайте, прошу Вас, — я слушаю самым внимательным образом.Он не вполне поверил этому объяснению, судя по короткому, изучающему взгляду, что бросил на меня, прежде чем вернуться к собственной мысли, — но развивать далее эту тему не стал, за что я в ту минуту был ему благодарен куда больше, нежели мог бы выразить вслух.Совещание это, как подсказывала мне память Куропаткина, не совпадавшая покуда полностью с моей собственной, но уже начинавшая проступать сквозь неё подобно проявляющейся фотографии, шло уже не первый час, — 11 января, в самом здании министерства иностранных дел, четверо из нас собрались, чтобы решить участь той самой Маньчжурии.Соглашение, о котором шла речь, — как подсказывала мне память профессора истории, ещё не до конца слившаяся покуда с памятью самого Куропаткина, — именовалось официально Русско-китайским соглашением о Маньчжурии и было подписано в Пекине 26 марта, — в 1902-м, — русским посланником Павлом Михайловичем Лессаром и представителями цинского правительства. Родилось оно из обстоятельств, что тревожили меня едва ли не больше самого предмета нынешнего спора: ещё в 1900 году Россия ввела в Маньчжурию около 100 000 солдат под предлогом защиты Китайско-Восточной железной дороги во время подавления боксёрского восстания, — а когда беспорядки эти улеглись, прочие державы, в особенности Англия, Североамериканские Штаты и сама Япония, принялись требовать от Петербурга освобождения занятых территорий с той настойчивостью, что не оставляла места для промедления. Опасаясь дипломатической изоляции и войны, Петербург тогда уступил и подписал это самое соглашение, — а теперь, годом позже, наместник Алексеев вкупе с Безобразовым и его сторонниками убеждали государя в необходимости оставить войска в Маньчжурии вопреки уже данному слову.— Вопрос о выводе войск, — продолжал Ламздорф, — представляется мне не подлежащим дальнейшему обсуждению в самой своей сути. Соглашение от 26 марта прошлого года обязывает нас вывести войска в 3 этапа, и 1-й из них минувшей осенью мы уже исполнили без задержки. Отказ от 2-го этапа, назначенного на март, окончательно подорвёт доверие к слову России, — а доверие сие, раз подорванное, восстановить будет куда труднее, нежели удержать его сейчас одной лишь верностью собственной подписи. Хуже того: промедление наше в Маньчжурии грозит вызвать образование против нас союза враждебного — Японии, Великобритании и Североамериканских Штатов разом, — союза, что империя наша, при всей своей мощи, не выдержит без тяжелейших последствий. Присоединение Маньчжурии к России немыслимо, — империя наша не готова ни экономически, ни дипломатически принять на себя подобное бремя, а сама попытка удержать сию территорию силою обернётся для нас изоляцией, какой мы не знали со времён Крымской войны. Судьбу сего спора надлежит решать путём переговоров дипломатических, а не силою штыка.— Совершенно согласен, Владимир Николаевич, — отозвался Витте, не дожидаясь, покуда вопрос будет обращён к нему напрямую. — России нужна длительная мирная передышка для реформ, а не новые территориальные приобретения, что потребуют новых же войск, новых дорог, новых расходов, каких казна попросту не выдержит. Я предлагаю начать экономическое освоение уже приобретённого нами края — торговлю, концессии на разумных условиях, железную дорогу, — вместо того чтобы множить военное присутствие там, где оно лишь озлобляет соседей и подаёт им повод к ответным мерам.Оба они посмотрели на меня, ожидая, как я понимал по одной лишь перемене в их лицах, того самого возражения, что, судя по всему, уже прозвучало из моих — точнее, из уст прежнего Куропаткина — на этом же самом совещании прежде, чем моё собственное сознание вытеснило его посреди фразы.Здесь передо мной встал выбор, что я обдумывал ещё в Сундуках, но не думал, что придётся делать его так скоро и в подобной обстановке: следовать ли той давней, отвлечённой мысли, что подсказывала мне память тела, — мысли о том, что Маньчжурия должна со временем, в неопределённом будущем, сделаться достоянием России ради самой военной безопасности, — мысли, что сам же Куропаткин, как подсказывала мне теперь его собственная память, давно уже потеснил куда более трезвым, куда более практическим выводом, вынесенным из долгих бесед с посланником в Пекине Лессаром: договор подписан, войска слабы, дорога не готова, а значит — исполнять обещанное, а не искать поводов его нарушить. Выбор этот, стало быть, оказался куда легче, чем я смел рассчитывать: мне предстояло не оспаривать этого человека, а лишь договорить вслух то самое рассуждение, что он сам же довёл в мыслях до самого края, но не успел ещё облечь в слова перед этим собранием, когда моё сознание вытеснило его собственное.— Я не отступаю от сказанных мною прежде слов о включении Маньчжурии, как о важной надобности для военной безопасности наших окраин, Владимир Николаевич, — сказал я наконец, тщательно подбирая формулировку, что позволила бы мне не порвать резко с позицией, ещё минуту назад отстаиваемой этим же самым человеком, в теле которого я пребывал, но и не увести разговор в сторону, что стоила бы нам всем слишком дорого. — Но готов признать то, к чему пришёл в долгих беседах с Павлом Михайловичем Лессаром, покуда тот докладывал мне из Пекина о собственных переговорах с китайской стороной: Россия наделала немало глупостей, раздавая обещания, которых, быть может, не следовало давать вовсе, — но раз уж договор сей подписан, а слово наше дано китайской стороне открыто, перед лицом всего света, — исполнять его придётся, сколь бы ни было сие неудобно иным из нас. Армия наша на Дальнем Востоке слаба, Транссиб не имеет возможности снабжать сколько-нибудь значительные силы в случае конфликта, — а потому путь к подлинной безопасности края лежит не через удержание войск на чужой территории, что сами же обещаем покинуть по договору, а через нечто более прочное — через гарантии, что мы вытребуем у Пекина в обмен на сей вывод. Охрана Восточно-Китайской дороги, защита интересов русских подданных в крае, — вот что я предлагаю потребовать, прежде чем последний наш солдат покинет Мукден.Ламздорф чуть склонил голову, будто взвешивая, действительно ли услышал от меня то самое смягчение позиции, на какое, видимо, не смел прежде рассчитывать.— Разумный компромисс, Алексей Николаевич. Ежели Вы готовы поддержать сиё изречение перед государем, полагаю, мы сможем составить единый журнал совещания уже сегодня.— Готов, Владимир Николаевич. Целиком и полностью.Авелан, до той минуты молчавший, побарабанил пальцами по столу и заговорил тем сухим, лишённым красноречия тоном, что отличает моряка, привыкшего докладывать факты, а не убеждать словами.— Раз уж речь зашла о готовности, господа, — позвольте напомнить и о состоянии флота, покуда мы обсуждаем судьбу сухопутных наших сил, — начал он, разложив перед собою собственные же записи с той методичностью, что не оставляла сомнений: доклад сей он готовил не второпях, а загодя, зная, что рано или поздно придётся его произнести. — В отличие от бодрых донесений, что шлёт нам наместник Алексеев, мои собственные расчёты не оставляют места для подобного оптимизма. Японский флот к нынешнему году завершил собственную кораблестроительную программу, известную нашей разведке под названием «шесть плюс шесть», — 6 броненосцев и 6 броненосных крейсеров, все английской постройки, все однородные меж собой, все новейшие. Наш же флот на Дальнем Востоке составлен из судов разных типов и разных же лет постройки, — иные из них попросту устарели, иные требуют ремонта, какого негде произвести на месте.Он сделал короткую паузу, обводя взглядом присутствующих, прежде чем продолжить с той же неумолимой методичностью.— Порт-Артур, господа, не готов к роли надёжного опорного пункта флота. Единственный сухой док, способный принять эскадренный броненосец, до сих пор не достроен, — а сие означает, что случись кораблю нашему пострадать в бою, чинить его будет попросту негде ближе Владивостока, ежели не самого Кронштадта. Внутренний рейд крепости тесен и мелководен, выход же на рейд внешний зависит от прилива, — обстоятельство, что делает всю эскадру уязвимой для внезапного удара в тот самый час, когда корабли наши окажутся заперты собственной же гаванью. Добавьте к сему, что Транссибирская магистраль неспособна перевозить в потребных количествах ни тяжёлые флотские грузы, ни снаряды, ни уголь надлежащего качества, — а переброска подкреплений с Балтики потребует многих месяцев труднейшего перехода через 3 океана, покуда японцы будут опираться на собственные верфи и базы, отстоящие от места будущего столкновения на считанные сутки пути. Без господства на море, господа, всякая сухопутная кампания в Маньчжурии или в Корее обречена заранее, — ибо неприятель получит возможность беспрепятственно перебрасывать собственные армии на континент, покуда мы будем считать вёрсты по единственной, и без того перегруженной колее.— Тихоокеанская эскадра нашей державы уступает японской в готовности самым существенным образом, — заключил он, — я не могу поручиться за господство на море, случись дело дойти до открытого столкновения ранее, нежели мы успеем как следует подготовиться. Морское ведомство, посему, кровно заинтересовано в мирном разрешении спора и неукоснительном исполнении обязательств по выводу войск, — дайте нам хотя бы несколько лет на укрепление баз и на завершение собственных судостроительных программ, и я отвечу за исход иначе, нежели готов ответить за него сегодня. Прошу внести сказанное в протокол наравне с прочими соображениями.Слова эти повисли в кабинете тяжелее, нежели полагалось бы повиснуть словам, произнесённым тем же ровным, будничным тоном, каким докладывают о состоянии портовых складов, — и я, глядя на лица собеседников, видел, что каждый из них воспринял это признание с той же самой, невысказанной вслух тревогой, что не оставляла в покое и меня самого с той самой минуты, как я осознал, где и когда именно оказался.Мы просидели над журналом совещания ещё добрый час, оттачивая формулировки, — и когда наконец разошлись, унося с собой общее, хотя и достигнутое не без труда согласие о продолжении эвакуации войск при условии дополнительных гарантий от Китая, я понял со всей ясностью, какой прежде, готовясь к этому переносу, не смел себе позволить: разумность, выстроенная нами троими сегодня с таким тщанием, продержится ровно до той минуты, покуда государю не подскажут, что слово его связывать не обязано, — государем, что искал уже сейчас, судя по донесениям, доходившим до меня даже сквозь ещё не до конца устоявшуюся память Куропаткина, опору вовсе не в министерских кабинетах, а где-то вовне их, там, где ему обещали не разумность, а славу.

Глава 2. Назад в будущее

«История ничему не учит, а только наказывает за незнание её уроков».

— Василий Ключевский

В привычном мне времени шёл 2073-й год. В мире произошли глобальные изменения. Индия оказалась рассадником самой массовой пандемии, которую знала история человечества, сгубившей затем большую часть европейцев и россиян. Европа, не выдержав такого ослабления, оказалась мгновенно исламизирована. К власти там пришли радикальные джихадисты. Китай же, воспользовавшись крахом своего европейского конкурента, стал активно поглощать новые территории, не боясь более угрозы со стороны Западного сообщества. Время Западных цивилизаций прошло. Последние очаги европейской культуры в Евразии отчаянно боролись за своё существование в Хакасско-Минусинской котловине, окружённой труднопроходимыми горами, дававшими её защитникам временное преимущество.

Моё имя — Томас Уитклифф. В прошлом — профессор истории в Миннесотском университете. Сейчас — дипломат, посол Североамериканского союза, отправленный на переговоры с остатками того, что когда-то называлось Россией, а сейчас умещалось лишь на территории небольшой котловины на юге Сибири. Последние остатки этого государства были окружены Исламским Халифатом (с Запада и Юга) и Китаем — с Востока. Последний оплот европейцев в Евразии был на грани падения под непрекращающимся натиском врагов... И по моим прогнозам, их государству жить оставалось не более 2-3 лет.

Моей задачей было предложить выжившим союз и эвакуацию на Американский континент взамен на их последние достижения в изучении возможностей перемещения во времени, в которых они весьма продвинулись в последние годы. По слухам, они уже были на пороге открытия законов перемещения живого сознания. Некоторые источники сообщали, что они даже провели первые успешные опыты. Однако я им не верил, как, впрочем, и большинство моих коллег. Я сомневался, что русские бы не воспользовались такой возможностью, чтобы спасти своё нынешнее положение и повернуть историю вспять! Их положение было прежним, удручающе печальным. Но, похоже, что я прибыл слишком поздно.

Последние 16,5 миллионов россиян продолжали своё отчаянное сопротивление, когда на севере руками Халифата была взорвана Красноярская ГЭС, что предвещало перебои с электричеством. А вскоре пал и сам Красноярск. Тем временем с юго-востока начала своё наступление двадцатимиллионная китайская армия, стремившаяся опередить Исламский Халифат и занять котловину первой. По разведывательным данным китайцы не должны были наступать ещё 3 года, так как были заняты подавлением мятежей в северной части Индии. Однако расчёты оказались неверны, и, похоже, они справились с подавлением восстаний гораздо быстрее, — обстоятельство, что оставило Саянское сопротивление лишённым и того недолгого запаса времени, на который оно ещё смело рассчитывать.

Если же опыты действительно прошли успешно, как утверждала наша разведка, и их это всё-таки не спасло, то мне предстояло выяснить, почему результат опытов не привёл к изменению настоящего и почему они не предприняли дополнительных попыток. Но... похоже, что я прибыл слишком поздно. Обратный путь был мне отрезан: воздушное пространство на восток теперь полностью было закрыто для перелётов.

Я уже неделю гостил в Пригорской гостинице в ожидании аудиенции, наблюдая за тем, как вода из Енисея стремительно убывала и берег за окном моего номера на 22 этаже уходил всё далее к горизонту. Именно в этот момент, сразу после известий о китайском наступлении и падении под халифатцами Красноярска, руководство сибирского сопротивления пригласило меня на переговоры в Сорск — столицу Сибирской республики. Перед этим меня обязали пройти двухнедельный карантин и полное медицинское обследование. Мне объяснили это нежеланием заразить высшее руководство республики каким-либо опасным вирусом, который мог бы в столь неподходящий момент «обезглавить» нас, лишив нашего руководства.

— Посол Уитклифф, — произнёс офицер, входя в мой гостиничный номер. — Мы знаем, что ваши боссы в Америке давно интересуются нашим проектом. Скажу прямо: времени у нас почти нет. Но прежде чем начать переговоры, нужно быть уверенными.

— Уверенными в чём? — спросил я, хотя ответ чувствовал.

— В том, что вы не потенциальный враг и не представляете нам угрозы в заражении неизвестным нам вирусом. вам предстоит пройти обследование перед тем, как мы сможем согласовать вашу встречу с нашим руководством.

Что ж, моё обследование началось... Каждый день врачи брали кровь и другие анализы, светили в зрачки, проверяли нервные импульсы, зачем-то пускали по телу слабые токи... Сначала мне казалось, что это простая формальность. Врачи — угрюмые, с выцветшими от усталости глазами, в серо-зелёных халатах, с нашивками с гербом двухглавого орла и молний — делали своё дело молча и холодно. Ежедневная проверка моего организма, сверка показателей и данных, казалось, больше утомляла их, чем меня. Я часто видел, как старшие медицинские сотрудники за стеклом что-то докладывают высоким военным чинам. Но я никак не мог разобрать что, хоть я прекрасно знал русский и мог говорить на нём без акцента, — мне попросту не было слышно.

Ночью меня мучали кошмары. То бесконечные ряды китайской пехоты, наступающей через степи, катились жёлтой волной на котловину. То окопы под Минусинском и пылающие кварталы Абакана, крики бойцов сибирского сопротивления и рёв китайских беспилотников, пикирующих на нас с неба. Иногда я видел самого себя — раненного и обездвиженного, беспомощно ожидающего неминуемой участи. Лицо присыпано землёй, а взгляд направлен в небо, которое заволокло густым дымом.

Вскоре я понял: дело вовсе не в вирусах.

На 6-й день ко мне пришёл человек в форме, но без знаков различия. Высокий, сухой, с холодным взглядом. Он не представился. Он поставил передо мной тонкий планшет с символами, напоминающими нечто между военной сводкой и протоколом допроса. Затем сел напротив и заговорил.

— Планы изменились, посол, вы не едете в резиденцию. вы будете направлены на нашу секретную базу в Сундуки.

— Но как же переговоры?! — возмутился я.

— Забудьте. Это гораздо важнее! Важнее самой судьбы Сибири, — сказал он, щурясь, будто хотел определить, можно ли мне доверить пугающую правду. — В Сорске — политики. Там вечные споры, медлительность чиновников, мёртвые комитеты. А в Сундуках решается всё! Что было и то, что происходит сейчас. Буквально!

Я молчал, но внутри меня всё кипело. Я прибыл как дипломат, с мандатом на переговоры, с поручением от Совета Североамериканского союза. А теперь меня словно выбросили из дипломатической игры, превращая в пешку.

— Послушайте, — сказал я тихо, стараясь сохранить голос ровным, — вы понимаете, какой риск вы на себя берёте?! Если руководство узнает, что я пропал, что меня отправили куда-то в горы вместо столицы, где я должен был провести переговоры, — это вызовет дипломатический кризис!

Он даже не дрогнул.

— вы правы в одном: если вы не поедете в Сундуки, никакого кризиса не будет. От всех нас останется только пепел! — сделал задумчиво замечание он, туша о стол сигарету.

Эти слова прозвучали страшнее любых угроз.

— Но... — не успел начать я.

— Никаких «но», господин Уитклифф. ваша миссия была обречена сразу по вашему прилёту, — серьёзным тоном, убрав планшет и направив свой леденящий взгляд на меня, безапелляционно заявил он. — Китай заблокировал небо. Пути на эвакуацию отрезаны! Для нас и для вас тоже. Мы запрашивали у них разрешение на ваш вылет в течение нескольких дней — они его проигнорировали, продолжая молча сбивать все гражданские самолёты. Наши каналы связи с внешним миром и вашим правительством ими оборваны. Мы в полной блокаде, из которой нет выхода в настоящем времени.

Я склонил голову, грустно осознавая пугающую реальность. — Выходит, моя карьера дипломата так и прервётся, даже не начавшись... Лучше бы я продолжал преподавать студентам в университете. ...Постойте! — вдруг осознал я. — вы сказали «в настоящем» времени... Что это значит?!? Могу ли я предположить, что это означает то, что слухи оказались правдой?! вы действительно добились прогресса в скачках во времени??!

Очки едва не скатились с кончика моего носа. Мой оппонент лишь слегка улыбнулся, убирая свои пальцы с вжатого в стол окурка.

— А вы догадливы, профессор! А я уж не знал, как нам начать этот непростой разговор... — едва заметно улыбнулся он.

— И... вам это удалось? По слухам, испытания прошли успешно.

— Не верьте слухам, профессор! Испытания прошли успешно не один раз, — усмехнулся он.

— Их было множество?!! — искренне удивился я.

— Именно так. Мы уже успешно отправили в прошлое минимум двоих наших людей с разницей в один год, — это лишь случаи, о которых мне известно, — потому что одного из них я знал лично: это был наш храбрейший старлей, который отличился в боях при подступах к котловине. Потапов его фамилия. Таких отчаянных смельчаков в нашей армии уже не сыскать! Эх, он бы нам и сейчас пригодился... Но, видимо, в том времени безрассудство и отвага не привели его к успеху, — после сказанного офицер погрузился в личные думы... Последнее испытание завершилось полгода назад. Наши офицеры попали в прошлое и попытались его изменить. К сожалению, как видим, им это не удалось...

— Но что же могло пойти не так? — пытался выяснить я, выводя его из своих то ли размышлений, то ли воспоминаний о былой дружбе.

— Одному, видимо, не хватало опыта в военном деле и тактике. Другому, похоже, знаний истории и навыков дипломатии. Или обоим им просто не повезло... Мы можем об этом только гадать, — заключил он. — Как бы то ни было, вы наша последняя надежда!

— Что?! Причём тут вообще я?? Когда я вдруг стал частью вашего плана? — в замешательстве стал громко вопрошать я.

— Сейчас у нас нет иного выбора. Война проиграна. Наше уничтожение — это вопрос лишь нескольких дней. Вопрос лишь в том, погибнете ли вы с нами, или мы все пойдём на этот риск, и вы дадите нам шанс изменить историю с помощью ваших знаний. Поэтому вы, профессор, безотлагательно нужны нам в Сундуках! вы наш последний шанс.

— Но я не готов... — повесив голову от нависшей надо мной ответственности, заявил было я.

— У нас нет выбора. вы единственный в котловине, кто подходит для временного броска. Наши учёные проверили вас вдоль и поперёк! Знаете результаты?! — рассмеялся он. — вы идеальная кандидатура для перемещения в тело нашего российского военного министра! ...Не современного, конечно, — тут же поправился он, поправляя рукой воротник и заметно нервничая, — а того, что управлял военной машиной империи начала 20 века. Думаю, это гораздо облегчит задачу — как нам для её постановки, так и вам для её выполнения!

— Что, если ваши биоинженеры обманулись, и я не тот, кто вам нужен!? — не успокаивался я.

— Что ж... — упёрся он взглядом в стол. — В таком случае при перемещении это привело бы к повреждению вашей психики. А нас такой результат не устроит...

— Хоть я ещё и не дал своего согласия, но могу вас точно заверить, что такой результат не устроил бы и меня! — мгновенно отрапортовал я.

— Но у меня есть для вас и хорошие новости. ваше сознание, по нашим данным, с вероятностью в 97,3% может быть успешно перенесено в тело А. Н. Куропаткина как раз накануне русско-японской войны.

— А почему бы сразу не в тело царя Николая?!

— К сожалению, на роль царя Николая вы не подходите... — он отвёл взгляд и вздохнул. — Не то чтобы мы не хотели бы, чтоб нашим царём был американец... Нет. Просто ваши ДНК оказались несовместимы при попытке синхронизации. Возможно, шансы найти такого человека были бы выше, будь среди нас больше потомков немцев, — усмехнулся он.

— Но я даже не военный! И никогда им не был. Я историк и в настоящее время дипломат!

— Я понимаю. Но мы уже отправляли в то время двоих наших наиболее подготовленных военных. Как видите, положительных результатов это не принесло. Может, теперь пришло время отправить туда иностранного профессора, кто подойдёт к этому с рассудительностью и умом с точки зрения избегания ошибок истории, а не навыков в военной теории. Тем более что тело того, в кого вам предстоит попасть, было, как тогда считалось, телом гениального военного теоретика! Хоть от поражения в русско-японской войне нас это не уберегло. Возможно, для коррекции нашего исторического пути как раз и нужен был человек со стороны — с другим мышлением, с другим мировоззрением, культурным кодом и необычным взглядом на привычные нам вещи.

Он долго смотрел на меня. Затем он снова зажёг папиросу, не отрывая взгляда от моего лица. Я задумчиво молчал.

— Сэр, я понимаю, что это не ваша война, — прервал мои размышления человек в форме, — но это наш последний шанс выжить, в общем, как и лично ваш... Пусть даже не в этом теле, но с вашим прежним сознанием. Наши враги окажутся здесь со дня на день. Мы все обречены! Они беспощадны. Я также понимаю, что это не ваша страна, за будущее которой я прошу вас бороться. Но пожалуйста, профессор, отнеситесь к ней как к своей родине. Мы умеем призывать чужаков и ценить их заслуги! Рюриковичи правили у нас несколько веков, и мы не подвергали их решения сомнениям. Используйте весь ваш опыт — так и его я услышал от него в тот вечер, хоть и облечённое в куда более простые, солдатские слова, — призыв не щадить себя ради страны, что не была мне родной по крови, но которой предстояло стать таковой по выбору.

— Хорошо, — сказал я наконец. — Раз уж вы мне об этом упомянули, мне понадобится время на подготовку. Я хоть и знаток русской истории и занимался её изучением многие годы, но мне всё же необходимо освежить в памяти важные события того периода.

— Времени у нас мало. Возможно, 2-4 дня до того, как вражеские солдаты отрежут Сундуки от всех источников электроснабжения. Но мы предоставим вам все необходимые материалы, карты, схемы и мемуары. Наши учёные уже работают над руководством к действиям в различных ситуациях, с которыми вам, возможно, предстоит столкнуться.