Czytaj książkę: «КЛЕТКА ФАРАДЕЯ»

ПРОЛОГ

Кабинет стремительно слеп.

Уходящее солнце оставляло на стенах рваные, багровые шрамы света. Воздух между двумя мужчинами застыл, готовый вот-вот взорваться. За огромным столом, в массивном кресле, сидел Ромашов. Он откинулся на спинку, обтянутую плотной кожей, и лениво наблюдал за сыном.

Сергей стоял у панорамного окна, спиной к нему. На нём было огромное худи, которое скрывало тренированное тело. Края рукавов были специально обрезаны вручную. Низко на бёдрах сидели широкие джинсы, а на ногах серо белели потёртые коллекционные кеды.

Не глядя на отца, парень лихорадочно крутил массивные серебряные перстни, усыпавшие почти все его пальцы. Кольца с гравировкой кибернетических символов глухо стучали друг о друга. Полковник Ромашов слишком хорошо знал своего сына — тот был на грани дикого скандала.

— Поедешь, Серёжа, поедешь, — не меняя интонации, тихо произнёс Ромашов. В его правой руке, неподвижно лежащей на резном подлокотнике из чёрного дерева, дымилась сигара.

— Нет.

Сергей резко развернулся. Сделав несколько быстрых шагов, он подошёл к столу.

Этот монолит из тысячелетнего моренного дуба всегда давил на посетителей своей тяжестью. Его чёрная столешница, обтянутая в центре грубой буйволиной кожей, сейчас отражала угасающий свет, как тёмное зеркало. Чуть правее стояло кресло для гостей — намеренно низкое, чтобы каждый чувствовал себя здесь просителем. Но Сергей не сел. Он до боли вцепился пальцами в его кожаную спинку и глубоко вдохнул.

— Нет, — повторил Сергей, в упор глядя на ледяное лицо отца.

Тик-так. Тик-так.

На противоположной от стола стене висели огромные, метровой высоты часы в тяжёлом корпусе из того же моренного дуба. Сергей их ненавидел. До судорог, до тошноты. Ненависть родилась ещё четырнадцать лет назад, когда здесь же, на этом самом месте, восьмилетнему Серёже под это бездушное тиканье часов отец тихим и спокойным голосом сказал:

— Мамы и Сони больше нет.

— Как нет? — переспросил удивлённо Серёжа.

— Навсегда нет. Случилась авария, они погибли, — резко, как отрезал, произнёс Ромашов-старший.

Маленький Серёжа оглох. В ушах стоял только этот монотонный, глухой стук: тик-так, тик-так. С тех пор он искренне ненавидел эти проклятые часы. И вот сейчас, стоя перед отцом, он просто не мог вынести это бесячее, сводящее с ума «тик-так».

Ромашову тиканье часов, наоборот, очень нравилось. Убаюкивающий, ритмичный метроном успокаивал его. В такие минуты его мысли останавливались, и он по-настоящему отдыхал. Порядок, контроль, время — всё подчинялось его воле. Всё, кроме стоящего напротив сына.

— Уже всё оплачено, завтра ты летишь во Францию, — невозмутимо произнёс отец. — Глеб Георгиевич будет ждать тебя в десять часов. Собирайся.

— Ты чё, реально думаешь, что я отсюда уеду теперь? — Сергей сорвался на крик, и его голос эхом ударил по стенам из чёрного дуба. — Я же сказал уже! Ты мне не веришь?!

Его мелко, неуправляемо трясло. Ярость мешалась с удушьем от вечного отцовского контроля. Сергей отчаянно пытался вернуть самообладание. Пальцы рефлекторно, до боли впивались в металл, прокручивая кольца. Не выдерживая напряжения, он продолжал орать на отца, переходя с русского на французский и обратно:

— Ты забыл?! А-а-а, тебе ж всегда было плевать! Ты лучше знаешь, как надо. Только это тебе надо, слышишь?! Тебе! А я тут где?! Я где вообще во всём этом?! C'est ma vie, pas la tienne! (Это моя жизнь, не твоя!) Ты живёшь две жизни — свою и мою. Нравится тебе, да? А мне нет! Прикинь!

Сергей безумно ухмыльнулся. Стены кабинета продолжали давить на него этим проклятым, монотонным «тик-так». Этот звук плавил мозг, не давая вздохнуть. Глядя в ледяные серые глаза отца, он выплюнул:

— Я выпилюсь, понял? В этот раз точно. Tu comprends?! (Ты понимаешь?!) Не сомневайся даже!

Сергей резким движением выбросил левую руку в сторону Ромашова, демонстрируя сложную геометрию тату. На запястье — две тонкие, почти невидимые нити шрамов. Хирурги зашили их безупречно: незаметно для чужих глаз, но слишком памятно для них обоих.

— Я уже на опыте. В этот раз всё получится, — всё так же ухмыляясь, проговорил парень.

Ромашов оставался абсолютно спокоен, но сын тоже очень хорошо знал своего отца и прекрасно видел, как в этих серо-стальных глазах бушует, пытаясь вырваться наружу, дикая ярость.

Слегка подавшись вперёд, Полковник голосом со шпионским интересом спросил:

— По маме соскучился, Серёжа? К ней хочешь? — он небрежно указал ладонью, в которой держал сигару, в сторону окна.

Сергей застыл. В ушах так оглушительно гремело «тик-так», что слова отца долетали до сознания как сквозь толщу ледяной воды.

— Так давай, делай, — тихо продолжил отец. — Мне же проще. Положу тебя рядом с ней, не волнуйся. Репутацию я как-нибудь отмою.

Тик-так. Тик-так.

— Ты… — начал Сергей и осёкся, хватая ртом воздух, как будто ему перекрыли кислород.

Он смотрел, как отец молча расстегнул кожаный ремешок, снял с запястья свои часы и аккуратно положил их на дубовую столешницу. Этот жест знали все в холдинге Ромашова. Время вышло. Разговор окончен.

Тик-так. Тик-так.

Взгляд Сергея бешено заскользил по столу и упёрся в квадратный, матовый монолит пепельницы из габбро-диабаза. Подойдя к краю, где она стояла, он вновь посмотрел на отца. Не отводя взгляда, он обхватил холодный камень.