Czytaj książkę: «Измена. Теперь ты работаешь на меня»

Глава 1. Презентация без автора

Стол в моем кабинете пах кожей, остывшим кофе и чужими духами. Сладковатый, дерзкий, точно не из моего флакона. На углу стола — лист бумаги, прижатый кружкой с трещиной.

Не письмо. Хуже. Распечатка письма с фирменным бланком студии «Северное Сияние», с моей подписью внизу, но текст чужой. «Совместная работа над концепцией с Алиной Вязовой». «Новая авторша». «Особая благодарность стримерше за вдохновение». Я знала эту бумажку: копию видела на экране планшета за кулисами вчерашней презентации. Тогда Павел стоял на сцене, свет бил ему в глаза, и он произнес эти слова вслух, глядя на инвесторов. Меня там не было. Я сидела за кулисами с графическим планшетом, где в реальном времени открывался мой концепт-документ.

Теперь лист лежал на моем столе, и кто-то заходил в мой кабинет без меня. На бумаге остался розовый размазанный отпечаток помады — точно как у девушки, которая улыбалась вчера со сцены.

Я подняла трубку внутреннего телефона и набрала ресепшен. Маша Стрелкова ответила сразу — голос быстрый, нервный.

— Кто заходил ко мне в кабинет сегодня утром?

— Я… у меня записей нет. Уборщица видела, как генеральный выходил от вас с какими-то бумагами. Около восьми. Он еще разговаривал по телефону, я слышала «Алина» и «подпись».

Я положила трубку. В висках стало тесно.

Сорок минут я стояла над листом. Потом достала камеру, штатив, настроила свет и сфотографировала документ со всех сторон. Каждый отпечаток, каждую царапину на бумаге, каждую запятую. Отдельным кадром помаду. Отдельным — край кружки с моей трещиной.

Потом открыла ноутбук, вошла в облако через резервный аккаунт — основной мне еще не отключили — и выгрузила все папки с арт-исходниками. Слои, таймлайн правок, платежные поручения за графику. Сохранила на внешний диск, спрятала диск в саквояж.

В дверь постучали. Негромко, уверенно, двумя костяшками — так стучит только Павел.

— Катя, нам надо поговорить. Открой.

Я встала, подошла к двери, ручку не повернула.

— Говори так.

Пауза. Потом его голос — ровный, обволакивающий:

— Внизу инвестор ждет. Я сказал, что тебе плохо после вчерашнего. Не надо было тебе приходить сегодня. Думал, договоримся тихо. Без сцены.

— О какой сцене ты говоришь? — я почувствовала, как голос становится очень тихим. — О той, где ты объявил чужую девушку автором моего мира? Или о той, которую ты устраиваешь сейчас в моем кабинете?

— Это общий проект. Команда работала вместе. Алина дала ему лицо, харизму, она понимает аудиторию. Я не мог поставить на сцену арт-директора без медийности.

Я сжала пальцы на дверной ручке. Металл холодил ладонь.

— Ты поставил на сцену мою подпись под чужим текстом. И положил этот лист мне на стол, пока я спала. Зачем?

Молчание. Потом:

— Кать, это не телефонный разговор.

— Тогда говори по телефону.

Я слышала, как он переступил с ноги на ногу за дверью. Как вздохнул — так он вздыхал, когда я просила его не оставлять мокрое полотенце на кровати, когда я говорила, что устала от его «мы».

— Ладно. Скажу так. Компенсация. Полгода оклада и подписка о неразглашении. Ты подпишешь, заберешь вещи и уйдешь. Студия моя. Проект мой. Уходишь красиво.

Я закрыла глаза. За дверью тянуло его одеколоном, смешанным с чужими духами.

— Нет, — сказала я. — Не подпишу.

— Кать, ты не понимаешь. У тебя нет доступа к серверу, нет ключей от мастерской. Команда подчиняется мне. Не вытянешь одна.

— Я и не буду одна. В договоре есть пункт об активации доли сотрудников. Я его прочитала.

За дверью стало тихо. Потом он сказал медленно, будто пробовал слова на вкус:

— Ты в своем уме?

— В своем. Уходи, Паша. У меня обед через двадцать минут, потом разговор с Леной Дятловой.

Я вернулась к столу. Сложила письмо в прозрачный файл, подписала маркером: «Образец №1. От 15 числа». Спрятала в саквояж, к диску и телефону. Сняла с пальца обручальное кольцо — забыла утром — положила в ящик стола.

За стеной кто-то включил кофемашину. Запахло горьким, живым, рабочим.

Я открыла ноутбук, нашла в облаке лог доступа и увидела, что за двое суток до презентации кто-то открывал мои закрытые папки с правами на просмотр. Логин был чужой. С чужого IP. Скриншот, сохранить, закрыть ноутбук.

Я посмотрела на пустой стул напротив. Раньше на нем сидел Павел, когда мы обсуждали концепты за полночь.

— Теперь тут буду сидеть я, — сказала я вслух.

К обеду я не пошла. Вытащила блокнот в кожаной обложке, открыла чистую страницу и начала писать от руки. Сначала цифры. Доля сотрудников — тридцать восемь процентов, если их активировать. У меня под подписью сегодня могут быть Сафина, арт-менеджер, ведущий аниматор и младший концепт-художник. Это уже двадцать один. Дальше программисты. Сергей Климов не пойдет против Павла, пока не увидит доказательства утечки, но его заместитель Игнат давно мне должен за сорванный дедлайн и сверхурочные.

Имена столбиком, напротив каждого — что у нас общее, обиды, благодарности. Получилось сухо, как медицинская карта. Люди — это не подписи. Люди — это разговоры глаза в глаза.

За стеной снова зашумела кофемашина. Я подняла голову и поймала себя на том, что считаю шаги в коридоре. Короткие, каблучные — уборщица. Потом длинные, мужские, уверенные. Павел.

Я быстро закрыла блокнот, сунула под диск с исходниками. Натянула на лицо спокойную занятость.

Дверь открылась без стука. Он вошел, как в свой кабинет.

— Кать, я подумал. Сорок процентов сверху и годовой бонус от будущей прибыли. Закрытый контракт, без огласки. Ты же понимаю, я не могу сейчас публично признать авторство. Инвесторы уйдут, проект развалится, пострадают люди.

— Кроме меня.

— Кроме тебя — никто, — он подвинулся ближе, понизил голос, как будто мы снова были мужем и женой в спальне. — Я не хочу, чтобы ты сидела за кулисами следующей презентации. Хочу, чтобы ты была дома. Чтобы мы договорились по-взрослому.

— По-взрослому, — повторила я. — Это когда муж приводит любовницу на презентацию жены и называет ее автором?

Тишина. У него дернулся мускул у рта, он сглотнул. Не ожидал, что я произнесу это вслух, не отводя глаз.

— Кать. Алина не имеет значения. Рабочая история. Не могу обсуждать, мне через час к Орлову. Скажи только — да или нет.

— Нет, — я сняла со стола кружку с трещиной и поставила в раковину. — Сорок процентов ничего не решают. Пока нет подписи под актом о реальном авторстве, никакие деньги не закрывают твою ложь.

Он встал, посмотрел на меня сверху вниз. Я только сейчас заметила, что он выше меня на целую голову, и за этот год он вытянулся. Или я согнулась.

— Ты делаешь ошибку. Ты не представляешь, с кем тебе придется работать.

— Представляю. С инвесторами, юристом и командой. И с тобой. Но ты будешь работать на меня, Паша. Не я на тебя. Это и есть моя цена.

Он усмехнулся — коротко, зло — и вышел, не закрыв дверь. Я слышала его шаги по коридору — четкие, злые. Потом голос на ресепшене: «Маша, отмени обед с Орловым, перенеси на завтра».

Я села обратно, открыла блокнот, дописала последнюю строку: «Запросить у Лены копию устава. Проверить дату последней смены генерального». Ниже, другим почерком: «Сбор команды — мастерская, восемь утра».

За окном мигнул свет. Серверная на четвертом этаже работала, мои исходники все еще качались на внешний диск — маленький зеленый огонек мигал в углу экрана. Я допила вчерашний кофе, поморщилась от горечи и впервые за этот день почувствовала, что дышу полной грудью.

Через двенадцать часов мастерская будет полной. И тогда начнется игра по моим правилам.

Я подождала, пока стихнут его шаги, и только тогда выдохнула. В висках стучало ровно и тяжело, как в тамбуре поезда.

Я открыла ящик стола, достала старый ноутбук — рабочий мне больше не подчинялся. Старый, с трещиной на крышке, четыре года возила его домой как чемодан. В нем копия облака, таймлайн правок, скриншоты переписок с художниками, файл оплат подрядчикам. Положила его в саквояж поверх диска.

Мне нужно было выйти из кабинета. Здесь пахло его одеколоном, его бумагами, его жизнью.

Я перекинула ремень саквояжа через плечо, прижала диск к боку и пошла по коридору, считая двери. Первая — переговорка, там горел свет и кто-то негромко смеялся. Я не стала заглядывать. Вторая — кабинет Лены Дятловой, нашего юриста. Дверь приоткрыта, на ручке табличка «на обеде». Я заглянула все равно, положила на клавиатуру записку, написанную заранее: «Лена, мне нужен оригинал устава и пункт об активации доли. Срочно. Сегодня до пяти». Подпись: «Миронова».

Третья дверь — мастерская. Большое помещение с высокими столами, запах карандашной пыли, лака, остывшего чая. Сейчас пусто, свет горел через окно, и я видела свои макеты на полках: город в горах, река, ворота, через которые игрок должен пройти в первой главе. Я провела пальцем по верхнему ярусу. Пыль. Никто не прикасался к ним три дня. С тех пор, как Павел объявил концепт совместной работой со стримершей.

Я достала телефон и набрала Машу.

— Маша, мне нужно собрать команду. Завтра, восемь утра, здесь, в мастерской. Художники, аниматоры, арт-менеджер. Без Павла. Сделай рассылку от моего имени, коротко: «Вопрос по авторству. Личное присутствие обязательно».

— Кать, у тебя же нет доступа к корпоративной почте.

— Сделай с личной, с рабочих чатов, как хочешь. Через час пришлю список. И Маша — если Павел спросит, ничего не было.

— Поняла.

Я села на высокий стул, подтянула к себе один из макетов — город в горах, мой первый эскиз, тот самый, с которого четыре года назад начался проект. Поднесла к свету. На обороте картона была моя подпись и дата: «12 марта, четыре года назад». Я перевернула карточку, достала из саквояжа маркер и подписала поверх эскиза, жирно: «Автор — Е. Миронова. Оригинал».

За спиной скрипнула дверь. Не Павел — шаг мягче, осторожнее.

Я обернулась. В дверях стояла Ника Сафина с планшетом под мышкой и стаканчиком кофе в руке. Смотрела так, словно проверяла, не сломалось ли во мне что-то важное.

— Ты рано, — сказала я.

— С пяти утра на ногах. Позвонила Маша. Сказала — если просишь, значит, все серьезно.

Она подошла ближе, поставила стаканчик на стол, посмотрела на макет, на мою подпись маркером и тихо хмыкнула.

— Он неделю назад сказал, что концепт делала Алина. Якобы, она прислала ему «пачку картинок» в личку.

— А ты знаешь, откуда у Алины картинки.

— Знаю. Это наши поисковые эскизы. Мы с тобой рисовали их ночью три года назад, когда горел дедлайн. Я помню, потому что на «Воротах» мой почерк, а на «Реке» — твой. Я тогда забыла стереть служебную пометку в углу, она сохранилась в облаке.

У меня потеплели кончики пальцев. Первое настоящее доказательство, бесплатно, без юристов и писем.

— Ника, мне нужны твои показания. Завтра, в восемь утра, здесь. Я буду активировать долю сотрудников и собирать подписи. Ты готова?

Она посмотрела на меня долгим, ровным взглядом. Так она смотрела на макеты, когда понимала, что эскиз нужно переделывать с нуля.

— Готова. Только давай договоримся: никакого «по-семейному». Ты теперь не его жена. Ты мой арт-директор. Или уже — генеральный?

— Пока арт-директор. Завтра посмотрим.

Ника кивнула, отпила кофе и вышла, не прощаясь. Я проводила ее взглядом, достала блокнот и дописала к утреннему списку строку: «Ника. Первая подпись». Подчеркнула дважды. Добавила четвертый пункт: «Заказать нормальный чай. Если уж воевать — то хотя бы не на вчерашней горечи».

Я закрыла блокнот, спрятала поверх диска. Пальцы плохо слушались, задержались на кожаном боку сумки. В мастерской пахло остывшим карандашным лаком, и я подумала, что этот запах теперь будет напоминать мне не о работе, а о том, что именно здесь меня сегодня впервые не выгнали.

Телефон в кармане дрогнул. На экране — незнакомый номер с пометкой «Терра Капитал». Я отключила звук, убрала телефон и пошла к двери. По дороге задела плечом полку, макеты дрогнули, верхний — мой город в горах — качнулся, но устоял. Я придержала его рукой и почувствовала под пальцами холодную пыль.

В коридоре было тихо, только в конце гудел кулер. Я остановилась у окна, выходившего во двор. За стеклом, в свете фонарей, медленно кружился мелкий снег, а на парковке стояла машина Павла. Смотрела на нее и думала, что через двенадцать часов он уже не сможет вызвать меня «домой» и сказать, что я устала.

За спиной быстрые шаги. Я обернулась — по коридору шла Лена Дятлова, на ходу снимая плащ. В руке — моя записка, чуть помятая на сгибе.

— Миронова, — она остановилась напротив, чуть прищурилась, — ты вообще понимаешь, что просишь?

— Понимаю. Мне нужен оригинал устава. Сегодня.

Лена посмотрела на меня так, словно впервые увидела. Потом коротко кивнула и пошла к своему кабинету. Я двинулась за ней, стараясь держать ровный шаг, хотя колени предательски подгибались.

В кабинете юриста пахло бумагой и сигаретным дымом, хотя Лена не курила. Она открыла сейф, вытащила толстую папку с золотым тиснением и положила на стол передо мной. Я не сразу решилась взять. Три года назад я подписывала этот документ вместе с Павлом, когда мы были уверены, что строим общее дело.

— Седьмой раздел, — Лена ткнула пальцем в страницу. — Пункт о смене генерального. Если руководитель меняется, доля сотрудников активируется автоматически.

— Автоматически, — повторила я.

— Формально да. Но кто-то должен подать заявку. Сам по себе пункт не сработает.

Я открыла блокнот на чистой странице. Рука с маркером замерла, прежде чем я вывела: «Заявка на активацию. Лена. Сегодня до пяти». Подчеркнула, рядом: «Подписи — до утра».

— Миронова, — Лена села напротив, сложила руки на столе, — ты уверена, что тебе это нужно сейчас? Я не спрашиваю про Павла. Спрашиваю, готова ли ты к тому, что утром тебя вычеркнут из проекта, который ты сама придумала.

— Я уже вычеркнута. Мне остается только подписать об этом самой. Или заставить его подписать.

Лена долго смотрела на меня, потом кивнула и потянулась к телефону. Гудки, короткий разговор о «корпоративном запросе», и я поняла, что время пошло.

Дверь кабинета закрылась, и я осталась одна в коридоре. В кармане чужая визитка с золотым тиснением, в саквояже диск с моими исходниками, в блокноте план на утро. Я прислонилась спиной к стене и закрыла глаза, считая удары сердца. Семь. Восемь. Девять.

Кулер в конце коридора гудел ровно. Я открыла глаза, выпрямилась и пошла к лестнице. Мне нужен был старый ноутбук, тот, что стоял дома в шкафу, потому что новый мне больше не принадлежал.

На парковке снег ложился на лобовое стекло машины Павла тонким слоем. Я подумала, что он, наверное, сидит где-то в ресторане с Алиной и обсуждает, как объяснить инвесторам «творческое переосмысление концепта». Прошла мимо и вызвала такси.

Пока ждала, позвонила Маше.

— Маша, собери мне все рабочие чаты за последние полгода. Скрины, даты, участники. И отдельно все письма от Алины Вязовой, если приходили на общую рассылку.

Маша молчала секунду, щелкала мышкой.

— Екатерина Андреевна, — голос дрогнул, — они приходили. И Алина в чате художников писала… спрашивала, какие цвета ты используешь для «Реки». Прямо в общем чате, при всех.

— Сохрани это. Все. Скрин, продублируй на флешку, принеси завтра к восьми в мастерскую.

— Поняла. А вы… спать будете?

— Нет. Но это не страшно. Страшно будет, если просплю.

Такси подъехало — желтое, с шашечками и запахом освежителя. Я села спереди, сзади было бы тесно для саквояжа, назвала адрес. Водитель кивнул и ничего не спросил. За окном потянулись знакомые улицы: деловой квартал, потом спальный район с пятиэтажками, потом наш двор.

Я поднялась на третий этаж, открыла дверь своим ключом и замерла в прихожей. Пахло его одеколоном и сигаретным дымом, хотя Павел давно не курил в доме. На вешалке висело его пальто, на тумбочке лежали ключи от машины, в ванной — его зубная щетка, розовая, с синей полоской. Я прошла в спальню, открыла шкаф и достала с верхней полки старый ноутбук в сером чехле. Тяжелый, с заедающей кнопкой и трещиной на крышке, но рабочий. Положила в саквояж поверх диска.

Потом открыла ящик комода, где хранились документы. Брачный договор — тонкая папка с нашими подписями, нотариально заверенная. Перечитала на полу, под светом ночника. Имущество общее, кроме долей в студии, которые оформлялись через устав. Закрыла, убрала обратно, села на кровать, чувствуя под ладонями холодную ткань покрывала.

Телефон в кармане дрогнул. Номер Дмитрия Орлова.

— Екатерина, — голос ровный, осторожный, — я слышал про вчерашнюю презентацию. И про сегодняшнее утро. Ты в порядке?

Я закрыла глаза. Он был моим однокурсником, инвестором фонда «Терра Капитал», человеком, который когда-то делал мне контрольные по математике. Сейчас звонил в одиннадцать вечера, и я не знала, говорит он как друг или как представитель фонда.

— Нет, — сказала я честно. — Не в порядке. Но у меня есть план.

— План — это хорошо. Если он связан с собранием инвесторов, знай: у меня сорок процентов голосов через «Терра Капитал». Пока не решил, как буду голосовать.

— Я не прошу голосовать. Я прошу прийти и посмотреть исходники. Остальное — твое решение.

— Хорошо. Приду. Но, Кать… Павел звонил мне час назад. Сказал, что ты неадекватна и у студии проблемы. Хочу услышать обе версии.

— Услышишь, — пообещала я и положила трубку.

За окном перестал плакать соседский ребенок, и в квартире стало слышно, как потрескивает старая батарея. Я поднялась, прошла в коридор и перепроверия замок на входной двери. Замок был тот же, что и год назад, тугой, с заусенцем на нижнем ригеле. Я повернула ключ туда и обратно, подергала дверь. Держала крепко. У двери на тумбочке лежала стопка счетов за квартиру и маленькая коробочка из-под лекарства, которую я забыла выбросить после больницы. Я убрала коробочку в ящик.

Телефон на кухонном столе тихо звякнул. Не звонок — сообщение. Я заставила себя досчитать до пяти, прежде чем взять его в руки. Привычка, которую я завела, когда поняла, что каждое сообщение от него теперь не новость, а новая форма контроля. На экране — номер, который я знала наизусть, хотя давно удалила контакт.

«Катя. Я не прошу прощения. Я признаю твое право выбирать. Решение за тобой».

Я прочитала дважды. Буквы не расплывались, значит, я не устала до дрожи. Я поставила телефон экраном вниз на стол и пошла обратно в гостиную. Там, в нижнем ящике комода, под зимними шарфами, лежала старая папка с копиями облака — той самой, которую я подняла через резервный аккаунт сегодня утром. Я вытащила ее, положила рядом с блокнотом и открыла обе.

На кровати остался серый свитер, который я не складывала с вечера. Свитер пах мокрой шерстью и чужим одеколоном — Павел забыл его в машине, когда возвращался домой. Я сложила свитер, убрала в пакет и поставила пакет в угол у двери. Завтра отвезу в студию и положу ему на стол. Не передам через Машу, не оставлю в коридоре. Сама. Пусть возьмет и почувствует, как пахнет чужой выбор, когда его больше не скрывают.

Я села обратно за блокнот и перечитала свой список. «Маша. Утро. Без опозданий». «Ника. Подпись первая». «Лена. Пункт устава. Заявка». «Дмитрий. Завтра. Исходники. Без обид». Я дописала шестой пункт ровным почерком, без наклона: «Павел. Возврат свитера. Лично. Без разговора». Подчеркнула дважды, как Орлов подчеркивает риски в отчетах фонда.

За стеной снова заплакал ребенок, и я вспомнила, что у меня в холодильнике стоит пачка замороженного кефира. Я открыла дверцу, достала пачку, поставила на стол. Кефир был куплен неделю назад, когда я еще верила, что смогу готовить для двоих. Я перелила его в стеклянную банку, убрала в мусорный пакет и завязала узел.

В ванной я вымыла руки с мылом, которое хранила в жестяной коробке из-под чая. Мыло пахло лавандой и немного дымом — не тем дымом, что от сигарет, а тем, что остается в волосах, когда стоишь у плиты лишний час. Я держала руки под горячей водой дольше, чем нужно, и смотрела, как стекает вода. Руки были красные, с темными полукругами под ногтями от графического планшета, который я держу двумя пальцами, когда рисую детали.

Я выключила воду и пошла в спальню. Там, в платяном шкафу, на верхней полке, лежал второй блокнот — тот, в который я записываю не рабочее, а человеческое. Я открыла его на чистой странице и написала дату, отчеркнула линию.

«Сегодня я увидела на столе бумагу, которая должна была похоронить мое имя. На бумаге стояла моя подпись, но текст был чужой. Это не измена слова. Это измена доверия к бумаге. Когда человек подделывает твою подпись, он крадет не имя — он крадет у тебя право говорить от своего лица.

Я позвонила Маше и Нике. Я позвонила Лене. Я позвонила Диме Орлову. Я не позвонила Павлу, потому что Павел знал, что эта бумага ляжет мне на стол. Он ждал моей реакции.

Я не дам ему реакции. Я дам ему процедуру».

Я закрыла блокнот, положила его обратно на полку и накрыла сверху сложенным полотенцем. Это была привычка из детства — если вещь лежит слишком ровно, она кажется чужой, и ее хочется открыть. Полотенце возвращает ей домашний вид.

Я вернулась на кухню и налила себе вторую чашку чая в ту же кружку с трещиной. Чай был горький, без сахара, потому что сахар я отдала Нике, когда она приходила с распечаткой логов. Я пила медленно, маленькими глотками, и думала о том, что утром нужно встать в шесть, а не в семь, потому что путь до студии займет сорок минут, а по новому маршруту через набережную — тридцать пять. Я выбрала набережную. Она длиннее, но там нет поворота у кафе, где нас с Павлом видели вместе в марте.

В прихожей запищал домофон. Не звонок в дверь — именно домофон, короткий и сухой, как будто кто-то нажал кнопку один раз и убрал палец. Я подошла к трубке и подняла ее. На маленьком экране было пусто: камера ночью не работает, но я узнала этот звук. Так домофонил только один человек — курьер из круглосуточной аптеки, который носит мне лекарства от бессонницы, когда я забываю заказать их сама. Я нажала кнопку открытия и пошла к двери.

На пороге стоял курьер в синей куртке с маленьким пакетом. Я взяла пакет, расписалась в его планшете и вернулась в кухню. Внутри была коробочка с таблетками и записка от руки, которую курьер всегда прикладывает, если заказ срочный. Записка была короткая: «Анна Степановна просила передать, что это последняя партия по старой цене. Дальше — подорожание».

Я положила таблетки в верхний ящик кухонного стола, к другим коробочкам, и закрыла ящик плотно. Это была моя собственная аптечка, маленькая, на крайний случай, когда ночь тянется дольше, чем я готова вытерпеть.

За окном ветер переменился. Снег, который падал крупными хлопьями, превратился в мелкую крупу. Я выключила свет в коридоре, оставила только настольную лампу в гостиной, и пошла в спальню. Там, на тумбочке у кровати, лежал второй телефон — рабочий, с которого я звоню по делам студии и который Павел никогда не держал в руках. Я взяла его, открыла заметки и дописала строку, которую не доверила первому блокноту: «Завтра в девять ноль-ноль — у Ники в мастерской. В девять тридцать — у Лены в кабинете. В десять — звонок Орлову. До одиннадцати — ни одного слова Павлу».

Я положила рабочий телефон экраном вниз, как и личный, и легла. Одеяло было тяжелым, стеганым, тем самым, которое мы покупали в магазине на Невском три года назад. Я натянула его до подбородка и закрыла глаза. В темноте было слышно, как в трубе отопления гуляет воздух — звук, к которому я так и не привыкла за все годы в этой квартире. Я лежала и считала удары сердца, пока они не стали ровными.

Перед сном я подумала о Маше. Завтра она придет в студию к восьми, а Ника уже будет у мольберта. Лена откроет кабинет в девять, но папку с пунктом устава достанет из сейфа заранее, потому что Лена всегда готовит документы заранее. Дима Орлов прочитает мое сообщение утром и ответит коротким словом «жду». А Павел будет сидеть дома, в своем сером пиджаке, и думать, что я приду к нему просить прощения.

Я уснула с этой мыслью и проснулась за три минуты до будильника.

В квартире было тихо. Тикали часы в гостиной, за стеной у соседей плакал ребенок. Я встала, прошла на кухню, поставила чайник и заварила крепкий чай в кружке с трещиной — той самой, которую обещала выбросить год назад. Кружка обжигала ладони, и я держала ее крепко, пока не остыла.

Потом села за стол, открыла блокнот и дописала к плану новую строку: «Дмитрий. Завтра. Исходники. Без обид». Подчеркнула.

За окном падал снег. Через двенадцать часов я либо верну себе студию, либо потеряю ее навсегда. Третьего варианта не было.