Czytaj książkę: «Я утоплю вас в своей нежности. Часть 1»
Глава 1
Во рту пакость, сушняк, тело - словно только пришили. Вчерашний день пропит. Солнце за окном, на полу моей комнаты везде собачье говно. Трамваи по 9-ой Советской навязчиво стучат: «И-дём. По-ра.» Висит, тягостно давит в треснувшей голове крик женщины на Суворовском: «Маша! Маша! М-а-а-а-аша вернись!» Умираю. Туалет, ванна... Не легче. «Бомж-отель», блядь! На столе — перевернутая пивная банка, пакеты из-под вина, блестящая обёртка от мороженого. Мне ночью хотелось сладкого?..
Водки нет... Странно. Мне казалось: еще ночью, с расчетом на утро, взял литр. Посмотрел у кровати, у кресла. Дэвид, решив, у меня появилось желание поиграть, весело ворчит и кидается.
— Подожди, сейчас найду и пойдем гулять.
Этот глагол он знает. Ворчит и лупит хвостом. Плохо. Надо опохмелиться. Верчу головой. Нету водки! Но оставалась же!.. Растеряно открываю холодильник и.. трясущимися руками достаю початый литр. Живу, сука!
Ругаюсь на Дэвида:
— Подожди, блядь, сейчас пойдем!
«Блядь» действует на него магически. За секунду исчезает под тахтой, лишь толстый, коричневый в разводах хвост колотится по полу. Есть чистый стакан?! Верчу мутной головой. Откуда?! Последний раз мыл посуду неделю назад. Иду споласкивать грязную, с прилипшим томатным соком емкость в ванную. В ванную — ближе (до кухни ещё семь метров).
Наконец-то. Наливаю треть стакана водки, взбалтываю остатки сока в пакете. Задерживаю дыхание и глотаю, быстро запив теплым соком. Тьфу! Черт! Какая гадость! Выплевываю хабарики, кинутые вчера в пакет. Водка приживается постепенно: перестает болеть голова, успокаивается давление, проясняется мысль, оформляется улыбка. Я снова я. Еще один — и состояние закрепится.
Вошел! Топ-топ. Поехали. Надеваю на собаку ошейник и идем гулять. Не хочу видеть соседей - выходим по черному ходу. Колбасит, мысли путаются, не хочется поддерживать неожиданную светскую беседу.
Во дворе тень. Солнце не мешает, не слепит — тихо прилипло к стенам «колодца». Дэвид ссыт сразу на выходе из парадной. Тащу его дальше. Не упираясь, перебирает лапами за мной, мочится, оставляя пунктирный мокрый след. Второй двор. Отцепляю - устраивается срать у колеса джипа. Наплевать! Есть пакеты — уберу.
Сосредоточенно обнюхивает углы, машину, следы других собак. Достаю сигарету. Водка полностью прижилась, надо закурить. Затягиваюсь. А-а-а... блин! Чуть не вывернуло! Пустой желудок вытолкнул дым, согнуло от спазма. Еле докуриваю сигарету и нагибаюсь, чтобы убрать.
Дэвид радостно вертится рядом. Предполагает, что хочу понюхать какашки. Острый запах теплого дерьма ударяет в нос, язык вылетает в тошноте. Черт! Слёзы, блядь! Не вижу ни хуя! Еле-еле, не дыша, соскабливаю фекалии и выкидываю пакет в помойку. Всё!
— Идем кушать! — делая акцент на слове «кушать», иначе хрен загоню обратно.
«Кушать», так же как и «гулять», знает и, опережая, несется на четвертый этаж. Добегает до квартиры, ждет пару секунд, возвращается ко мне, преодолевающему второй этаж. Пауза. Снова наверх. Мне бы, Дэвид, твою энергию...
В квартире он несется стремглав к миске. Лупит по ней лапой и с нетерпением смотрит на меня.
— Сейчас-сейчас!
Беру его посуду и ухожу на кухню. От такого немыслимо активного утра действие алкоголя пропадает. Надо добавить.
Кладу геркулес, приношу Дэвиду и, пока он наконец занят, наливаю добавку. Чудесно! Захотелось есть. Хорошо — желудок проснулся. Но дома ничего, что можно быстро приготовить. Варить или жарить не в состоянии. Куплю что-нибудь пожрать и еще, пожалуй, литр. Впереди пара выходных, деньги есть — все условия.
В магазине, где криво улыбаются знакомые продавщицы, беру пол-литра водки, пиво, стрёмный шашлык и чипсы. На улице тихо. Утро субботы — прохожие неприятны своей размеренностью. Их мало. Пряча свои невыспавшиеся лица, люди стремятся скрыться в парадных.
Захожу в первый по ходу двор. На скамейках у парадной сидят пятеро — советские застиранные рубашки, рваная не по размеру обувь, хоровод грязных пакетов, наполненных пустыми бутылками, газетами, в целом, хуй знает чем. Грязными трясущимися руками передают дешёвый портвейн по кругу. Смакуя пойло, каждый непроизвольно дёргано смотрит по сторонам – не дай Бог отберёт кто. Утренняя водка бродит во мне. Голова легче и веселее. Хочется попиздеть. О чём-то очень важном попиздеть. Подхожу прошу прикурить.
— Вечеринка в разгаре?
Самый бодрый, окинув меня быстрым взглядом и оценивая возможности, радостно осклабился:
— Ну! Вот, сидим с братвой. Вино будешь?
Бодрый кивнул на кочующую «ноль семь». Лица собутыльников напряглись, разговор застрял. Один заёрзал нервно сплёвывая, другой вскочил, разминая не слушающиеся ноги, третий закачался из стороны в сторону, четвёртый просто замер.
Я поспешил прояснить ситуацию:
— Не-не! Спасибо, у меня своё!
Достал бутылку «Туборга» и остатки водки. Протянул ближайшему ко мне пол-литра и предложил:
— Давайте-ка водочки поднакатим!
Лица посветлели, членство в клубе оформлено. Предыдущая тема закрыта, все погрузились в веселую суету, связанную с поиском стаканчика, разделением закуски и «гамбитами» по скамейке, чтобы уступить мне место. Сидим. Никто не требует от меня развернутого представления или рассказа о себе.
И в этом прелесть таких компаний: уважение чужого желания не распространяться о себе, право на инкогнито. Оживает еще одна история болтуна, развлекающего эту компанию, видимо, не первый раз. Какая-то Оля, какой-то Вова с утра поехали по грибы... По пути выпили всё, что взяли, и, не дойдя до леса, поехали обратно. Отодвигаюсь – резкий, приторно мерзкий запах тухлой рыбы, производная гниющего тела, выдёргивает и отрезвляет. Что я делаю среди этого сброда? Интеллигентный полудомашний мальчик с высшим образованием, закончивший театральный институт! Куда проебались пять изучения макроэкономики (Моховая, ЛГМИТМиК), зарубежной литературы и театра, теории драмы?.. Где тот мальчик, делавший массовые праздники: детские ёлки, Пурим, Хануку для питерской Синагоги, концерт в ДК Горького, собранный из звезд эпохи актёров «Улицы разбитых фонарей», театра «Лицедеи»? Где тот восторженный администратор театра «На Литейном», приглашённый переводчиком по французскому к Патрису Шеро в его питерскую премьеру «Королевы Марго», писавший стихи, сценарии, называемый влюблёнными девушками «Ди Каприо»? Где он?.. Он же вроде потом сидел несколько лет на героине, продав всё из своей квартиры, включая последний стул? Покрылся дружеским забвением знакомых, веривших в него, но ставших навечно его кредиторами? Он же отсидел потом за распространение и стал от безвыходности сборщиком мебели? Он. Точно он. Бухаем – чё! Какие варианты?
Запрокинул голову и вылил полный стакан водки, мимо языка в горло. Ну да. Теперь здесь живу. Да.
Пол-литра закончились, я дал денег еще на половину, добавив немного на сигареты для молчуна Вовы, безостановочно «стреляющего» курево у всей компании. Первоначально хотели отправить за покупками Пашу, как самого смекалистого, хотя при моем заказе, казалось бы, сложно было что-то напутать. Но я был категорически против Пашиной кандидатуры на роль гонца — не хотелось оставаться без «аниматора», поэтому в магазин отправили трясущегося Диму. Колю, вбитого в скамейку и улыбающегося, не рассматривали.
И лишь когда Дима скрылся за углом, Бодрый заметил:
— Можем минут сорок его ждать.
— Да ладно?! — спохватился я. — А зачем тогда отправили?
— Так сам же Пашу не пустил, — напомнил Бодрый.
Обсудили вчерашние новости, и минут через двадцать я психанул. Решил сам идти в магазин, сожалея об отданных деньгах. Но тут из-за угла появился «ходок», направляющийся к нам с отрешенным видом.
— Ну? — накинулся на него Бодрый. — Сколько можно ходить?
Не поднимая глаз, Дима медленно достал из пакета бутылку портвейна, пачку «Беломора» и пустым пакетом вытер мешающую соплю. Всё это Бодрый сгреб и вопросительно посмотрел на меня: доволен ли спонсор выполненным поручением? Спонсор был недоволен. Портвейн я не употреблял ни в каком виде. Молча Дима выскреб сдачу и передал мне. Бодрый, протянувший было за деньгами руку, быстро её отдернул. Обратив внимание на мой недовольный вид и понимая, что Дима накосячил, но непонятно где, он наугад бросил:
— Ты что купил?!
Дима встревоженно и грустно посмотрел на меня. В его взгляде была такая смиренность и готовность понести наказание... Я махнул рукой. Схожу сам. Тут меня остановил Паша:
— За пять минут обернусь! — взял деньги и рванул к магазину.
— Точняк купит! — заверил меня Бодрый. — Надо было его сразу отправлять!
Паша вернулся вовремя – водка кончилась и начинался отходняк. С будуна организм выкидывает странные фортели: чтобы заново опьянеть, надо обязательно дойти до определённой стадии, иначе плохо — трясёт и начинается паника. Это обманчивая грань. Стоит немного переборщить, и вместо гармоничного счастья и уверенности в себе появляется коматоз, изредка прерывающийся на буйство — рубящее и убивающее.
Водка прижилась быстро. Почувствовал, что закусывать больше не надо. Сыт. Разговаривать тоже не хочется — некачественно получается. Пойти куда-нибудь?.. Собутыльники запротестовали, противопоставляя моему уходу перспективы дальнейшего распития. Но я сухо кивнул и ушёл от них «в туман».
То ли выпивка была некачественная, то ли её было слишком много... Не знаю. Но передвигаться мог плохо. Выбрал дорожку с минимальным количеством препятствий, посыпанную песочком и лишенную праздношатающихся граждан. Неторопливо перемещаясь, наслаждался далёкими звуками автомобилей и приглушенными сигналами, дополняющими спокойствие солнечного дня. Редкая для центра города зелень приносила шелест листьев. Казалось, звук спускается по стволам и падает в кусты.
Тянущая тоска мялась в душе. Чего-то смутно хотелось... И самой простой мыслью для удовлетворения этого невыраженного желания стала надежда на знакомство. Знакомство легкое, ни к чему не обязывающее. Чудесной встрече. Встрече с ней. С ней — любой. Я становился непритязателен.
Шел по соединенным между собой дворам незаметным пьяницей. На улицу выходить не хотелось. Облака разорванными перфорированными листами превращались в грязный сбившийся матрас и уползали за крыши. В магазине взял еще пол-литра и, не выбирая долго — шашлык, большую минералку, сигареты и, на всякий случай (мало ли, какая-то встреча состоится), жвачку. Сел во дворе. Закурил.
Надо позвонить маме, но не хотелось, чтобы она поняла мое состояние ранним днем. Можно было и выйти на работу... Шеф говорил: заказы есть. Но только ведь уже настроился на отдых... Успею. Тем более сейчас ситуация складывается в мою пользу: я работник незаменимый, и шеф мне доверяет. Даже предлагал начальником производства стать.
Налил немного. Кусок мяса с палочки. Выпил, закусил.
В тесноте улочки между двухэтажных домов появилась флегматичная болонка, тянущая неоправданно длинный поводок. За ней — пухлый тридцатилетний очкарик с дебиловатым выражением лица. Кивнули друг другу. Он присел рядом. Попили водку, и я прояснил, что уже «без пяти минут начальник производства» в одной крупной мебельной фирме. Потом собутыльник предложил мне съездить с ним туда где якобы «там мне денег должны». Не в силах сопротивляться поехал. Денег там не дали. Я плюнул и ушёл. Солнце окрепло, и день стал размеренно-полным. Вытянул руку, и сразу же, зашипев резиной, остановилась разбитая косолапая «пятёрка». В горле пересохло, адрес выговорил с трудом. Достал сто рублей и сунул водителю. Всё расстояние до моего дома занимало минуты три, поэтому никаких торгов не возникло. Устроился как можно удобнее, растекся в кресле и стал мечтать о том, как спокойно вырублюсь дома.
Доехав до угла с 8-ой Советской, увидел магазин. Вдруг охватила паника от придуманного предчувствия отходняка. Остановив водителя, вывалился из машины. Естественно, «пятёрка» тут же уехала. Купил «Охоту Крепкую», рассчитывая на моментальный эффект. Вышел, открыл зажигалкой и почти залпом выпил холодное, горькое, с каким-то миндальным привкусом пиво. Постоял минуту. Может, это самовнушение, но показалось: приживается моментально. До дома дотяну.
Справа тащился автобус. Можно доехать прямо до парадной, но надо пробежаться. Собираюсь и несусь через дорогу в сторону остановки. «Несусь» — преувеличение. Передвигаю ноги как во сне, еле-еле. Точно что-то невидимое удерживает меня.
Сзади раздаются крики:
— Держите его!
А так как пьяный коматоз характеризуется ещё и трусливой паранойей (здесь сказывается гипертрофированное, присущее часто алкоголикам чувство вины), оглядываюсь.
И с этого момента начинается одна из самых страшных фантасмагорий в моей жизни.
Глава 2
Догоняют двое парней. Поравнявшись, почему-то со смущением говорят:
— Подожди! Остановись! С тобой хотят поговорить!
В их словах нет агрессии. Видно — сами не очень понимают, что происходит. Их подталкивает и заставляет не пускать меня дальше истерический женский голос. Подбегает небольшого роста женщина лет тридцати, с землистым от курения и алкоголя цветом лица.
— Что, сверстницы не дают?! На молоденьких потянуло?! — кричит она мне в лицо. Её трясет от ненависти или, может быть, от отходняка.
— Ты кто вообще? — спрашиваю, оглядывая всю компанию и предполагая их знакомство.
— Сейчас менты приедут — узнаешь! — И, обращаясь к парням: — Ведите его на перекрёсток!
Добровольные дружинники, стесняясь навязанного им статуса, не касаясь меня, синхронно показывают руками в сторону перекрестка, лепечут:
— Пойдём туда...
Урывками оцениваю ситуацию. Урывками — потому что от психоза начинается отходняк, а при нем всё воспринимается отрывочно, и мысли рваные.
Понимаю: сил драться нет. Руки ватные, тело не подчиняется. Бежать, соответственно, тоже не могу. Поэтому... иду вслед за ними.
— Что тебе надо?! — грубо спрашиваю женщину, пытаясь хоть что-то прояснить.
— А ты что, не знаешь?! Не разговаривай со мной! — трясется и брызжет она слюной.
Перекресток. Остановились. Ждем, как понимаю, ментов. Присоединилась еще одна пожилая, так же помятая алкоголем женщина, похожая на ту, которая меня сопровождает. Пожилая суетится, вглядывается пытливо в моё лицо, но моего прямого взгляда не выдерживает и тушуется. Рядом стоит еще один крендель с «Охотой крепкой» в руках. На вид лет тридцать пять. Бухой и активный. Пожилая, понимаю, является матерью моей сопровождающей.
Происходящее напоминает вульгарную семейную драму. Не понимаю фабулу, но она кажется простой и идиотской, поэтому спокойно дожидаюсь с ними ментов, предполагая, что этим всё и закончится. Курю и теряю драгоценное воздействие «Охоты». Отпускает...
Подъезжает «бобик», выходят непонимающие менты. Как и предполагал, их вызвали без особого разъяснения. Немного успокаиваюсь и ещё больше убеждаюсь: сейчас всё благополучно закончится.
— Что случилось? — спрашивает один из ментов у всех стоящих, не понимая, кто потерпевший, а кто преступник. И тут молодая выдает:
— Вот этот подонок, — показывает она на меня, — приставал к моей дочери!
Неприятная новость! Моментально трезвею и теряю дар речи — в прямом смысле. Получается лишь невнятно вылепить:
— Ты что... дура?!
— Тихо, — вмешивается тот же мент. — Давайте по порядку.
Включается молчавшая до этого пожилая алкоголичка:
— Моя внучка пришла из магазина домой...
— Сколько лет внучке? — спрашивает мент.
— Десять! Господа милиционеры, всего десять! А он!..
— Подождите. Разберемся. — И кидает уже в мою сторону: — Поехали.
Совершенно обалдевший, с пересохшим языком выдавливаю:
— Куда поехали?.. — говорю и не узнаю собственный голос, словно он звучит у меня из-за спины. Давление заложило уши, и меня нещадно трясёт.
— Давай-давай! — менты, игнорируя мой вопрос, с нетерпением подсаживают меня в «стакан» сзади «бобика».
Клацнул замок. Раз сбежать я не смог, теперь при любом раскладе доставят в отдел. В принципе, в этом событии для меня нет ничего необычного. Сама поездка не тревожит и не напрягает. Сколько раз меня, бухого, волокли туда и потом, протрезвевшего, отпускали. Но здесь — не обычная пьяная непонятка. Сейчас фигурирует, как я понимаю, ребёнок и разгневанные родители. Это делает моё положение близким к катастрофическому.
Ситуацию до конца не понимаю, но ведь сидел и кое-что помню: там, где объект — ребёнок и есть факт нападения, статус обвиняемого в любых действиях незавидный. Не поверит поначалу никто.
Сижу и молюсь. Менты, бабы и свидетели стоят где-то рядом. Слышу из машины, как те двое парней, ловившие меня, отказываются идти свидетелями. Очень обнадёживающий факт. Значит, ситуация — а они её знают более конкретно — невнятная.
В щель двери видел, как менты что-то объясняли бабам, меня задержавшим. Те покивали и напоследок хлопнули по моей двери, заставив вздрогнуть. Менты сели в машину, и мы поехали в отдел.
Страшно трясло. То ли оттого, что этот автомобиль собирали из минимально возможного количества деталей, то ли так рассчитано — трясти отсек с преступником, усиливая психологический эффект давления. Не знаю, как на кого, но на меня это оказывало именно угнетающее действие. Помимо невнятных обвинений, повергающих в психоз, само это отношение — когда заперт в узкой темной кабине, при малейшей встряске кидает на холодные железные стенки, железо гремит... Ощущение собственной ничтожности сжимает, заставляя признать: ты, сука, человек сраный, и что высшие силы захотят, то с тобой и сделают. Это убивает и деформирует личность.
До отделения ехать две минуты, но они тянутся бесконечно. Перебираю в голове варианты произошедшего, побега и дальнейших событий. Из-за обилия этих мыслей время спрессовывается, и теряю связь с реальностью.
«Бобик» останавливается. Хлопают двери кабины. Шаги. Ключ гремит в замке моей маленькой темницы, откидывая эхо. Дверь открывается.
— Пошли, — сухо, по делу. — Сейчас тебя запрём и будем судить!
Скатыш страха и безысходности поднимается к горлу, парализует. Вылезая, чувствую себя полным отбросом, в отношении которого все правовые условности уже соблюдены: осталось только поставить посередине двора-колодца и расстрелять.
Проводят в помещение. Кратко опрашивают: кто, какого года, где живу. Отвечаю. Опрашивающий капитан так спокоен, что его спокойствие передается и мне. Да, собственно, чего психовать-то? Трясучка затихает.
— За что его?
— Девочку маленькую хотел изнасиловать, — ровно отвечает доставивший меня.
Чувствую: могу прямо сейчас сойти с ума. Эта простая фраза не укладывается и не помещается в моей голове. Поднимается температура, горю и одновременно трясет.
— Да ладно?! — капитан смотрит с любопытством, словно на урода из Кунсткамеры. — Насильник, блядь, что ли?! Девочек маленьких, тварь, значит, любишь?!
Не слышу собственный голос. Нёбо слиплось в засохшем рту с языком, еле-еле что-то выдавливаю.
— Что-что?! — переспрашивает капитан, без злости, но с презрением.
— «Хрень какая-то!» — переводит мой шепот сопровождающий.
— Хрень какая-то — это ты и твоя жизнь! А то, что с тобой будет — это просто пиздец. Сажай его! — резюмирует капитан.
Меня запирают, защелкнув звонкую щеколду камеры с передней стенкой из оргстекла.
Сел на скамейку и стал страшно прыгать, бегать, кричать, плакать — внутри. Снаружи же существовала застывшая мумия с искореженным от алкогольной абстиненции лицом и бешеными глазами. Встал, принялся ходить взад-вперед. При движении как-то уравновешивалось кипение внутри. Стоило присесть — и непонятная сила (сила страха, неопределенности, жалости к себе) подкидывала и заставляла снова двигаться. В голове пульсировала одна мысль: «Что делать?» Она перемежалась с запоздалыми сожалениями: «Почему я не пошел на работу?», «Черт меня дернул пойти с этим придурком!», «Если бы не пил — ничего бы не было!». Грязных, отвратительных красок состоянию добавляла удушливая атмосфера и запахи помещения, в котором я находился.
Запахи перебродившей грязи, пота, страха, сгнившего никотина и мочи... Затхлость такая, точно её держали в плотно закрытой бутылке. Вспомнил: есть сигареты — и судорожно закурил. Едкий горячий дым вгрызался в легкие и, издеваясь над расширенными сосудами, как ни странно, немного успокаивал.
Покурив, сел, закрыл глаза. Запрыгали разноцветные всполохи, голова кружилась резкий озноб. Эффект сигареты был кратковременным, опять забегал по камере. Единственное, что немного отвлекало — мельтешение в дежурной части. Наблюдая за ментами, представлял, что они занимаются моим делом, и за этими мыслями минуты с секундами потихоньку пробегали.
Дэвид один сидит в комнате. Голодный. Не могу об этом думать. Свихнусь.
(Дэвид! Моя настоящая собака! Сейчас, когда прошло почти десять лет, я не знаю: жив ли ты? Умер ли?.. В каком дворе ты бегаешь? Или тебя, любимого моего пса — до сих пор ты приходишь ко мне во сне — забрал кто-то другой… Прости меня! Я знаю, ты не верил, что я тебя бросил. Ты долго ждал меня. Прости, мой верный настоящий друг!)
Около моей двери появился здоровяк-конвойный. Собирался её открыть, но что-то его отвлекло, и он замер у замка, переговариваясь с кем-то. Я терялся: за мной? Нет? Куда? Наконец он протянул руки к замку, и я понял — идем.
— Выходи, — равнодушно процедил здоровяк.
— Куда? — передвигаясь на слабеющих ногах, спросил я.
Дрожь унять был не в состоянии. Трепетал всем организмом, превратившись в одну погибающую нервную клетку. Здоровяк не ответил, лишь показал на коридор кивком головы.
— В туалет можно сходить? — еле выдавил из ссохшегося рта.
Здоровяк кивнул в том же направлении. Прошел в коридор, конвойный легонько направил меня к двери налево. Судя по её замызганному виду, понятно — это туалет. Войдя, обнаружил справа умывальник в крохотном предбаннике и дальше, в такой же тесной секции — унитаз.
Стоял и долго мочился. Сперва от нервов вообще не мог начать, а теперь из меня бесконечно истекала жидкость, вытягивая вместе с собой тревогу.
— Давай быстрее! — зло крикнул здоровяк из коридора.
— Доделаю и выйду! — осмелев, крикнул в ответ.
Тишина. Проглотил здоровяк. Включил воду и жутко обрадовался маленькому обмылку. Вымыв руки, сполоснул лицо, смочил голову и впрок (черт знает, когда я еще попаду к крану) попил. Стало чуть легче. Поправившийся, вышел к здоровяку. С мертвым лицом он показал на лестницу, поднимавшуюся налево от коридора с «собачниками».
Второй этаж. Мент набрал код на двери, отделяющей вход на этаж. Открыл бойкий, коротко стриженный брюнет и флегматично бросил здоровяку:
— А-а-а, это тот?.. Давай-давай!
Его спокойный тон меня не насторожил, даже успокоил. Всё по плану — обычная последовательность... Но я ошибался.
Провели по широкому коридору в предпоследнюю дверь. Комната, как я понял, предназначалась для допросов: стол, пара стеклянных шкафов, стулья — и всё. Рядом со столом сидел светленький улыбчивый юноша. Навскидку выше меня на голову.
— Давай, садись! — с той же интонацией произнес брюнет и опустился на стул напротив.
Светленький смотрел куда-то в сторону. Показалось, они ждут чего-то своего, планируя быстро «отстреляться» со мной. Может, проясню что...
Сзади открылась дверь, и зашел третий. Судя по неизменности физиономий брюнета и светленького — зашел тот, кого ждали. Подошел сбоку и встал. Я повернулся и неприятно удивился: накачанный, гораздо выше меня, неприятный тип.
Бамс! Оглушил хлопок по столу.
— Сюда смотри! — крикнул брюнет. — Рассказывай!
— Что рассказыв-в-вать? — заикаясь, ответил я, от неожиданного хлопка вновь запсиховав.
— Как девочку хотел изнасиловать.
— Вы гоните?.. — пытаюсь собраться, выиграть время и понять, как лучше отвечать. — Вы что мне лепите?! Баба левая докопалась… С утра бухаю! Не понимаю, что ей надо было! Какая девочка?!
— Маленькая. Десять лет, — спокойно ответил брюнет, глядя мне в глаза.
— Вспомнил, ублюдок?! — включился белобрысый.
— Нечего мне вспоминать! Я не знаю ничего!
— И что же ты там делал? — спросил брюнет.
— Пил с одним. Потом собрался домой ехать. Живу рядом!
— Да ты не нервничай так! Ничего пока не случилось. Мы только выясняем. А может быть такое, что ты... — пауза, — Сука задроченная, регулярно детей в подъездах ловишь и лапаешь? — мерзко улыбнулся белобрысый.
— Не-не! Не пришьете! «Манилу» из меня сделать хотите?
— Ну, не «манилу», так педрилу! — заржал белобрысый. — В тюрьме тебя всё равно выебут. Вопрос времени. Ты же сидел — сам знаешь, что за такие дела у вас там…
Смотрел на него, и страх перемешивался с дикой злостью. Понимал, что они лишь провоцируют, выжидая момент для перехода к кульминации. Вдруг в глазах потемнело, боль расколола голову. Качок приложился затрещиной.
— Давай, отвечай! Разлетится будка!
— О-отвечаю! — потерялся я.
Кровь рванула в нос, заколола в сосудах, треснула. Голова хрустела болью. Качок бил хлёстко и чётко. Тяжелая смесь пива с водкой сказалась моментально: голова стала покрываться болезненными «гнойными» трещинами, и с каждой новой вспышкой боль распространялась по черепу, сжимая затылок и придавливая до слез глаза.
Когда бьют и не можешь сопротивляться, становится очень одиноко. Кажется, больше не связан с этим миром — ты совсем один и больше никому не нужен…
— Что вам надо, блядь?! — крикнул я брюнету, понимая: он здесь главный. Даже не смотря на источник боли. Чем, видимо, задел.
Бамс! Заложило и загорелось вдавленное в голову ухо. Открытой ладонью, тварь!
— Что сделать хотел с ребенком? — нарочито спокойно спросил Качок.
Удивился: мне казалось, в его функции не входит размышление. И, как ни странно, его вопрос стер грань необходимого самосохранения. Я решил форсировать события, дабы не ждать, трясясь от ужаса, очередного удара со спины.
— Твоя дочка была? Извини, не знал! — вполоборота повернувшись к Качку, съязвил я.
— Сука! Я тебя сейчас... — и последовала секундная пауза.
Мельком скользнул взглядом по Брюнету и понял: Качок ждет его одобрения. Брюнет отвел глаза от него и посмотрел на меня:
— Зачем схватил девочку? Тебя же бабушка видела! Сейчас опознают — и всё. Давай, пока еще не поздно... чистосердечное.
— Ну! — перебил его, вконец осмелев. — Давай бумагу, буду явку писать. На эту и еще на пару сверху! Давай-давай, я — лох! Всё тебе подпишу!
— Слышь, ты, пидор. Ты че выёбываешься?! — заговорил блондин, перегнувшись в мою сторону через спинку стула. — Тебе жопа полная! Ты хоть понимаешь, что ты, тварь, по уши въёбся?! Мы забьем тебя сейчас до полусмерти, и никто нам ничего не скажет. В отношении такой мрази, как ты, у нас особое указание. Че смотришь на меня, пидор?!
Резало от этого оскорбления и, решив прекратить поток брани, я скорее сделал вид, чем действительно кинулся на него. В ту же секунду сзади за волосы и шиворот меня схватил Качок, до слез загибая голову назад. Светлый ударил в солнечное сплетение; дыхание перехватило, но чтобы восстановить его, уже не мог согнуться — держали. Стул вылетел из-под меня. Быстро обойдя стол, Брюнет с Блондином по очереди ударили по печени и в челюсть, а затем потащили, перекошенного, в коридор.
«Ну, сейчас действительно начнется. На простор выносят».
Так и получилось. Со всей силы втроем приподняв, они вбили спиной и копчиком в пол. Я взвыл. Резкая боль прошла насквозь через пах в живот.
— Фашисты, блядь! — предполагая, словно в детском саду, что от такого оскорбления враги замнутся и остановятся.
Качок осклабился, как тупая собака, и, приподняв ногу, с паузой садиста-гурмана ударил пяткой в пах. Екнуло в животе, возникло ощущение, что кровь потекла по ногам. К страху перед болью добавился новый — могут сделать инвалидом. Я тяжело дышал, смотрел на них и думал: как бы испариться, дематериализоваться отсюда?
Сколько это может продолжаться, даже не представлял, но неожиданно всплыли воспоминания десятилетней давности. Когда-то — кстати, в этом же коридоре — сутки с небольшими перерывами из меня выбивали признание в ограблении соседей. Тогда пристегнули наручниками к трубе. Я сидел и ждал. Двигаться почти не мог — при малейшем движении «браслеты» сжимались, руки немели, кровь переставала поступать. Спустя какое-то время из кабинета выходили опера, били ногами, отрабатывая красивые «вертушки», и уходили. Через полчаса возвращались вновь. На час спускали в «собачник» — и снова... Почти сутки лупили.
Сейчас дело гораздо серьезнее, чем какая-то сраная кража фарфоровых кружек у соседей (кстати, смешная вышла история, чуть позже опишу), и пресс, должен быть серьезнее.
Смотрят. Оценивают. Качок сплюнул.
— Ну че, дьявол, сосать будешь? — улыбается блондин.
— Хочешь попробовать? — бравирую. — Доставай, аккуратно откушу.
Словно так и было!
С размаха — удар в печень. Перехватывает дыхание. По печени удар больной — отдаётся везде и парализует. «Больно! Больно! Мне очень больно!» Но ничего этого говорить нельзя. Блондин и Качок за руки и за ноги поднимают и, подкинув, резко опускают на пол. Удар копчиком отдаёт спереди в мошонку, на пару секунд замыкает позвоночник. Не могу дышать от боли, хватаю ртом воздух. Им весело.
— Как рыба! — смеется Качок.
