Czytaj książkę: «Я не ведьма, я в МФЦ работаю!»
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ: «ПРИЁМ ГРАЖДАН» Глава 1. «Окно номер двадцать шесть открывается в восемь нуль-нуль»
Глава 1. «Окно номер двадцать шесть открывается в восемь нуль-нуль»
Будильник зазвенел в шесть утра.
— Мяу, — сказал Файл, приземляясь Таше на грудь.
— Я знаю, — пробормотала она, не открывая глаз. — Завтрак. Сейчас.
— Мяу, — повторил кот, настойчивее.
— Файл, ты весишь три кило. Почему давишь на меня на все двадцать?
Кот не ответил. Просто сел поудобнее и начал мурлыкать — вибрация проходила через рёбра, как маленькое землетрясение. Его когти начали впиваться в кожу, стало неприятно. Таша вздохнула, спихнула его и села. Нашарила тапки, левый нашёлся сразу, правый прятался под кроватью — как обычно.
В ванной она задела бедром дверной косяк.
—Черт! Больно. — морщась, сказала Таша и потерла место удара рукой.
Квартира вроде нормальная, но по утрам мебель словно сдвигалась ближе, возможно из-за личной неприязни.
Встав перед зеркалом Таша посмотрела на себя.
— Нормально всё, — сообщила она зеркалу. — Лицо на месте. Подбородок... тоже на месте. Семьдесят кило запаса прочности. Пока эльфы падают в обморок от запаха шаурмы, я могу отработать два приёма и не сдохнуть.
Двадцать лет назад бурильщики НЛМК случайно вскрыли древний подземный источник. Искали воду для цехов, а нашли жидкую магию. Вода оказалась омолаживающей, из-за неё Липецк мутировал из города металлургов в магическую столицу, население перевалило за миллион, а в город набежали эльфы, гномы, тролли и прочие граждане с нестандартным метаболизмом из параллельных щелей, из-за прорыва каких-то там тонких материй.
Таша эту воду принципиально не пила.
— Мне и так хорошо, — сказала она отражению. — В двадцать я была дурой в неудобных джинсах. В тридцать четыре у меня кардиган с карманами и стабильная психика. Зачем мне обратно?
Зеркало не спорило.
На кухне Файл сидел у миски с видом политзаключённого.
— Не смотри на меня так, — Таша насыпала корм. — Ты ешь лучше, чем половина моих посетителей.
Завтрак у Саши был не очень большой и состоял из чая, двух бутербродов с сыром и яблоко. Первый бутерброд — разведка. Второй — спецоперация. Его она завернула и сунула в карман кардигана.
На подоконнике стояли три кактуса, Иванов, Петров и Сидоров. Сидоров опять завалился набок.
— Сидоров, соберись! В понедельник всем тяжело.
Из крана капнуло и капля была голубоватой. Таша не обратила на это внимание, так как уже опаздывала..
На остановке у автостанции «Сокол» было людно. Подошла 324-я маршрутка и дверь открылась.
— Нет, — сказала сама себе Таша.
Внутри было месиво из эльфийских тубусов, арф и веток в горшках. Где-то в глубине салона тихо страдала женщина с лицом человека, который давно примирился со смертью.
— Я женщина компактных моральных принципов, — пробормотала Таша, отступая, — но не до такой же степени.
Подошёл 315-й. Почти пустой. Кайф. Таша села у окна.
Мимо поплыл Хлебозавод, из которого запахло булками.
— Издеваются, — буркнула она. — Весь город печёт назло моей фигуре.
Педагогический университет, с вечно толпящимися студентами на остановке. Площадь Революции. Пробка у площади Победы. На своей остановке Таша вышла и посмотрела на здание МФЦ.
Проспект Победы, 6а. Стеклянный, большой. С дурацким пандусом. Место, где регламент победил здравый смысл и заставил его расписаться в получении копии.
Таша любила это место, по-своему.
У входа стоял Руслан Ибрагимович- бывший борец, а ныне наш охранник. Увидев Вашу, кивнул. Таша кивнула в ответ. Ритуал соблюдён.
— Коржикова! — прилетело сверху. Зарина Маратовна Кац стояла на лестнице, маленькая и прямая, как восклицательный знак.
— Доброе утро, Зарина Маратовна.
— Для кого доброе? Планёрка через минуту. И где Ворон?
— Не видела.
— Если он опять снимает тикток на парковке, я его уволю.
— Вы это каждый понедельник говорите.
— И каждый понедельник жалею, что не сделала этого в пятницу. Марш в переговорку.
В переговорке уже сидели: Нина Павловна Сушкова — тихая, серая, разговаривала с пустым стулом рядом; две девочки-стажёрки — испуганно таращились, несколько коллег из соседних окон.
Лёха Ворон влетел последним. Кеды, телефон, виноватая улыбка.
— Ворон, — Зарина даже не повернулась. — Опять опоздал. Причина?
— Зарина Маратовна, там на парковке орк паркует грузовик и у него не работает поворотник, я просто...
— Снимал тикток?
— Нет! Ну... частично. Но там реально смешной орк. Он пытался объяснить инспектору, что у орков поворотники не предусмотрены.
— Ворон, если я ещё раз увижу твой телефон в рабочее время, я скормлю его домовому.
— Василий Петрович не ест электронику, — робко возразил Лёха.
— Значит, скормлю тебя.
Лёха открыл было рот…помолчал и закрыл обратно. Зарина раскрыла ежедневник.
— Так. Сегодня. Окна один-пятнадцать — обычный приём, ничего сложного. Окна шестнадцать-двадцать — Ворон, у тебя перерегистрация партии гномов с НЛМК, не напутай с фамилиями, у них все через «зад» и это не оскорбление, а родовое имя.
— Я знаю, — кивнул Лёха
— Знаешь, но в прошлый раз написал «Железнозадов» через «о». Бронк чуть стол не перевернул.
— Это была опечатка!
— Опечатка стоила нам новой столешницы. Дальше. Нина Павловна, окно двадцать четыре, у вас три призрака на приём, один хочет оформить завещание посмертно.
— Он уже в коридоре ждёт, — тихо сказала Нина Павловна. — Нервничает. Говорит, при жизни в очереди насиделся, не хочет и после смерти.
— Понимаю его. Коржикова, окно двадцать шесть, у тебя... — Зарина заглянула в список и вздохнула, — Глыба.
— Опять?
— Опять. Со стихами.
— Господи.
— И ещё. В подвале трубы гудят. Синий конденсат на полу, домовой жалуется. Горводоканал обещал прислать инженера. Как появится — спустишься с ним, составишь акт.
— Почему я?
— Потому что ты единственная, кто не паникует при виде коммунальных аварий и сантехников. Вопросы? Вопросов нет. Работаем.
Нина Павловна задержала Ташу у двери.
— Танечка, — шепнула она, — призрак из подвала говорит, что трубы ночью пели.
— Что пели?
— Он не разобрал. Но говорит, фальшивили.
— Спасибо, Нина Павловна.
— Ещё он говорит, что вода в подвале стала синей и пахнет как в санатории. Но он умер в шестьдесят первом, так что его обоняние... спорное.
Окно двадцать шесть. Самое дальнее. «Сложные случаи». Коллеги называли ее окно по разному : «ад», «цирк», «окно судного дня», «Коржикова, ты святая». Сама Таша называла просто – работа. На столе все лежало ровно: бланки, печать, степлер, лягушка из фарфора, кружка «Спокойствие. Только спокойствие. И копия паспорта». В кресле для посетителей действительно уже сидел тролль Глыба.
Огромный. Серый. В оранжевом жилете грузчика.
— Здравствуйте, Глыба. Что оформляем?
— Татьяна Петровна, — монитор дрогнул от его голоса. — Авторское право. На стихи.
— Стихи?
— На бетономешалку. Это поэма, лирическая.
— Покажите. — Таша моргнула, вздохнула, но виду не подала.
Глыба протянул тетрадь. На обложке крупными буквами значилось: «Поэма о любви к бетономешалке. Посвящается всем, кто крутится».
Таша открыла.
— «Твой барабан, как сердце стройки, стучит в цементной тишине...» — она кашлянула. — Ага.
— Там дальше лучше. Про арматуру как символ внутреннего стержня. — смущенно сказал Глыба.
— Верю. Глыба, проблема в том, что по закону двенадцатого года у троллей ограниченная творческая правоспособность.
— Это дискриминация, — обиделся Глыба.
— Это правовая коллизия. Но мы попробуем её обойти.
— Как?
— Ваша поэма описывает рабочий процесс бетономешалки?
— Ну... там щебень, цемент, вращение, усталость смены и один очень сильный образ раствора как брака по любви.
— Отлично. Тогда оформим как методический материал производственного назначения с элементами художественного осмысления трудового процесса. Форма 14-Б. На методички ограничений по расам нет.
— Это... можно?
— Можно всё, если знать, какой бланк подсунуть.
За спиной Таши что-то зашуршало. Из-за архивного шкафа высунулась лохматая рука и аккуратно положила на край стола пожелтевший листок.
— Василий Петрович, — не оборачиваясь, сказала Таша. — Спасибо.
— Случайно нашёл, Татьяна Петровна, — раздался из-за шкафа сиплый голосок. — Совершенно случайно. Лежал тут с две тысячи четырнадцатого года, никто не брал.
Таша посмотрела на листок. Подзаконный акт о расширении категорий творческой деятельности для нечеловеческих рас. Именно то, что нужно.
— Василий Петрович, вы — сокровище.
— Я домовой, — проворчал голос. — Но от печеньки не откажусь. Потом оставь на подоконнике. Овсяную. Только не шоколадную, от шоколадной у меня изжога.
Глыба наблюдал за этим с открытым ртом.
— Это... нормально? — спросил он.
— Для окна двадцать шесть — абсолютно, — кивнула Таша. — Подпись ставьте здесь, здесь и здесь.
Глыба взял ручку двумя пальцами и вдруг замер.
— Татьяна Петровна.
— Да?
— Вы необыкновенная женщина.
— Не начинайте, — предупредила строго Таша.
— Надёжная. Как кран. Башенный. В смысле... значительная.
Таша подняла глаза от клавиатуры.
— Глыба, я сейчас запишу вас в категорию социально опасных романтиков.
— Простите.
— Пишите заявление.
В обед Таша забилась в подсобку с контейнером пасты. Единственное место, где можно спокойно поесть. Если повезёт.
Не повезло.
Дверь приоткрылась. В щель просунулся телефон, а за ним — физиономия Лёхи.
— Таша, ты так аппетитно ешь! — весело сказал Леха. — Мне подписчики за такой контент доплатят.
— Лёха, я тебя уволю.
— Ты не можешь, ты мне не начальник.
— Я скажу Зарине, что ты вчера напечатал «Эльриэль» через «е».
Лёха побледнел.
— Ты не посмеешь.
— Посмею. Она тебя за «Железнозадова» через «о» чуть не убила. А тут эльфийское имя. Это уже международный скандал.
— Межрасовый.
— Ещё хуже. Закрой дверь с той стороны.
Лёха исчез. Таша вернулась к пасте.
Через минуту в подсобку заглянула Нина Павловна с двумя кружками чая.
— Танечка, я подумала, тебе пригодится. — тихо сказала Нина Павловна.
— Нина Павловна, вы — ангел.
— Ангелов у нас в штате нет. Пока. Хотя Зарина Маратовна подавала заявку. Нина Павловна села рядом и понизила голос.
— Танечка, я серьёзно. Призрак из подвала в панике. Говорит, ночью вода поднялась на два сантиметра и светилась.
— Светилась?
— Голубым. Он испугался, а он уже шестьдесят лет как мёртвый, его не так просто напугать.
— Может, показалось?
— Может. Но Василий Петрович тоже жалуется. Говорит, у него волосы электризуются от того, что в трубах. И ещё...
— Что?
— Домовой говорит, что трубы не просто гудят. Они поют. Тихо, невнятно, но поют.
— Трубы. Поют
— Я передаю, что мне сказали. Верить или нет — дело твоё.
Таша допила чай и посмотрела на часы. Два часа до конца смены. Инженер из Горводоканала так и не появился.
— Ладно. Спасибо, Нина Павловна. Разберёмся.
В пять часов инженер наконец приехал. Селектор на столе Таши щёлкнул.
— Коржикова! — голос Зарины. — Горводоканал прислал человека. Он уже в подвале и уже недоволен. Спрашивает, почему у нас трубы поют. Бросай всё и вниз.
— Иду.
Лестница пахла сыростью и краской, хотя красили три года назад. На пятой ступеньке Таша услышала гул. Низкий, тянущийся, неприятный. Как будто кто-то далеко внизу дул в горлышко гигантской бутылки.
В коридоре подвала блестели на полу голубоватые капли. Таша остановилась. Конденсат был синим.
Из-за двери технического помещения доносились голоса.
— Я вам ещё раз говорю, — звенела Зарина, — если пострадают папки за девятнадцатый год, я выставлю претензию вашему водоканалу до седьмого колена!
— Выставляйте, — ответил мужской голос. Спокойный, низкий. — Только сначала дайте посмотреть, что у вас тут. Я пока вижу трубы семидесятого года, два незаконных отвода и магический фон, от которого у меня ключ в руке искрит.
Таша вошла.
У труб стоял высокий мужчина в куртке «Горводоканала». Рукава закатаны. В одной руке ключ, в другой — моток синей изоленты и пучок пакли. Лицо серьёзное, живое, с морщинами усталости у глаз. Не красавец. Но из тех, на кого хочется посмотреть второй раз.
Он обернулся и окинул Ташу взглядом — быстро, без оценки, просто отметил.
И это почему-то сразу понравилось.
— Татьяна Петровна Коржикова, — представилась она. — Ведущий специалист. Материально ответственное лицо за архив и всё, что в нём не должно петь.
— Семён Семёнович Трубников. Инженер. И у меня для вас плохие новости, Татьяна Петровна.
— Насколько плохие?
Он посмотрел на трубу. С неё медленно стекала синяя капля.
— Это не конденсат. И не просто утечка.
Труба тихо, отчётливо запела на ноте «ля».
Семён вздохнул.
— Покажите вход в архив. Быстро. Пока ваши трубы не решили помолодеть окончательно.
Из МФЦ Таша вышла в семь вечера. Голова гудела.
В подвале всё оказалось хуже, чем думали — Семён полчаса ползал между трубами, хмурился, качал головой и говорил непонятное про «магический осмос» и «аномальное давление в нижнем горизонте». Составили акт. Семён пообещал вернуться завтра с бригадой. Зарина пообещала ему ад, если хоть одна папка пострадает.
Обычный понедельник.
Ноги сами понесли Ташу к гномьей пекарне на углу. Маленькая, тёплая, с низким потолком и запахом, от которого хотелось плакать от счастья.
За прилавком стоял Дори. Гном-пекарь. Борода в муке, фартук в шоколаде, глаза хитрые.
—Татьяна Петровна! Как обычно, три эклера?
— Четыре. День был длинный.
— Четыре — это уже терапия.
— Дори, ты пекарь или психолог?
— В Липецке это одно и то же, — он ловко упаковал эклеры в пакет. — Слышала новость? У Бронка Железнозада лоза Эльриэль опять в окно залезла. Он пришёл ко мне за топором.
— За топором?
— Для лозы. Хотя по его лицу было видно, что и для эльфийки бы сгодился. Я ему продал булочку вместо топора. Сказал, пусть сначала поест и подумает.
— Помогло?
— Нет. Но булочку съел. Значит, день уже не зря.
Таша рассмеялась и пошла домой.
Квартира встретила её тишиной и Файлом на диване. Кот лежал на спине, раскинув лапы, как морская звезда.
— Подвинься.
Файл приоткрыл один глаз. Не подвинулся.
— Ладно, — Таша села рядом, вскрыла пакет и включила сериал.
Эклер первый — снятие стресса. Эклер второй — восстановление справедливости. Эклер третий — награда за выживание в понедельнике. Эклер четвёртый...Четвёртый она не доела. День был действительно тяжёлый, поэтому Таша просто уснула.
Файл осторожно подобрался к тарелке, понюхал эклер, фыркнул и отвернулся. Потом повернулся обратно. Лизнул крем. Отвернулся снова. С достоинством.
На кухне капал кран. Тихо, ритмично. Капля за каплей.
Капли были голубыми.
Они падали в раковину и слабо, почти незаметно, светились.
Файл поднял голову. Посмотрел в сторону кухни. Потом на спящую Ташу. Потом снова на кухню.
Отвернулся.
Свернулся клубком.
Уснул.
А кран продолжал капать.
Глава 2. Заявление по форме 7-М, подпункт Ж — жалоба
Глава 2. Заявление по форме 7-М, подпункт Ж — жалоба
Вторник начался как логичное продолжение понедельника — с легким оттенком головной боли и стойким желанием уйти в отпуск. Желательно на необитаемый остров, где нет эльфов, гномов, поющих труб и системы электронной очереди.
Таша сидела в окне номер двадцать шесть, методично раскладывая бланки. Фарфоровая лягушка смотрела на неё с немым сочувствием. В зале ожидания было относительно тихо: Руслан Ибрагимович стоял у входа, скрестив руки на груди, и одного этого вида хватало, чтобы даже самые скандальные посетители переходили на уважительный полушепот.
Ровно в восемь пятнадцать к стойке подошла Эльриэль дочь Ветра.
Эльфийке было триста сорок лет, но выглядела она так, будто только что сошла с обложки журнала по эко-дизайну. Высокая, невыносимо стройная, в платье из струящейся ткани цвета утреннего тумана. От неё пахло росой, луговыми травами и абсолютным, непоколебимым превосходством. В Эльфийской слободе на Соколе она считалась кем-то вроде председателя негласного ТСЖ, хотя сама предпочитала титул Хранительницы Гармонии.
У Таши на этот счет было свое мнение. Она считала Эльриэль главным спонсором потребления валерьянки в МФЦ.
— Доброе утро, Эльриэль, — вежливо сказала Таша. — Что у нас сегодня? Снова выбросы НЛМК нарушают прозрачность вашей ауры?
Эльфийка грациозно опустилась в кресло для посетителей. Кресло даже не скрипнуло. Когда в него садилась Таша, оно обычно издавало звук, полный смирения перед неизбежным.
— НЛМК — это глобальная трагедия, Коржикова, — мелодично, но с металлом в голосе произнесла Эльриэль. — Но сегодня я пришла по поводу локальной катастрофы. Я хочу подать жалобу. По форме 7-М. Подпункт Ж.
Таша внутренне подобралась. Подпункт Ж означал Нарушение условий межрасового соседства, повлекшее материальный или моральный ущерб. Серьезная бумага.
— Кто ответчик? — Таша придвинула к себе клавиатуру.
— Это невыносимое, неотесанное, бородатое недоразумение, которое по какой-то злой насмешке судьбы администрация города поселила на моем этаже. Бронк Железнозад.
Таша вздохнула. Конфликт между утонченной эльфийкой и суровым гномом-металлургом, которым «повезло» стать соседями по лестничной клетке в рамках программы расселения, был легендой всего Сокола.
— Что Бронк сделал на этот раз? — спросила Таша, открывая форму.
— Он устроил кузню! В подвале нашего дома! — глаза Эльриэль сверкнули праведным гневом. — Я закрывала глаза на то, что он варит свой тошнотворный эль, от которого в подъезде пахнет жженым солодом и старыми сапогами. Я терпела, когда он пел застольные гномьи песни. Но кузня? Мой пол вибрирует. Мои хрустальные вазы семнадцатого века, пережившие две эпохи и одно вторжение гоблинов, трескаются от резонанса!
Эльриэль изящно взмахнула рукой.
— Этот город деградирует, Коржикова. Культура в упадке. И этот Бронк нарочно стучит своим молотом именно тогда, когда я медитирую и пытаюсь соединиться с потоками Вселенной!
Таша перестала печатать и посмотрела на эльфийку поверх очков.
— Эльриэль. Вы медитируете с трех до пяти утра. Бронк, насколько мне известно из его графика смен, начинает стучать в шесть. Это разные временные слоты.
— Моя аура очень чувствительна! — возмутилась эльфийка. — Она настраивается часами! Он сбивает мне послевкусие от медитации! Коржикова, ты вообще на чьей стороне? Ты должна понимать меня как женщина, стремящаяся к гармонии.
Таша мысленно оценила свою гармонию. С утра она состояла из двух бутербродов с докторской колбасой и понимания, что до обеда еще четыре часа.
— Я на стороне регламента, Эльриэль, — подумав, спокойно ответила Таша. — У регламента нет расы, пола и ауры. Вы хотите зафиксировать материальный ущерб вазам?
Эльфийка открыла рот, чтобы ответить, но не успела.
Входная дверь МФЦ распахнулась с такой силой, что Руслан Ибрагимович угрожающе шагнул вперед. В зал ожидания ввалился Бронк Железнозад.
Метр двадцать роста, ширина в плечах примерно такая же. Борода заплетена в три тугие косы, на концах которых болтались тяжелые стальные кольца. Бронк был красен лицом, тяжело дышал и выглядел так, будто готов прямо сейчас пойти на штурм вражеской крепости.
— Апчхи! — громыхнул гном на весь зал. Стекла в окнах жалобно звякнули.
Бронк вытер нос огромным клетчатым платком, заметил у окна номер двадцать шесть знакомую фигуру в струящемся платье и рванул туда, как бронепоезд.
— Ага! Вот ты где, ушастая катастрофа! — взревел он, останавливаясь рядом с креслом Эльриэль. — Татьяна Петровна! Я пишу жалобу! Срочную!
Эльриэль брезгливо поморщилась и отодвинулась, прижав к лицу надушенный батистовый платочек.
— Бронк, от тебя несет серой. И ты нарушаешь мое личное пространство.
— Я тебе сейчас твое пространство в узел завяжу! — Бронк ударил кулаком по столу Таши. Лягушка подпрыгнула. — Татьяна Петровна, вы посмотрите на меня! Посмотрите на мои глаза!
Таша посмотрела. Глаза гнома были красными, слезились и выглядели откровенно несчастными.
— Что случилось, Бронк? — спросила она.
— Аллергия! — трагически выкрикнул гном. — У меня! У потомка рода Железнозадов, воинов Подгорного Трона, мастеров горного хрусталя и адамантия — аллергия на цветочки!
Он ткнул коротким толстым пальцем в сторону эльфийки.
— Эта любительница флоры заплела весь мой балкон своей проклятой эльфийской лозой! И мало того, что она лезет мне в вытяжку, так она сегодня ночью зацвела!
Эльриэль гордо вскинула подбородок.
— Это Серебристая Лоза Пробуждения. Она цветет раз в десять лет. Это величайшая редкость. Ты должен быть благодарен, что можешь созерцать такое чудо природы.
— Я им дышу, а не созерцаю! — Бронк снова оглушительно чихнул. — Я из-за твоей лозы сегодня утром чихнул так, что расплавил щипцы в горне! Она лезет мне в окна! Она пахнет как парфюмерная фабрика, которая взорвалась! Я требую муниципальной вырубки!
— Только тронь мою лозу своим немытым топором, подземный крот! — эльфийка вскочила с кресла. Её спокойствие испарилось.
— А то что? Натравишь на меня бабочек? — Бронк упер руки в бока.
Они стояли друг напротив друга — высоченная изящная эльфийка и квадратный разъяренный гном. Искры летали такие, что казалось, сейчас загорятся бланки на столе.
Таша сидела ровно. Внутри неё боролись два чувства: профессиональная усталость и чисто человеческое веселье. Она давно подозревала, что эта вражда — единственное, что вносит краски в их долгую жизнь. Им просто нравилось ругаться.
Где-то сбоку мелькнула тень. Таша скосила глаза и увидела Лёху Ворона. Специалист по нелюдям наполовину высунулся из-за своей стойки и увлеченно снимал перепалку на телефон.
— Ворон, убери камеру, — одними губами артикулировала Таша.
Лёха помотал головой и показал большой палец. Контент был огненный.
Руслан Ибрагимович тем временем неслышно подошел сзади и навис над спорщиками, как скала. Он ничего не делал. Он просто присутствовал. Но плотность воздуха вокруг него заметно возросла.
— Я залью твою кузню бетоном! — шипела Эльриэль.
— Я скормлю твою лозу своему ездовому барану! — рычал Бронк.
— Что за цирк?!
Голос Зарины Маратовны ударил по залу ожидания хлестче любого заклинания тишины.
Начальница МФЦ стояла в проходе. Руки на бедрах, спина прямая, взгляд такой, что даже Руслан Ибрагимович инстинктивно втянул живот.
Эльриэль и Бронк замерли.
— Вы находитесь в государственном учреждении, — ледяным тоном произнесла Зарина. — Здесь люди и нелюди оформляют документы. Если у вас избыток энергии, я могу выдать вам метлы, и вы пойдете чистить парковку.
Эльфийка поправила складки платья и приняла независимый вид. Бронк кашлянул в кулак и спрятал платок.
— Коржикова, — Зарина перевела взгляд на Ташу. — Оформить обе жалобы. Пустить по инстанциям. Срок рассмотрения — тридцать дней. Пусть ждут. А вы двое, — она посмотрела на спорщиков, — если я еще раз услышу крики в моем зале, я лично аннулирую ваши виды на жительство.
Зарина развернулась и ушла к себе в кабинет.
Бронк и Эльриэль молча проводили её взглядом.
— Суровая женщина, — с уважением пробормотал гном. — Из неё бы вышел отличный бригадир.
— Единственное, в чем я с тобой согласна, — тихо ответила эльфийка.
Таша распечатала два бланка.
— Подписи здесь и здесь. Экспертиза придет в течение двух недель. До этого момента лозу не рубить, кузню ночью не разжигать. Вопросы есть?
Они молча расписались. Бронк, уходя, шмыгнул носом. Эльриэль, уходя, гордо вскинула голову, но почему-то пошла к тому же выходу и в том же темпе, что и гном. Таша видела в окно, как они вместе пошли к автобусной остановке, продолжая о чем-то яростно спорить.
День покатился по привычным рельсам.
В одиннадцать пришла старушка-оборотень оформлять справку о смене формы. Документ назывался «Уведомление о периодической трансформации физического облика» и занимал четыре страницы мелким шрифтом. Старушка жаловалась, что в полнолуние у неё отрастает хвост и соседи вызывают отлов бродячих животных.
— Милая, ты не представляешь, каково это, — жаловалась она, пока Таша заполняла графы. — Просыпаешься на газоне в чужом дворе, голая, хвост ещё не убрался, а тут дворник с метлой и крик «опять эта бешеная!»
— Вам нужно зарегистрировать график трансформаций, — терпеливо объяснила Таша. — Тогда участковый будет предупреждён, и отлов вызывать не станут.
— А если я сама не знаю свой график? Иногда хвост вылезает не в полнолуние, а просто когда я нервничаю. Вот вчера в очереди за хлебом разволновалась — и здравствуйте, пушистый сюрприз.
— Тогда оформим расширенное уведомление. С пометкой «возможны внеплановые трансформации».
— Это дороже?
— Это бесплатно. Но бланк длиннее.
Старушка вздохнула, достала из сумки очки в толстой оправе и приготовилась заполнять шесть страниц вместо четырёх.
В двенадцать забежал курьер-полурослик, перепутавший этажи. Искал нотариуса, а попал в окно двадцать шесть. Таша перенаправила его, попутно объяснив, что нотариус на третьем этаже, а не на втором, и что лифт сегодня работает только для кентавров, потому что обычный сломался, а грузовой занят.
— А пешком? — спросил полурослик.
— Пешком — всегда пожалуйста. Лестница бесплатная и круглосуточная.
Полурослик убежал. Таша допила остывший кофе из автомата. Кофе, кстати, опять был подозрительно вкусным. Второй день подряд. Либо автомат починили, либо в водопроводе действительно что-то изменилось.
После обеда к столу подошла Нина Павловна. У неё был вид человека, который знает тайну, но не уверен, стоит ли ею делиться.
— Танечка, — Нина Павловна присела на краешек кресла посетителя. — Семихватов снова беспокоится.
Семихватов был тем самым призраком из подвала.
— Трубы всё еще поют? — спросила Таша, делая пометку в журнале. Вчерашний инженер из Горводоканала, Семён Семёнович, так и не выходил у неё из головы. Было в нем что-то основательное. Он сказал, что трубы начали молодеть, и обещал вернуться с бригадой.
— Нет, трубы замолкли, — Нина Павловна поежилась. — Но теперь он слышит гул. Глубоко под землей. Как будто работает огромный мотор. Или как будто кто-то очень большой... дышит.
Таша покрутила в руках ручку.
— Нина Павловна, под нами ветка метро. И новый коллектор НЛМК. Там постоянно что-то гудит.
— Семихватов жил здесь, когда метро еще в помине не было, Танечка. Он знает, как звучит земля. Он говорит, этот гул... живой. И Василий Петрович сегодня весь день сидит на верхнем шкафу в архиве и отказывается спускаться. Говорит, пол слишком теплый.
Таша нахмурилась. Синий конденсат, теплый пол, живой гул. Картинка складывалась странная и тревожная.
— Я передам это инженеру, когда он придет, — пообещала Таша. — Не волнуйтесь.
Смена закончилась ровно в шесть.
Лёха заглянул к ней перед уходом.
— Таш, видео с Бронком и Эльриэль набрало восемь тысяч просмотров.
— Лёха.
— Я знаю, знаю. Но там в комментариях пишут, что они идеальная пара.
— Если ты покажешь это Бронку, он тебя в кувалду закатает.
— А если Эльриэль?
— Она тебя в лозу вплетёт. Живьём.
Лёха задумался и ушёл. Но телефон не убрал. Таша закрыла окно номер двадцать шесть, попрощалась с Русланом и вышла в прохладный липецкий вечер.
Дома было тихо. Файл встретил её у порога стандартным набором претензий: миска пуста, лоток убран недостаточно идеально, хозяйка пахнет чужими котами.
— Я пахну бумагой и нервотрепкой, — ответила Таша, снимая туфли. Ноги гудели.
После легкого ужина (салат, потому что после вчерашних четырех эклеров совесть все-таки проснулась) Таша пошла в ванную.
Включила воду. Выдавила пасту на щетку.
Посмотрела в зеркало.
Ванная комната была маленькой, светлой и безжалостной. Здесь нельзя было спрятаться за широким рабочим столом или профессиональным авторитетом. Здесь ты оставался один на один с собой.
Таша вздохнула и посмотрела на напольные весы, стоящие в углу. Весы ответили ей холодным блеском электронного табло.
Внутренний монолог начался привычно, как заезженная пластинка.
Тридцать четыре года. Не замужем. Кота зовут в честь канцелярской принадлежности.
И вес
Шестьдесят восемь килограммов. Или семьдесят. Весы в её ванной были отдельной магической аномалией Липецка. Они врали с таким упорством, что Таша однажды провела научный эксперимент. Она встала на весы сама. Потом встала на весы, держа на руках Файла. Разница составила пять килограммов.
Файл весил три.
Куда делись еще два килограмма? Этот вопрос мучил Ташу уже месяц. То ли кот умел утяжелять себя силой презрения, то ли физика окончательно капитулировала перед липецким магическим фоном. Загадка мироздания.
Таша сплюнула пену и прополоскала рот.
Вода показалась ей странной.
Она сделала еще один глоток из-под крана и замерла, прислушиваясь к ощущениям.
Липецкая вода всегда отдавала хлоркой и железом. Это был вкус её детства, вкус стабильности. Но сейчас хлорки не было.
Вода была... сладковатой. Свежей. С легким привкусом чего-то неуловимо знакомого, словно в стакан бросили каплю березового сока или цветочного меда.
Таша выключила кран. Посмотрела на гусак смесителя.
