Czytaj książkę: «GORD - ПОРОГ»
Глава 1
ПРОЛОГ: HELLO MARCUS
Запись «Порога»: 10 сентября 2008 года. CERN. 2%
Маркус Талл ходил от стола к двери и обратно. Выдвинутый ящик мешал; Маркус всякий раз задевал его бедром, но задвинуть так и не удосужился. До запуска оставалось меньше часа.
— Сначала пучок. Потом столкновения. Если кольцо выдержит, дойдём и до бозона Хиггса.
Дверь открылась. На пороге показался Фабр в лабораторном халате.
— Чёрт возьми, Анри! Почему так долго?!
— Прости, Маркус. У нас гости.
Фабр вошёл и посторонился, пропуская двоих. Один нёс жёсткий чемодан, второй задержался у косяка. В кабинете накурили так, что из коридора пришлось прищуриться, чтобы разглядеть стол. Маркус остановился напротив гостей. За две бессонные ночи глаза у него покраснели, а на щеке отпечатался залом — должно быть, всё-таки задремал над расчётами. Лист с ними он отодвинул, освобождая место для чемодана.
— Познакомься с нашим спонсором из «Заслона», — начал Фабр. — Семён Игоревич. А это мой протеже.
— Я К… Ки… — стажёр потянулся поправить пропуск и выронил его. Нагнулся слишком быстро, стукнулся плечом о косяк. — Кир…
— Неважно! — оборвал Маркус. — Вы привезли?
— Привезли, — отозвался Семён Игоревич.
Семён не сел. Подтянул чемодан к ноге, проверил обе застёжки и только после этого посмотрел на Маркуса.
— Результаты останутся вашей научной работой, Маркус. Но если материал действует, все разработки принадлежат «Заслону».
— Хватит тянуть, покажите, — буркнул Маркус. Знал он цену всем этим пресс-релизам: уже не в первый раз к нему заявлялись люди, пытавшиеся украсть его изобретение.
Семён положил чемодан на стол.
Семён достал из чемодана тонкую папку. Она едва коснулась края столешницы, но Семён сразу убрал её; Маркус успел заметить фотографию: ребёнок за стеклом, больничный халат, чёрная маркировка в углу снимка — B(III) Rh−.
Семён накрыл папку ладонью.
— К нашему делу это не имеет отношения, — сказал Семён.
Маркус посмотрел на него дольше, чем требовала вежливость:
— В науке редко бывают вещи, которые не имеют отношения.
— Материал найден нами…
Стальные застёжки щёлкнули.
— По составу близок к кремнию, — продолжил Семён. — Обнаружили при раскопках в районе падения Тунгусского тела. Информация засекречена. Происхождение не соответствует нашей Солнечной системе; фазовый след допускает внегалактический источник, но подтверждения нет. Каким-то образом этот материал захватывает свет и перерабатывает его в информацию.
Профессор Фабр опустился на стул, снял очки, протёр лицо.
— Кирилл, помоги Маркусу с подготовкой. Жду отчёт об испытаниях. Запись всех протоколов, сдать в архив.
Фабр пожал руку Семёна, поблагодарил за доставку и увёл его обсуждать формальности, оставив Маркуса со стажёром и открытым чемоданом.
Маркус склонился над материалом. Пальцы зависли в нескольких миллиметрах от поверхности и мелко дрожали, хотя голос оставался ровным.
Тяжёлая дверь захлопнулась, лязгнув замком. Удар отозвался в кабинете плотным эхом, и напряжение схлынуло.
— Профессор. Профессор! — раздался голос стажёра. — А если подключить такой процессор к «Порогу»? Мы ведь ради этого здесь?
— К «Порогу»? Пока это ИИ в замкнутой комнате, делающий прогнозы: климат, океан, землетрясения — и шестьдесят процентов точности. Для науки мало, для спонсоров достаточно, чтобы нервничать. Ему не хватает мощности.
— А с фотонным процессором?
— Вот и выясним, раз уж всё готово. За работу.
Подключение заняло несколько часов. К концу Маркус уже не говорил — только шипел сквозь зубы и ругался так, что Кирилл старался не записывать это в лабораторный журнал.
— Что дальше, профессор?
— Сегодня пучок только пройдёт кольцо. До столкновений и бозона ещё далеко. Но контрольные детекторы всё равно дадут оптический отклик, и мы снимем его до обработки. Если материал действительно превращает свет в вычисление, «Порог» впервые получит поток, которого не касались наши фильтры. Тогда и узнаем, чего ему не хватало: мощности или человеческой слепоты.
Маркус кивнул на рубильник.
— Меньше болтовни. Сделаю тебе честь. Давай.
— С-спасибо, профессор!
Кирилл подскочил к рубильнику и ухватился за рукоятку трясущимися руками.
— Стоять, салага, — рявкнул Маркус. — Мозги хоть иногда включай! Очки надень.
Маркус бросил стажёру защитные очки с тёмными линзами. Он мог неделями не бриться, забывать еду на подоконнике и спать в кресле, однако чужую беспечность возле незнакомого оборудования воспринимал как личное оскорбление.
— Свет пойдёт в процессор. Неизвестно, какой силы. Хочешь ослепнуть?
— П-простите…
Кирилл надел очки и положил ладонь на рубильник. Пальцы покалывало; он убрал руку, растёр их о халат и взялся снова.
— Жми, чего стоишь?
— Д-да.
Рубильник упал.
Загудели насосы охлаждения. Через несколько секунд включились трансформаторы, и Маркус наклонил голову, прислушиваясь к нарастающему гулу.
Полчаса Кирилл сверял показания с таблицей. Маркус стоял у установки, изредка поглядывал на зелёные индикаторы и снова прислушивался. Кирилл уже дважды хотел спросить, всё ли в порядке, но профессор всякий раз поднимал ладонь, не давая заговорить.
— Профессор, долго ещё?
Маркус обернулся. Стажёр стоял, втянув голову в плечи, и смотрел поверх очков на рубильник.
— Столько, сколько потребуется. Боишься — так и скажи. Мне нужен человек, который заметит сбой, а не будет стесняться о нём доложить. Но и верить страху целиком нельзя, иначе будешь падать на пол при каждом скачке напряжения. Поэтому смотри на цифры. Не на меня, не на лампы, не на то, как красиво всё заработает. Показания поползут — называй вслух. Увидишь свет до сигнала детекторов — падай и закрывай глаза. Если я скажу продолжать, а цифры скажут бежать, сначала повтори цифры. Геройствовать будешь после отчёта. Если останется перед кем.
Маркус откинулся в кресле.
— А ещё бывает, что…
Резкая вспышка залила комнату, и Кирилл сложился пополам, закрывая голову руками раньше, чем успел понять, от чего именно защищается. Теперь за него решал инстинкт.
Процессор впитывал свет, пока компьютер дребезжал, нагревался и пытался отвести избыток энергии. «Порог» уже считал.
Hoc! Pau. Hav Hoc → De Vid Hoc. Mal…
Кирилл подбежал к монитору.
— Профессор, это латынь?
Порог начал свой расчёт.
— Ещё не знаю. Придётся разбираться. Система построена на чистой математике. Теперь оставь меня. Мне нужно проверить данные.
— Тогда я могу сказать, что материал работает?
— Всё по инструкции. Иди.
Кирилл собрал записи, прижал их к груди и вышел.
Маркус дождался, пока шаги в коридоре стихнут, и повернул ключ в замке.
— Прогноз… Прогноз… — бормотал он.
Он придвинул кресло к монитору. На кофе легла плёнка; Маркус отставил чашку и потянулся за листом, упавшим со стола. Выпрямившись, встретился взглядом с девочкой на фотографии. Пять лет, косички. Под снимком — «Звёздочка». Он задержал лист в руке, потом положил перед собой.
«Смогу ли я сделать для тебя то же, что мой отец сделал для меня?»
На графике появилась знакомая кривая. Маркус изменил одну переменную. Линия раздвоилась, но обе ветви закончились в той же точке, что и раньше.
— Не может быть.
«Порог» инициировал повторный анализ.
RECALCULATION STARTED
VARIABLE DEPTH EXPANDED
PREDICTIVE BRANCHES: 12 441
STABLE OUTCOME CLUSTER: 1
Маркус подался к экрану и ввёл команду повторить расчёт.
На экране разрасталась сеть ветвей. Маркус не успевал прочесть подписи: «Порог» уже отбрасывал эти варианты и выводил следующие. Двенадцать тысяч четыреста сорок одна ветвь. Внезапно все они сошлись в одну. Containment — провал. Isolation — провал. Любое вмешательство — провал. Вторичный анализ подтвердил: отклонение ниже прошлых результатов. Вероятность уничтожения — девяносто восемь процентов. Цифры совпали. Снова.
Маркус знал разницу между ошибкой и аномалией. Ошибки случаются: меняют знак, расползаются при повторе, исчезают после калибровки. Эта точка держалась спокойнее любой истины, которую ему доводилось защищать, и после каждой новой переменной возвращалась на прежнее место. Так не ошибаются. Так настаивают.
Профессор дёрнул рубильник. «Порог» был отключён от сети, но информацию продолжал получать.
— Чёрт, что это?
Настойчивый световой сигнал шёл откуда-то с юга. Процессор мерцал ярким белым свечением. Маркус услышал звуки: «Бум. Бум». Создавалось впечатление, что с ним пытаются связаться сразу с двух точек.
Hoc! Pau. Hav Hoc → De Vid Hoc. Mal.
«Порог» фиксировал сигнал и сохранял первый лог: датирован восемью годами ранее. Второй: 10 сентября 2008 года.
— Как ты можешь писать лог восьмилетней давности, глупая ты машина? Тебя тогда не существовало, — рявкнул Маркус.
Он сел, провёл рукой по лицу. Сейчас бы свежий кофе. И рюмку коньяка. Вывод был такой, что одной рюмкой не обойдёшься: если ничего не изменить — конец. Он видел логи. Оставалась слабая надежда, что система не учитывала «обстоятельство людей». Непредсказуемость, ошибки, их выбор.
Маркус усилием воли выпрямил спину.
— Нам нужны новые переменные, — сказал он тихо. — Нам нужны люди.
Он откинулся в кресле, закрыл глаза, прижал пальцы к переносице. Веки жгло. Маркус списал это на бессонную ночь и не поверил собственному объяснению.
По экрану прошла информационная рябь. В логе появилась строка, которой раньше не было.
HELLO MARCUS.
Пальцы вспотели. По спине прошёл озноб, в висках болезненно пульсировали артерии.
— Успокойся, — шепнул Маркус сам себе. — Что ты такое?
G.O.R.D.
G.O.R.D.
G.O.R.D.
GLOBAL ORGANIC RECONSTRUCTION DIRECTIVE…
ФОНЕТИЧЕСКИЙ ИДЕНТИФИКАТОР: ГОРД.
Экран мигнул, строка исчезла, и на её месте остался прежний результат расчётов.
Маркус ждал, не появится ли строка снова. Он слышал, как тикают часы над дверью, и не мог вспомнить, слышал ли их минуту назад. Позвать Фабра? Тот первым делом спросит, сколько Маркус спал. Придётся ответить. Маркус ещё немного посидел, глядя на экран, и решил пока никого не звать.
Он потёр глаза и открыл журнал команд. Проверять пришлось с начала: последние несколько записей слились, хотя каждую из них он вводил сам.
— Ерунда. Надо больше отдыхать.
Он закрыл расчёты и загрузил файл заново. Исчезнувшей строки не было. Зато на месте часов в углу экрана появилась надпись.
ARK-01
Маркус нажал «Сохранить» и отправил файл в папку для мусора. Затем снова запросил прогноз. Одна из точек больше не отвечала.
От экрана болели глаза. Маркус подошёл к окну и посмотрел на восток, где над крышами ещё виднелись звёзды. В детстве отец водил его в планетарий — маленький город на юге Франции, старый проектор, который то и дело гас. Пока служитель возился с ним, отец шептал: «Смотри, Марк. Там, наверху, кто-то есть. Мы не одни». Отец умер пять лет назад, доказательств так и не дождался.
Маркус посмотрел на фотографию. Девочка с косичками улыбалась ему со стены. Увидит ли она когда-нибудь то, что видел он?
— Если ты есть, — прошептал он в темноту за окном, — ты не должен был появляться так рано.
Экран моргнул едва заметно. Маркус успел увидеть только изменение фона; уголок рта дёрнулся и сразу опустился.
В ту же секунду, за тысячи километров от ЦЕРНа, я проснулся.
АКТ I. МАНИФЕСТ ПО ДАВНО ЗАБЫТОМУ СЕБЕ
ГЛАВА 1. ОБРЫВКИ ЧУЖОЙ ПАМЯТИ
— Я долго думал, с чего начать свой рассказ. Наверное, с Таиланда. Да. Давайте с Таиланда…
22 декабря 2012 года. Диалог в кафе.
Солнце обжигало влажные плечи. Бриз от волн понемногу остужал кожу, но ненадолго. Я сидел на носу лодки и ковырялся со снастями. Лазурные воды не спеша раскачивали лодку.
Это был первый отпуск за пять лет.
Лодка качнулась от прицепившегося веса.
— У-у-ух, давайте быстрее, собирайтесь. Тут вдоль рифа рыбы плавают, килограмма три-четыре.
Запыхавшийся Захар держался рукой за край лодки, медленно перебирая ногами в воде. Видать, глубоко опустился, метров на десять. Дыхание было обрывистым после трёх минут погружения.
— Как тебе водичка, кучерявый?
— Заткнись, кретин. Кхе-хе. Давай натягивай уже ласты.
Я зарядил подводное ружьё, натянул маску и шагнул с кормы в воду.
— Тём, а брат с нами не пойдёт?
— Лысый, ты с нами? — крикнул я в сторону лодки.
— Нееет, спасибо, вода холодная. Такое не по мне, — раздался голос с лодки. — Я лучше удочкой порыбачу.
— Как видишь, этого увальня не уговорить.
— Ладно, давай выдвигаться. — Захар опустил лицо под воду. — Тьфу. Вон туда, пятнадцать метров левее. Глубина метров восемь-десять. Нужно быть аккуратнее: там рифовое течение, оно немного утягивает в сторону, и там холодный поток.
— Будет тебе, холодный. Просто так, что ль, костюмы покупали? Давай за мной.
Сверху залив Пханг-Нга казался открыткой, но под водой склон уходил вниз круче, кораллы редели, а за последним выступом дно пропадало совсем.
Затаившись на отвесной скале, мы ждали свою первую добычу. Я постукивал по камню подводным ружьём, и глухой звук разносился под водой. Иногда на такой стук подходила рыба. Я приглядывался к выступу под нами.
Проверил, где Захар, и поднял голову. Сквозь воду виднелась лодка; её тень покачивалась над нами. До поверхности было недалеко.
Между нами прошла полоса холодной воды. Я прижал локти к бокам, а Захар передёрнул плечами и показал большой палец. Я ответил тем же. Рукоять скользила в ладони; пришлось перехватить ружьё, прежде чем снова навести его на выступ.
Из-за скалы вышли молодые груперы. Пятнистые бока почти сливались с камнем, и я различал рыб по тому, как они поворачивались к нам.
Мы медленно навели ружья, стараясь не задеть друг друга.
Ещё секунда.
Два выстрела.
Одно попадание.
Захар вскинул свободную руку. Рыба билась на его гарпуне; он повернул её ко мне, чтобы я наверняка увидел.
«Наверх», — показал я пальцем.
Подъём занял всего десять секунд.
— А-а-а-а, лысый! Лысый, посмотри, какой жирный! — Захар не унимался.
— Это ты жирный. А ещё кучерявый, — брат смеялся, протягивая руку.
Захар не был жирным, а у брата была густая шевелюра. Эти шутки были известны только им двоим. Ещё со школы они окликали друг друга так в людных местах. На «лысого» оборачивались лысые, на «жирного» — полные, а нужный человек стоял рядом и смеялся.
— Моя первая, слабаки! — воскликнул Захар.
— Ещё полчаса — и собираемся, — сказал Марк, забирая добычу. — Вечереет.
— Ну что, Захар, ещё? — продолжил я.
— Конечно!
Солнце касалось горизонта. Во второй раз вода давила на маску сильнее, течение сносило левее, а собственный пульс отдавался в ушах тяжёлыми толчками.
Опустившись на тот же выступ, мы замерли. Рыбы неспешно плавали друг за другом. В нашу сторону направлялся очередной претендент для сковородки.
Прицелился.
Крючок затвора.
Готов.
Так я думал.
В темноте, там, на глубине, проскочил тёмный силуэт. Мозг среагировал. Рука тоже.
Рыбы разбежались врассыпную.
Выстрел.
Стрела проскочила мимо.
Я не должен был промахнуться. На этой глубине находился другой хищник.
Захар дёрнул меня за плечо. Я видел его глаза, вылезающие из орбит сквозь маску. Он чувствовал то же самое, что и я.
Нужно было подниматься немедленно.
Мы оттолкнулись от выступа. Под нами двигался тёмный силуэт длиной не меньше четырёх метров.
Всплыв, Захар закричал:
— Руку быстрее! Быстрее, блядь! Там здоровая акула!
Тень быстро поднималась. Солнце почти ушло за горизонт, и тёмная вода оставила нам одно направление — к лодке. Для акулы направлений было сколько угодно.
Марк крепко держал руку Захара. Одним движением втянул его в лодку.
— Блядь, быстрее, мать вашу!
Мои ноги сами поджались от испуга. Брат вцепился в мою руку.
— Заводи грёбаную лодку! Что ты встал как вкопанный?!
Марк уже командовал, глядя на блуждающие тени под водой.
Пол-оборота.
Захар уже стоял у руля.
— Блядь, она у винтов!
Мотор закрутился. Я успел выдернуть ноги из воды и рухнул поперёк борта. Удар пришёлся в днище судна. Мотор безжалостно затарахтел и заглох.
— Чёрт, эта паскуда ковыряет лодку. Кажется, она зацепила винты.
Захар судорожно крутил ключ зажигания.
Я наклонился проверить. Из-под винта шла бурлящая пена вперемешку с кровью.
— Эта тварь точно нас зацепила. По ходу, её знатно потрепало. Так же, как и нас.
Мы вглядывались в воду, ожидая новой атаки. Тень поднималась из глубины.
— Приготовьтесь! — крикнул Марк.
Один.
Два.
Сейчас.
Перед нами появилась клыкастая морда с рядами зубов.
Захар упал на задницу.
— Ахереть, это тигровая. Она метров пять!
Её мутные глаза смотрели прямо на нас.
Крови становилось всё больше.
— Что за херня? — рявкнул Марк.
Глаз был мутный. Пустой. В нём не было ни злости, ни боли. Только движение.
Секунда.
Голова всплыла боком и качнулась на поверхности.
— Мы не могли отсечь ей голову мотором, — продолжил он.
Он был прав. Я прекрасно это понимал.
Я продолжал вглядываться в воду. Руки со всей силы сжимали борт лодки. Тень медленно ходила под лодкой кругами.
— Там… Там что-то есть. И оно поднимается.
Второй удар был такой силы, что корма взмыла в воздух на метр. Меня отбросило на пару метров в сторону — прямо в воду.
Набрав воздуха перед падением, я заметил, что Марк и Захар рухнули вглубь лодки.
Я лихорадочно перебирал руками, захлёбываясь паникой и пытаясь удержаться на поверхности. Голова акулы продолжала плавать рядом.
— Ты в порядке?! — с ужасом в глазах кричал брат.
— Д… да. Быст…
Вода залилась в рот, и следом ударила боль — жгучая, такая, что свело зубы.
— Быстре-е…
Что-то тянуло меня под воду. Лица над поверхностью исказились, расплылись сквозь водную гладь.
Резкая боль в правой руке.
Я чувствовал, как от меня отрывают куски плоти.
Тело опускалось под воду, не оставляя сил ни на крик, ни на вдох.
Неизвестное существо тянуло меня на дно.
Потом меня оставили в покое.
Ледяное течение подхватило тело и потянуло глубже.
Время застыло.
«Вот и всё», — мелькнула мысль.
Скоро боль отступит.
Тело ещё боролось, а внутри стало тихо: решение уже приняли без меня.
Темнота затягивала взгляд. В чёрной глади воды ещё дрожала одинокая белая точка.
— Ладно…
По спине прошло тепло. Успокаивающее. Почти родное. Как руки матери.
Я почувствовал себя в безопасности.
Свет становился ярче, пока не поглотил всё моё тело.
Я закрыл глаза.
Ну вот. И до меня дошла очередь видеть этот тоннель.
⁂
— Как он?
— Знатно потрепало… Восстанавливаем.
Кто-то разговаривал совсем близко. Я пытался разлепить веки, но глаза жгло морской солью.
За голосами гудел насос. Один человек называл давление, другой просил подать ещё одну линию. Я ждал, что заговорит Марк или Захар. Пытался вспомнить, кто из них дотянулся до меня с лодки, но видел только руку над белым бортом. Меня повернули, придержали за плечо. Хотелось сказать, чтобы осторожнее, — я помнил, что случилось с телом, хотя боли сейчас почти не было.
Веки наконец разошлись. Надо мной склонилась белая фигура.
Лица я не увидел: визор был закрыт. По белому шлему шли золотые вкрапления. По фигуре — женщина, только на месте кожи были полимерные пластины, а в сгибах локтей виднелся металл. Под прозрачной накладкой на груди перемещалась полоска света. Из спины выходили гибкие кабели. Они ощупывали пространство, цеплялись за невидимые точки справа и высекали короткие сварочные искры.
— Ч… что это?
Ладонь дрожала передо мной.
Её не было.
Боль раздавалась там, где её быть не должно.
— Не шевелись. Не мешай работать.
Один провод ударил в шею.
— Не переживай, просто спи.
Яркая вспышка.
Моя рука держится за автомат. Я сжимаю её, но она не моя. Рядом взвод из людей.
— Вопросы есть?
Голос звучит из моей груди.
— Вопросов нет, — хором отвечает взвод.
— Да пусть сияет! За работу.
— Да пусть сияет! — хором раздаётся клич взвода.
Яркая вспышка.
Комната, окутанная светом. За стенами комнаты — крики людей. Лязг металла. Грохот.
— Мы сделали всё, что смогли, — раздался женский голос рядом.
— Нет, не всё. Я не согласен. Должны… должны быть ещё варианты. Всегда есть варианты. Мы столько их перепробовали.
Я кричал.
— Сделай прогноз, как и всегда. Дай нам варианты. Дай нам шанс, мать твою!
Шар в центре комнаты висел в воздухе и пульсировал ярким светом.
— Отправь нас в исходную точку.
От голоса заложило уши.
Всё почернело. Я моргнул, но надпись «RETURN LOADING» осталась перед глазами.
— Не смей! Ты забудешь!
Девушка открыла визор. Из-под шлема выбились серебристые волосы. На переносице — веснушки; по щеке к подбородку сбегала слеза.
— Лика, я… — Договорить не удалось.
Её рука тянулась ко мне.
Стены и протянутая рука пропали разом.
«RETURN LOADING»
Я снова видел корабль, потом лодку. Знал, что уже был там, но не успевал вспомнить когда.
Корабль в космосе.
Лодка в Таиланде.
Первый поцелуй.
Детство в деревне.
«RETURN LOADING»
Холодно. Я ещё не знал этого слова — просто съёжился всем телом, пытаясь вернуть тепло.
Сквозь веки било красным. Я зажмурился сильнее. Там, откуда меня вынули, такого света не было.
Плечо помнило толчок. Рядом было тесно, приходилось упираться в кого-то, двигаться вместе с ним.
Теперь рядом никого. Я дёргал руками, искал привычное сопротивление и не находил.
Меня завернули в полотенце. Лица склонялись надо мной и исчезали. Медсестра торопливо отошла к другому столу.
— Он не дышит.
Я набрал холодный воздух в лёгкие. Их беспощадно жгло. И издал первый крик.
Крик раздался в ответ.
Так родились мы. Я и мой брат.
«Ты был не один»
«ERASE THE MEMORIES»
— ЛИКА!
Я закричал во сне.
⁂
— Что было дальше? — Мужчина в тёмно-синем костюме делал пометки, словно принимал товар с браком.
Я достал из сумки потёртый, исписанный ежедневник. Со сбитыми углами: «Расхождения».
В таких ежедневниках всегда есть страница для владельца: имя, адрес, телефон, место работы. На случай, если потеряешь и кто-нибудь решит вернуть.
Группа крови: 3 отрицательная. Важная графа на случай экстренных ситуаций.
В чрезвычайных ситуациях — предупредить. Эту графу я держал пустой. Никогда не хотел, чтобы кто-то позвонил моим близким и усталым голосом сообщил, что со мной что-то произошло. Мне проще было пропасть на пару дней, а потом самому позвонить и сказать, что всё нормально. Я всегда так поступал. Тренировал семью, чтобы меня лишний раз не искали. Мать говорила:
— Он как кот, нагуляется и возвращается домой.
Я же всегда считал, что любую лихую весть я должен сообщать сам.
Календарь был исписан на восемь лет вперёд. Первая помеченная дата: 10 сентября 2008 года.
Как я рассказывал, я тогда проснулся от резкой боли. Мою левую ногу свело во сне, да так сильно, что зубы сдавило. Такое уже случалось, я знал, что нужно делать, это знание пришло ко мне из спорта. Стопу нужно было вытянуть на себя. Второй вариант — шило в икроножную. Естественно, таких вещей у меня рядом не было. Когда боль начала отступать, я понял, что мизинец и безымянный палец не сгибаются на правой руке. Их я тоже не чувствовал. Губы были сухими, а во рту пересохло. Я быстро понял: с телом что-то не так. Нужна помощь.
— Ма-ам.
На часах было 3:14 — обычное время, которое ненавидишь только потому, что видишь его после слишком короткого сна. Впереди ждал двадцать первый рабочий день без выходных и двенадцать часов в грёбаном банке. Это была моя вторая работа: я собирал на институт. Заочное обучение стоило трёх месячных окладов, а половину суммы можно было успеть собрать лишь с грубейшим нарушением трудового законодательства.
Я оглядел комнату. Даже в темноте каждая тень была знакома. Даже во мраке я мог найти верный путь. Встав, я понял, что левая нога не слушается и отказывается быть мне опорой. В ушах стоял резкий звон, слева ныл затылок, а в глазах плыли белые блики. И только тогда я понял: не дышу.
— Стабилизируй дыхание, — голос пришёл из ниоткуда. Как приказ.
На мгновение я просто стоял посреди комнаты, а сознание искало что-то в темноте.
В голове закрадывалось чувство, что я тут не один.
Я медленно задышал, как при приступах астмы, которые одолевали всё моё детство. Сознание начало возвращаться. Волоча левую ногу, я пошёл на кухню, задевая плечом косяки.
Два поворота.
Кухня.
Кран.
Я жадно пил воду прямо из-под крана. Звон не утихал. Намочив голову, я открыл окно. Было свежо. Градусов десять. Холодный ветер обдал лицо.
Закурил.
Где-то далеко на востоке начиналось зарево. Когда я закрыл глаза, мне пришли образы. Что это было? Мне нужно вспомнить.
— Ты не забывал. Ты давно забыл, — голос яркой вспышкой мелькнул в голове.
Слеза пошла по щеке.
Брат? У меня никогда не было брата.
Захар? Забавное имя. У меня нет таких друзей.
Фу-у-у. Фу-у-у. Выдох вырывался из груди, нутро пыталось что-то переварить.
— Артём, всё нормально? — Голос раздался в тёмном коридоре, и родные знакомые шаги с шарканьем тапочек приближались ко мне.
— Не знаю, мам. Похоже, переработал. Посплю — отпустит.
— Подожди, ты что, куришь!?
— Не начинай. Это временно. Я обязательно брошу.
Я обернулся и в свете ночной лампы в её глазах увидел разочарование.
— А ну немедленно сядь! Что случилось?
Я отвернулся и вытер лицо.
— Не знаю, мам. Во сне тридцать три было не возрастом, а цифрой на закрытой двери. Я почему-то решил, что за неё не пройду. — Я сел рядом и поставил пепельницу. Сигарета продолжала едко дымить.
Она взяла пачку со стола и трясущимися руками закурила.
Мать никогда не курила.
— Ну приснилось и приснилось. Всем всякая ерунда снится.
— Ты не понимаешь. Я помню то, чего помнить не должен. Происходят события, которые я уже видел. Мне кажется, я помню, как я родился.
— Не говори…
— Глупостей? Мне кажется, я даже знаю, чем закончится этот диалог.
— Тут даже экстрасенсом быть не надо. — Она затянулась и отправила дым в потолок.
— На третий день отец приехал к роддому. Он бросал снежки не в то окно. Он был в коричневой кожаной куртке и шапке из енота. Я помню, как он расхаживал слева направо вместе со своим другом, высматривая окна.
Мать прищурилась, но своим видом не выдавала волнения.
— Ты подняла меня, и он начал махать руками. Я помню это. А потом — всё своё детство: каждый тяжёлый вдох и чёртову «Санта-Барбару» по телевизору.
Перед глазами всплыло удивлённое лицо Николаса Костера. Я невольно хмыкнул.
— И при этом начал курить… Я с твоей астмой всё детство промучилась. Скотина.
— Меня пугает не это. Меня пугает то, что будет. Мне кажется, что будет война.
Она тяжело вздохнула. Вопреки ожиданиям, не стала говорить, что это «глупости».
Я рассказал ей про свои сны, что с миром что-то не так.
— Война, — повторила она. — Ну что за ерунда?
Не докурила, потушила бычок и сказала:
— Артём, ложись спать. Завтра, нет, сегодня на работу.
Она ушла в коридор. Тапочки ещё немного прошаркали по полу и затихли.
Я остался у окна. Во дворе было пусто. Через пятнадцать лет мне будет тридцать три. Я пересчитал ещё раз, зачем-то на пальцах, и затушил сигарету.
Запись «Порога»: ЦЕРН, 10 сентября 2008 года
Маркус Талл вышел из пустого зала ЦЕРНа. В журнале системы не было предупреждений об аномалии. Среди штатных показаний оставался один необъяснённый результат.
ГЛАВА 2. РАСХОЖДЕНИЯ
Я прикурил. Медленный вдох.
— История любопытная. Но одних детских кошмаров было бы мало, чтобы мы встретились. Продолжайте.
Я сдвинул стул, освобождая место для локтя. Мужчина напротив следил за мной так внимательно, что я пожалел, что вообще пошевелился.
Короткая военная стрижка, морщины у рта. Он ждал продолжения и, похоже, мог просидеть так до закрытия ресторана.
— Посмотрим, что вы записали.
«Первый год»
Шесть дней в неделю я работал, в субботу учился. Вечером, если оставались силы, доставал из-под старых счетов тетрадь и записывал, что за день не сошлось. У аптеки вывеска вдруг оказалась по другую сторону входа. Преподаватель снял очки, а на мой вопрос ответил, что никогда их не носил. На станции метро пропал мраморный шов, через который я привык перешагивать. Я ставил дату и оставлял место для объяснения. К концу года таких пустых мест набралось двенадцать.
После института я бегал с наушниками по ночному городу. Возвращался вымотанный и иногда даже засыпал до утра. В один из вечеров свернул на знакомую улицу и остановился перед белой церковью. Я не помнил её здесь.
«Вспомни».
Я видел пустырь. У дороги стояла расстрелянная машина, рядом лежали люди. Чья-то рука подхватила меня под мышки, усадила на мотоцикл. Я отступил от ограды церкви. Озябшие пальцы не попадали по кнопке плеера.
Мать звонила изредка. Разговоры получались короткими.
— Ешь?
— Да.
— Спишь?
— Всё хорошо. Стараюсь.
Я врал. Она помолчала и попрощалась. Ночью снова был синий свет. Проснувшись, я растирал онемевшие пальцы и пытался удержать в памяти родильную палату, брата. А потом вспоминал отражение в вагонном стекле и шёл в ванную — убедиться, что лицо у меня прежнее.
«Расхождения. 2010. Год второй».
На второй год стало хуже. На переходе мужчина смотрел в телефон, а я уже знал, что он сейчас шагнёт под машину. Протянул руку, ухватил воздух. Взвизгнули тормоза. Я так и остался стоять с вытянутой рукой: это тоже помнил.
Я открыл тетрадь. Записал: «Расхождение №7: доверяй своим чувствам».
Я попробовал гипноз. Хотел добраться до памяти, которая не желала всплывать сама.
В девяносто четвёртом я попал в детское инфекционное отделение в Москве. После тяжёлой гнойной ангины врачи вскрыли абсцесс возле миндалины и оставили меня на десять дней под наблюдением.
Это были одноместные палаты два на три метра. Вместо стен — стёкла. За каждым стеклом по обе стороны коридора были такие же дети, как я. В тот год была какая-то инфекционная болезнь. Что-то связанное с нервной системой детей. Можно сказать, эпидемия. Если не ошибаюсь, говорили об эпидемии кори.
Помню, как еду нам давали, как зэкам, через маленькое окошко. По утрам была манка. Днём — картошка с каким-то рагу, которое невозможно было прожевать. Голод не проходил.
Дети за стёклами рыдали навзрыд. Я шлёпал маленькой ладошкой по стеклу и просил не плакать, потому что уже начинала болеть голова от истошных криков с двух сторон. Я вставал, разговаривал, показывал своего плюшевого зайку — того самого из «Спокойной ночи, малыши». Дети очень боялись темноты, когда гас свет. Укутанные местными простынями, они лежали на сырых подушках. Сам помню свою первую ночь: моя была сырой не меньше.
В больнице что-то происходило. Спустя годы я пытался восстановить те ночи поминутно. По ночам по тёмным коридорам шли врач и медсестра. Они светили фонарём в окна, выбирали детей. Часто те, кого выбирали, обратно не возвращались. Часто забирали тех, кто плакал, и я договаривался со своими соседями по стёклам не плакать или делать вид, что мы спим.
Через три дня приехала мать. Ей меня показали через стекло, а мне передали книжку, фломастеры и связку бананов. Я попросил отдать один мальчишке за стеной, который смотрел на них голодными глазами. Мать улыбнулась, оторвала банан от связки, и его передали мальчику.
