Czytaj książkę: «Do Rovuma ao Maputo. Записки военного переводчика в Мозамбике»

Дехтярёв А. В.

От Ровумы до Мапуту

Записки военного переводчика в Мозамбике

Дисклеймер

— You are Just A Figment Of My Imagination

«Men In Black»

Все, кто узнал себя в этой книге, ошибаются. Вне зависимости от того, что они об этом вопросе думают.

Все совпадения с реальными людьми, живыми, умершими, пропавшими без вести, уехавшими в Мапуту или в Москву, оставшимися в Лишинге, служившими в Четвертой Пограничной бригаде в провинции Ньяса, носившими погоны, халаты, капуланы, белые перчатки или дырявые поло, являются не только случайными, но и несуществующими в природе. Даже этих детей, выступающих перед балконом моей квартиры, скорее всего уже нет, принимая во внимание, что средняя продолжительность жизни в то время в стране была около 30 лет.

Описанные события происходили давно, далеко и в условиях, где даже официальные документы иногда выглядели странновато и содержали слова типа «крокодил». Бумажный ежедневник с записями был изъят из моей квартиры и, очевидно, уничтожен каким-то лицом, имевшим к ней доступ. Таких лиц было… одно. Память — инструмент ненадёжный, и до сих пор толком непонятно, как она работает. Но именно эти события отпечатались в голове с почти эйдетической чёткостью, так что ежедневник, в сущности, оказался не нужен. Изымали зря.

Эта книга не является историческим расследованием, служебным отчётом, обвинительным заключением, медицинской справкой, партийной характеристикой или руководством по выживанию. Это художественно-документальная попытка положить на жёсткий диск то, что само не хочет забываться. Так что, если кто-то всё-таки узнал себя, других или начальство, прошу перечитать первую фразу. Возможно, вас там вообще не было. А если были — простите, не в реальности моей матрицы. Хотя вот эти люди были со мной, подтверждаю реальность каждого.

Оглавление

Дисклеймер

Вступление

Почти одинаковые языки

Самолёт Москва — Аден — Мапуту

А что, Лишингу ещё не взяли?

Зеленая, зеленая трава. Для козы на аэродроме

Червоточина длиной в жизнь

Осколки былой роскоши

Папайя в контексте международного культурного обмена

Мотострелковый взвод в зимнем лесу

Сауна – Фауна

Алюминиевые огурцы на брезентовом поле

На их хрупких плечах держится мир

Весь этот джаз

Курица, как средство для переговоров с африканскими духами

Ша-бел-ни-ко

Джентльмены не портят виски льдом

Человек с машамбы

Товарищ майор, а почему у тебя такие большие зубы?

Ночная охота

Нарисуй себе партийный билет

Абсолютно неправильные глаголы

Кто пилил дверь в ночи?

Военная теория относительности или кто кого охранял

Черной-черной ночью в черной-черной Африке

Обмылки

Чудеса термодинамики

Подмосковье со сколопендрой

Съедено крокодилами

Если ещё найдёте

Экологически чистое мышление

Лев на пороге

Инициация

Продолжение банкета

Её Высочество Катчулима в трёх частях

1. Высокие технологии

2. Бар первого мира

3. Родничок

Идеологическая диверсия

Рыбалка у виллы Саморы

Подсвинок

Рынок

Банановое счастье

L85A1 — Не гонись за красотой

Контрольный выстрел

Сын полка

Счастливые люди

Международная панорама

Ща-Вам-Не-Ша

Консул, эвакуация и политические оттенки примуса

Приём по учебнику дипломатического протокола

Пир во время чумы

Chumbo – свинец

Львы на артиллерийской позиции

Зажёванная плёнка

Кони привередливые на Антильских островах

Амулет по ту сторону объективной реальности, данной нам в ощущениях

Заключение. Авокадо с крупной солью

Вступление

«Война есть лишь продолжение политики иными средствами».

Карл фон Клаузевиц, «О войне»

От наших коллег добиться информации о том, что реально происходило в Мозамбике в конце 1980-х годов, очень сложно. Везде стоял гриф: «Секретно, перед прочтением съесть!» — эта надпись была даже на правилах проведения чемпионата по преферансу в Лишинге, оформленных и прошитых по полному циклу штабной культуры. Пришлось обратиться за разъяснениями к вражеским голосам — в виде справки ЦРУ.¹

Кто хочет деталей, может пойти в читальную комнату ЦРУ и проверить сам. Кто не хочет — даю краткое изложение, чтобы был понятен контекст эпохи.

В справке ЦРУ Мозамбик рассматривался как одна из важных точек советского влияния в Южной Африке. Главная мысль документа: Москва пыталась оживить и усилить своё присутствие в стране, но её возможности были ограничены слабостью режима ФРЕЛИМО, гражданской войной, экономической разрухой и зависимостью Мапуту от внешней помощи.

ЦРУ видело Мозамбик не изолированно, а как часть южноафриканского узла: ЮАР, Малави, Зимбабве, Танзания, Ангола, советско-кубинское влияние, партизанские войны, порты, коммуникации и баланс сил в регионе. В близких по теме справках ЦРУ прямо формулировало, что Южная Африка была для СССР зоной большого потенциала, где Москва могла использовать конфликты и нестабильность в своих интересах.

В документе подчёркивались периодические визиты советских самолётов Ил-38. Примечание автора: Ил-38 — не транспортник, а морской патрульный и противолодочный самолёт, созданный на базе Ил-18. Сам факт такого патрулирования важен как признак советского военно-морского интереса к мозамбикскому побережью и Индийскому океану. В то же время поставки вооружений указывали на попытку СССР активизировать свои позиции в Мозамбике.

По оценке ЦРУ, СССР не «списал» Мозамбик даже после сепаратных соглашений Мапуту с ЮАР и сохранял намерение продолжать военную и ограниченную экономическую помощь. Это важно: американцы видели советскую помощь не как романтическую «дружбу народов», а как инструмент удержания режима ФРЕЛИМО в советской орбите.

Военное присутствие СССР описывалось через несколько направлений: советники, поставки вооружений, транспортная авиация, использование аэродромов и портов, а также регулярные заходы советских военно-морских, торговых, рыболовных и исследовательских судов в мозамбикские порты. По данным справки, в середине 1980-х годов в Мозамбике находилось около 800 советских военных советников. Документ также рассматривал возможность расширения советской военной помощи, поставок современного вооружения и, при ухудшении ситуации, привлечения кубинских боевых частей.

Документ прямо фиксирует, что советские транспортные самолёты Ан часто использовали мозамбикские аэродромы, а с середины 1983 года два Ан-12 с советскими экипажами обеспечивали логистическую поддержку (могу подтвердить лично).

При этом в американской оценке чувствуется скепсис: Мозамбик был для СССР ценным, но проблемным активом. Режим ФРЕЛИМО был политически близок Москве, но страна была бедной, война разрушала коммуникации, экономика была слабой, а РЕНАМО продолжала создавать угрозу выживанию государства. Поэтому советское влияние было значительным, но не всесильным.

СССР не контролировал ситуацию полностью.

Американская логика была такая: Москва влияет, снабжает, советует, но не может волевым решением превратить Мозамбик в устойчивое социалистическое государство.

Что касается информации с нашей стороны, то из найденного позднее с военно-исторической стороны, могу предложить посмотреть вот этот материал.

Ну и конечно, у меня есть свой взгляд на всё это, и, собственно говоря, ради него эта книга и написана. Она о Мозамбике тех лет — вернее, о малой, но в значительной степени экстремальной его части. Мозамбик был страной, которая пыталась жить между революционной риторикой, бедностью, войной и повседневным выживанием. После независимости власть находилась в руках ФРЕЛИМО, главной партии страны, объявившей курс на социалистическое строительство, а против нее воевала РЕНАМО, которую в официальной речи часто называли просто «бандитами». Это была гражданская война без понятной линии фронта: блокированные дороги, засады, перебои снабжения, страх перед поездкой за город, слухи, дырявые границы, беженцы, голод и люди, для которых слово «завтра» не всегда означало гарантированное будущее.

Каждый день перед новостями радиозаставка начиналась бодрыми словами: Do Rovuma ao Maputo — uma só nação — «От Ровумы до Мапуту — одна нация». Тогда это воспринималось почти как заклинание: северная Ровума на границе с Танзанией, Мапуту на юге — одной фразой пытались стянуть всю страну в одно целое. Бодрые мотивы доносились из простеньких мозамбикских радиоприёмников — Xirico.

На карте единство страны уже существовало: его провозгласили в лозунгах и закрепили в газетах. В жизни между Ровумой и Мапуту лежали тысячи километров бедности, войны и страха, отдельные маленькие миры, где люди порой плохо представляли даже то, что происходило в соседней деревне, не говоря уже о столице. Автомат Калашникова на государственном гербе в этом смысле выглядел почти честным символом.

Там якобы строили социализм. Во всяком случае, так говорили в газетах, на собраниях и в официальных речах. Но человек на улице чаще всего не имел ни малейшего представления, что именно строят за его спиной. Его интересовало другое: есть ли сегодня еда, будет ли свет, можно ли достать мыло.

Газеты писали о революционной сознательности, борьбе, международной солидарности и зверствах врага. Иногда появлялись рассказы о каннибализме бандитов, и теперь трудно было понять, где в них правда, где военная пропаганда, а где сама война уже так перемешала одно с другим, что отделить факт от устрашения стало невозможно. Но в любом случае эти статьи читались не в спокойной библиотеке, а в стране, где ночью было странно, если не стреляли, где солдат могли бить палками перед строем, где шаман предупреждал о штурме, где мыло становилось валютой, а сводки потерь включали строку «съедено крокодилами».

Советский человек приезжал туда с набором готовых представлений: о дружбе народов, помощи молодым государствам, социалистической ориентации, прогрессивных силах, братских армиях, международном долге и, конечно, о возможности подзаработать. Всё это звучало правильно ровно до тех пор, пока не сталкивалось с конкретной жизнью.

У формул был один недостаток: они ничем не пахли. А реальная жизнь пахла керосином, пылью, потом, фасолью с жучками, катчулимой, дешёвым виски, джутовым шпагатом, нищими и грязными казармами, а ещё сухой травой Ньясы.

Из этого несовпадения формулы и жизни и появилась книга: попытка уже остывшей головой вспомнить, что происходит с человеком, когда он слишком рано и слишком близко сталкивается с чистым смыслом чужого языка и чужой жизни — ещё до того, как этот смысл успели спрятать в приличные слова.

Почти одинаковые языки

«Сущность дела остаётся для нас чем-то посторонним;

главный же вопрос заключается в окладах и преимуществах, присвоенных должности».

М. Е. Салтыков-Щедрин

Здесь надо уточнить одну важную вещь, без которой многие дальнейшие истории выглядят неполно. Нас послали переводчиками португальского языка после трёх месяцев форсированной переподготовки с испанского.

Переход преподавали офицеры так называемого «Ускора», вернувшиеся из страны после годового курса и доучивавшиеся затем до полноценного диплома. Обучение было из первых рук, живое и очень близкое к тому, с чем нам предстояло столкнуться, без лишней теории и идеологического нажима. Не обходилось и без баек — например, о том, как кто-то вывез домой обезьяну под плащом, предварительно напоив её водкой. О других историях лучше применить фигуру умолчания.

Три мощных года испанского, конечно, давали фундамент. Фундамент был очень приличный: романская грамматика, латынь в подвале, знакомые корни, похожая логика фраз, привычка к артиклям, временам и прочей европейской роскоши. Но фундамент — это ещё не дом. Стены португальского следовало построить в рекордные сроки — «пятилетку за три месяца».

Высшие чины объяснили это просто:

— Вам там помогут более опытные товарищи. Постепенно войдёте в курс дела.

Слово «постепенно» потом не раз вспоминалось как спасательный круг, набитый кирпичами. Сейчас понятно, что кто-то просто ошибся с расчётом потребности в языках: испанисты были, португалисты понадобились срочно, людей не хватало. Дыру заткнули нами. В советской системе это называлось решением кадрового вопроса.

На выездной комиссии генерал взял наши личные дела, посмотрел и спросил:

— Так они же испанский изучали?

Возникла очень короткая, но показательная пауза.

Помощник генерала быстро всё решил:

— Да это почти одинаковые языки, товарищ генерал.

Генерал подумал.

— А, ну тогда пусть едут.

Вот так испанский переводчик становится португальским переводчиком. Хотя, грех жаловаться — в ближайшем кругу у меня есть пример баснословного переучивания с амхарского языка на арабский!

Генерал, уже отпустив меня в Мозамбик с лёгкой руки помощника, вдруг решил придать происходящему военную ипостась, в чем он явно чувствовал себя увереннее чем в романо-германской филологии и спросил громовым голосом:

— А из БТР сходу они стреляли? Подготовка по гранатомётам есть? Нет? Вы куда их отправляете? На прогулку что ли?

Через день мы уже стояли с утра на полигоне Кантемировской дивизии. Распутица, ветер, грязь по колено — обычный русский учебный пейзаж. Мы бросали гранаты из окопа, разбитого настолько, что граната вполне могла закатиться обратно. Галочка в личном деле появилась, и Родина могла спать спокойнее: переводчик португальского языка умел хотя бы бросить гранату в нужную сторону. Один из курсовых офицеров, выпускник МосВОКУ, решил показать нам класс, прыгнул в БМП и далеко не уехал — забыл снять машину с ручника, о чём ему безуспешно кричал солдат-срочник. Работа с гуманитариями, как выяснилось, расслабляла даже настоящих офицеров.

Помощь «старшего товарища», который заранее, до моего приезда, уже с нетерпением прибыл в Мапуту, оставив подопечных на произвол судьбы, выглядела тоже скромно, но символично. Он оставил мне блокнотик реально интересных терминов: «оперативная разработка», «подстава» и прочие выражения, которые, возможно, должны были сразу ввести меня в тонкую ткань работы.

На этом обещанная постепенность закончилась. Вместо аккуратного погружения в язык получился обычный омут: бросили с берега, а обстановка ещё и помогала не всплывать с лишними вопросами.

В первые двадцать четыре часа после прибытия в Мапуту автобус посольства возвращался с сеанса кино, и в него лоб в лоб врезался мини-грузовик. Удар был такой, что мотор ушёл в кабину, где сидел мозамбиканец, пьяный до посинения — если это слово здесь вообще применимо буквально, — и с обоссанными штанами. Потом были полиция, ночной госпиталь, разбирательство, анализы крови и перевод всего этого добра, которого в учебниках не водилось. О постепенном вхождении в курс дела пришлось забыть уже в первые сутки. Зато на адреналине нужные слова запоминались с первого раза и надолго.

А потом была Лишинга. Трудно себе представить первую неделю там, если не понимать этой предыстории. Совещание начальства пограничной бригады, провинциальных войск, схемы, кроки, штабы, планы взаимодействия, какие-то направления, роты, заставы, дороги, граница, противник, потери, снабжение, связь. Люди садятся за стол и начинают работать, потому что у них война и им некогда думать, что у переводчика португальский язык три месяца назад ещё только строился из испанских кирпичиков. Ну что они должны были сделать?

Сказать:

— Товарищи, переводчик новый, давайте говорить медленно, объяснять термины, повторять, делать паузы, а лучше вообще отменим совещание на месяц, пока он войдёт в курс дела?

Смешно? Ну вот и всё. Совещание никто ради нового переводчика отменять не собирался, говорили обычным темпом и скидок на мои три месяца португальского не делали. Война сразу выдала текст уровня C2 — карты, аббревиатуры, чужое произношение и цена ошибки, о которой лучше было не думать.

Зато такое погружение работало страшно эффективно. После перевода форму можно было выжимать, но слова оставались в голове. Термин, один раз вытащенный из чужой скороговорки и вовремя вставленный в русскую фразу, уже трудно забыть. Так я и переходил на португальский: через аварию посольского автобуса, госпиталь, полицейское разбирательство и совещания, где людям нужен был работающий переводчик прямо сейчас, а не студент с упражнениями и ключами в конце учебника.

И только не спрашивайте меня, почему я не посмотрел нужное выражение «выезд на встречную полосу» или «в состоянии алкогольного опьянения тяжёлой стадии» в смартфоне. Очень прошу. Не надо.

Позднее мне ещё не раз пришлось переключаться между испанским и португальским, причём между их живыми разновидностями, а не учебными нормами. Испанский Мадрида не равен испанскому Уругвая; бразильский португальский и тот португальский, который я слышал в Африке, тоже формально один язык, но на слух и в быту разница бывает весьма заметной.

Именно эта многолетняя языковая чехарда в конце концов подтолкнула меня написать книгу «Дети Паганеля. Как перейти от испанского языка к португальскому» — практическую вещь для человека, которого обстоятельства заставляют быстро перейти с одного романского языка на другой. Жаль, что такой книги не было тогда. В Лишинге она пригодилась бы мне больше, чем блокнотик с терминами вроде «оперативная разработка» и «подстава».

Самолёт

Москва

—

Аден

—

Мапуту

All Animals Are Equal. But Some Animals Are More Equal Than Others.

Все животные равны, но некоторые животные более равны, чем другие. “

Джордж Оруэлл, книга «Скотный двор»

Из Москвы мы вылетали летом, прилетали в Мозамбик в условную зиму. Это упрощало логистику, не нужно было тащить зимнюю одежду.

Была Москва, лето, духота, суета перед отъездом и гражданские костюмы, которые нам выдали как людям, временно превращённым из военных в почти штатских. Костюмы были из спецраспределителя. Это звучит внушительно.

В спецраспределителе могло лежать всё, что обычный советский человек связывал с красивой жизнью: Микояновская колбаса из спеццеха, импортная ветчина в банке, икра помимо кабачковой, финский плавленый сыр «Виола». Оттуда нам и выдали импортные костюмы, рубашки, галстуки и обувь. Баловать нас никто не собирался; просто советский человек за границей должен был выглядеть прилично и по возможности не выдавать в себе военного раньше времени.

В этих костюмах мы были похожи не на военных специалистов, а на делегацию молодых инженеров, которых случайно отправили не на выставку, а на гражданскую войну.

Перед вылетом был инструктаж. Инструктаж проводили люди серьёзные, из «Десятки» Генштаба. Они говорили уверенно, спокойно, с выражением лиц, на которых лежала большая государственная ответственность. Проблема была только в том, что, судя по инструктажу, они имели весьма приблизительное представление, куда именно мы едем.

Это выяснялось сразу же по прибытии. Они знали слово «Мозамбик», понимали, что страна дружественная, что там жарко, что надо вести себя достойно и нельзя болтать лишнего. Всё это были важные знания, но Мозамбик от этого не становился понятнее.

Нам сразу сказали: обычной связи не будет — телефона нет, нормальная почта почти не работает, привычного «мама, я жив» тоже не получится. В крайнем случае разрешалось отправить телеграмму на почтовый ящик Генерального штаба. Где-то в Москве, среди этажей, дверей, папок и дежурных офицеров, существовал этот ящик, а телеграмме предстояло добраться до него через Африку, войну, тропики, бюрократию и какой-то вид военной связи.

Маршрут Москва — Аден — Мапуту сам по себе выглядел длинной географической шуткой. Большинство пассажиров были военными, врачами, сотрудниками посольства, мозамбикскими офицерами, возвращавшимися из советских училищ. Я заглянул одному из них, курсанту училища ПВО, в открытую записную книжку: он повторял закон Ома на уровне средней школы. В салоне при этом летели ещё какие-то футболисты. Зачем футболистов отправляли в страну с гражданской войной, я так и не понял.

В то время в самолётах разрешали курить — да-да, это было действительно так давно! И хотя места курильщиков вроде были отделены, это была периодическая душегубка в воздухе. Ну ни о каких видео-аудио развлечениях на борту тогда тоже ничего не знали. Разве что с борта посмотрели на ночной Каир.

В Адене открыли двери, и в салон сразу ворвался первый для меня воздух заграницы. Он пах морем, керосином, специями, паром, потом, раскалённым бетоном, чем-то сладким и чем-то рыбным. Был в нём и ещё какой-то запах, которому я тогда не знал названия. Возможно, слово существовало, но в словарях для военных переводчиков его не давали.

Тогда я впервые подумал, что запахи тоже бывают непереводимыми. Аденский залив дышал рядом горячим влажным воздухом, и аэропорт действительно ощущался уже не продолжением Москвы, а началом совсем другого мира.

Сотрудницы аэропортового дьюти-фри были из такого мира: на руках у них, почти до локтей, были изысканные, тёмные узоры. Это была хна — временная краска из растения, которой на Востоке расписывают кожу вместо татуировок. Для меня это выглядело так, будто у них на руках эзотерические татуировки, только не буквами, а цветами, завитками и линиями. Мы смотрели на эти руки с тем уважительным недоумением, с каким советский человек смотрел на всё, что не было предусмотрено инструкцией.

Сотрудники посольства и торгпредства спешно затоваривались электроникой, виски, коньяком. Оперировали при этом потусторонними предметами — зелёными бумажками, за которые в СССР ещё совсем недавно могли и расстрелять. Они чувствовали себя элитой, с нами не пересекались. В будущем мы увидели эту деловую суету и толкотню подобных людей у корыта с этими бумажками, полученными за распродаваемые остатки Советского Союза.

Нам, «к счастью», никаких таких бумажек не дали. Трудно было бы представить, что случилось бы, окажись туалеты в аэропорту платными или застрянь мы где-нибудь при перелёте по техническим причинам! (Мосье, же не манж па сис жур. Гебен зи мир битте этвас копек ауф дем штюк брод!). Зато нам разрешили вывезти рубли — только 30 рублей и только десятками! Красные червонцы — «десятки» — очевидно, имели некий сакральный смысл: там было написано, что они обеспечиваются золотом. Некоторое расстройство, конечно, вызвало то, что в аэропорту не выстроились менялы, кричащие «Камбио! Камбио! Рубли!». Ну и в дьюти-фри их почему-то не брали.

По талонам Аэрофлота в аэропорту нам дали по железной банке горького апельсинового сока — наверное, давили со шкурками. Потом нас снова посадили в самолёт. Там была влажность. Влажность была как в бане. Из системы охлаждения самолёта пошёл и стелился пар. Настоящий белый пар. Именно пар как из русской бани на морозе. Он стелился по салону, как театральный туман перед выходом главного призрака. Кто-то нервно пошутил, что мы горим. Кто-то сказал, что если горим, то не надо открывать иллюминатор.

Самолёт взлетел, дальше был сон, а проснулся я уже над Мозамбиком, и вот тут всё учебное, политическое, газетное, телевизионное и лекционное вдруг провалилось вниз, уступив место настоящей земле.

Внизу лежала настоящая саванна из школьного учебника: рыжая земля, зелёные пятна, редкие деревья и тонкие тропинки, уходившие неизвестно куда. Поднимались дымы костров. Война, бедность и политика оставались где-то за пределами этого вида: утром человек всё равно разводил огонь, потому что ему надо было сварить еду.

И тут я увидел стадо жирафов. Сначала решил, что ошибся, потом понял: ошибки зрения стадами не ходят. Жирафы двигались внизу медленно и немного нелепо — длинные шеи, тонкие ноги, пятна, всё как в телевизоре, только телевизор почему-то оказался под самолётом. Именно тогда до меня физически дошло, что Африка больше не картинка из учебника. Под крылом лежала настоящая земля, по которой через несколько часов предстояло ходить мне самому. Первый такой удар реальности, пожалуй, запоминается особенно хорошо.

Аэропорт Мапуту встретил нас большой, бедной и красноватой от пыли пустотой. На патио стоял один-единственный самолёт — наш, и это производило странное впечатление: в Москве самолёты были как автобусы, только с крыльями, а здесь наш борт выглядел как событие государственного значения.

Мапуту встретил нас не жарой, и это было хорошо: в Мозамбике стояла зима, сухой период, поэтому после Адена воздух казался почти прохладным и снова пах иначе. Это была не та Африка из советских передач, где всё непременно плавится, дрожит, а потные негритянки обмахиваются пальмовым листом. Здесь было сухо; свет казался резче, чем в родных краях, потому что солнце висело выше, тени были короче, и всё виделось в красных тонах — везде лежал налёт красной пыли от непривычной глазу краснокирпичной земли.

Багаж разгружали на наших глазах, и это успокаивало: советский человек любил видеть свой багаж, потому что, пока он его видел, он был спокоен. Чемоданы сложили на тележки и повезли в аэропорт, но потом тележки на несколько минут исчезли за какой-то пристройкой.

Всего на несколько минут. В мирное время несколько минут — это пустяк. В Африке гражданской войны несколько минут — это уже элемент биографии.

Когда багаж появился снова и выгруженные чемоданы вынесли в холл аэропорта, один из наших офицеров получил свой чемодан: он был на месте, замки тоже, вид оставался почти приличным, если не считать одной детали — внутри лежал один носок. Один, даже не пара. Это были сильные первые впечатления о стране.

У другого переводчика исчезли новые часы, купленные перед отъездом как инвестиция в ценные активы и, по неосторожности, положенные сверху в чемодан.

Это была моя первая практическая встреча с местной реальностью. До этого у нас был учебник португальского языка, где люди спрашивали дорогу, ходили в ресторан, благодарили товарища и сообщали, что сегодня хорошая погода.

В учебнике никто не писал:

— Уважаемый товарищ, из моего чемодана исчезли часы.

Или:

— Простите, пожалуйста, почему в чемодане остался только один носок?

А зря. Такие фразы нужны в жизни гораздо чаще, чем кажется составителям учебников.

Иммиграционная карточка стала первой встречей с португальским языком вне учебника. На бумаге обнаружились не только слова, но и новые реалии. В графе профессии мы оказались cooperantes — кооперантами. Слово вызывало в памяти кооператив, дружбу народов и вообще звучало удивительно мирно для людей, которых привезли в страну с гражданской войной.

В холле аэропорта болтался маленький грязный ребёнок лет семи. Он просто был там — рядом с пылью, стеклом, сухим воздухом и запахом керосина. Худой, оборванный, с очень взрослыми для своего возраста глазами.

Впервые бедность стояла передо мной в виде конкретного ребёнка — маленького, грязного, худого. Он подошёл, что-то сказал, а мы его не поняли.

Он повторил:

— Chupa—chups.

Слово прозвучало как пароль. Chupa—chups? Похоже на что-то абсолютно неприличное. Мы были готовы к словам camarada, revolução, passaporte, fronteira, obrigado. В крайнем случае — к слову imperialismo. Но к chupa—chups мы готовы не были.

Ребёнок просил леденец, о котором в СССР почти не знали. Он знал это слово, а мы — нет. Для военного переводчика получалось обидно: летишь через полмира переводить с португальского и на португальский, а первый же местный ребёнок оказывается лучше тебя знаком с простой бытовой реалией.

Появился полицейский, который не стал объяснять ребёнку международную обстановку, а просто прогнал его движением руки; ребёнок исчез так же естественно, как растворяется туман при восходе солнца.

Нас посадили не в блестящие и комфортабельные автобусы, а в открытый кузов грузовика.

Открытый кузов грузовика объяснил наше положение лучше любого инструктажа: специалисты вроде бы ценные, а едем как груз, только в хороших костюмах. Мы уселись на лавки, придерживая чемоданы, и началось практическое знакомство с левосторонним движением.

Про левостороннее движение я, конечно, знал заранее и мог вполне умно рассуждать:

— Да, конечно, историческое влияние британского региона, соседние страны, транспортная логика.

Но знать про левостороннее движение — одно. Совсем другое — сидеть в открытом кузове, когда грузовик выезжает туда, где многолетний рефлекс ждёт встречную полосу. Тут транспортная теория мгновенно уступала место более древней науке — инстинкту самосохранения.

Водитель ехал нервно, движение было хаотичным, а пересечение перекрёстков само по себе становилось приключением. Для него всё было правильно, для меня же каждый поворот выглядел попыткой самоубийства, выполненной с африканской неторопливостью. Навстречу попадались машины, грузовики, автобусы, люди, мотоциклы; все они тоже знали главное правило — ехать слева, хотя в остальном оставались сомнения. Один я был дикарём, воспитанным правосторонним движением. За годы такие правила въедаются в тело глубже, чем кажется: подходя к дороге, я автоматически смотрел не туда и пару раз уже в Мозамбике в последнюю секунду буквально отталкивался руками от проезжающей машины.

Вокруг мелькали вывески и надписи. Португальские слова внезапно сошли со страниц и поселились на стенах. Революционные надписи. И ещё одно слово почему-то особенно запомнилось:

«Confecção». Ателье по пошиву одежды. В стране, где военная форма была вместо Пьера Кардена, Ив Сен-Лорана и костюмов швейного объединения «Москвичка». Слово было мирное. Даже домашнее. В нём были иголки, ткань, женщины за машинками, школьная форма, рубашки, штаны. А вокруг была страна, где людям часто было не до рубашек, потому что надо было сначала дожить до вечера.

Так португальский язык начал становиться настоящим: ребёнок просит chupa-chups, в графе профессия я пишу cooperante, вывеска «Confecção» висит над обшарпанной улицей, из чемодана могут исчезнуть часы, а один носок остаётся как материальное доказательство знакомства со страной. Мы ехали по Мапуту в открытом кузове, в финских костюмах и рубашках, совершенно не соответствовавших ни машине, ни обстановке.

Город был сухой, усталый, местами даже красивый, но чаще обшарпанный. Он стоял у океана, но океан не делал его туристическим. На стенах жили лозунги. Улицы хранили португальскую колониальную геометрию, но жизнь уже давно шла не по линейке.

Поселили нас на «сорок девятке» — пересыльной базе в обшарпанном трёхэтажном доме, где в большом зале стояли десятки коек. Питания не было: продукты брали в кооперативе в кредит за валюту, тушёнку ели на коленке, макароны варили на своей плитке, если она имелась. Иногда удавалось попросить замороженный хлеб у советских связистов; солдат, в отличие от нас, кормили. Сначала мы принимали всё это как обычные тяготы командировки. Потом увидели виллы, отели и вполне приличные квартиры части руководства в Мапуту и поняли, что не вся суровость быта объяснялась войной. Впрочем, открытием государственного масштаба это не было.