Czytaj książkę: «Dark Romance 2: Абьюзер, которого я не могу забыть»

Идеальная картинка

Ксюша любила утро. Вернее, любила когда-то. В той, прошлой жизни, где по утрам ее будили не холодные лучи чужого равнодушия, а теплые прикосновения и запах свежесваренного кофе, который Костя приносил ей в постель. Тогда она открывала глаза и видела его улыбку — широкую, немного дерзкую, но такую родную, что внутри все переворачивалось от счастья. Это было давно. Теперь по утрам она просыпалась от того, что Бублик тыкался влажным носом ей в ладонь, свешивающуюся с кровати, и тихо поскуливал, просясь на прогулку. Кости рядом уже не было: он вставал раньше, молча, и уходил на кухню, не сказав ни слова.

Ксюша лежала еще несколько минут, слушая звуки квартиры. Где-то на кухне гудела кофемашина, работал телевизор — какой-то новостной канал, который Костя всегда включал по утрам, хотя не смотрел. Бублик нетерпеливо перебирал лапами по полу, цокая когтями. Наконец Ксюша заставила себя подняться, накинула халат и, сунув ноги в пушистые тапки, поплелась в прихожую.

Их квартира была и правда красивой. Семьдесят квадратных метров на седьмом этаже нового жилого комплекса, с высокими потолками, панорамными окнами, дизайнерским ремонтом в бежево-серых тонах. Ксюша сама выбирала обои, шторы, светильники, и Костя тогда не спорил — он был в том периоде, когда соглашался на все, лишь бы она улыбалась. Теперь эта квартира казалась ей чужой, слишком большой, слишком пустой, слишком идеальной. Как декорация к фильму, в котором она больше не хотела сниматься.

Бублик, почуяв, что хозяйка наконец встала, завертелся волчком у входной двери. Это был корги — рыжий, с белой грудкой и умными карими глазами, которые, казалось, понимали все. Он появился в их жизни три года назад, и Ксюша до сих пор помнила тот день, когда Костя принес его домой: крошечный комочек с лисьей мордочкой, который испуганно жался к его груди. Тогда Ксюша расплакалась от счастья, а Костя смеялся, целовал ее в макушку и говорил, что теперь у них настоящая семья. Настоящая семья… Слова, которые теперь звучали как насмешка.

— Сейчас, Бублик, сейчас, — прошептала Ксюша, натягивая поводок.

Она вышла на улицу, и холодный сентябрьский воздух резанул по лицу. Двор был тихим, только дворник мел асфальт да на детской площадке одинокая мамашка укачивала коляску. Бублик бодро тянул вперед, обнюхивая каждый куст, и Ксюша шла за ним, не замечая ничего вокруг. Она думала о том, как странно устроена жизнь: снаружи все выглядит идеально — красивая пара, милая собачка, уютная квартира, — а внутри… Внутри было холодно, как в этом осеннем воздухе.

Они гуляли минут двадцать. Бублик сделал все свои дела, обнюхал знакомых собак, получил порцию восторженных комплиментов от проходившей мимо бабушки. Ксюша механически улыбалась, кивала, отвечала на вопросы о породе, а сама думала о том, как быстро летит время. Еще вчера — или позавчера? — она была влюблена. Любила до дрожи, до мурашек, до слез умиления. А теперь она шла по двору и не чувствовала ничего, кроме усталости.

Когда она вернулась домой, Костя уже сидел за столом с чашкой кофе и телефоном в руке. Он не поднял головы, даже когда она вошла. Только Бублик, радостно цокая когтями по ламинату, подбежал к нему, виляя задом. Костя не пошевелился.

— Доброе утро, — сказала Ксюша, вешая поводок на крючок.

— Угу, — буркнул он, не отрываясь от экрана.

Телефон. Этот чертов телефон всегда лежал экраном вниз. Ксюша замечала это уже несколько месяцев, но не придавала значения. Сначала думала — привычка, просто удобно так класть. Потом начала обращать внимание: когда он выходил из комнаты, телефон был с ним. Когда сидел за столом, телефон лежал рядом, но обязательно экраном вниз. Когда звонил, отходил в другую комнату, плотно закрывая дверь. Она не спрашивала. Боялась услышать ответ.

Ксюша налила себе кофе, села напротив. Тишина между ними была почти осязаемой, как плотный туман. Она смотрела на Костю: ему было тридцать два, но выглядел он старше — морщинки в уголках глаз, легкая седина на висках, усталое, осунувшееся лицо. Когда-то он казался ей самым красивым мужчиной на свете. Теперь она видела в нем чужого человека.

— Сегодня у меня съемка в салоне, — нарушила молчание Ксюша. — Вернусь к шести. Может, закажем роллы?

— Мне все равно, — ответил он, не глядя на нее. — Делай что хочешь.

«Делай что хочешь». Это было его любимое выражение в последнее время. Оно означало не свободу, а безразличие. Раньше он говорил: «Давай закажем роллы, ты же их любишь». Или: «Может, сходим в тот новый ресторан?». Теперь — «мне все равно». И от этого «все равно» у Ксюши сжималось сердце.

Она допила кофе, вымыла чашку, собралась на работу. Бублик проводил ее до двери, грустно глядя снизу вверх. Ксюша наклонилась, погладила его за ухом.

— Не скучай, малыш. Я скоро.

Бублик лизнул ей руку, и она на секунду прикрыла глаза, впитывая это тепло. Единственное настоящее тепло в этой квартире.

По дороге в салон Ксюша снова думала о начале их отношений. Они познакомились пять лет назад, на дне рождения общей подруги. Костя тогда был веселым, шумным, обаятельным — душа компании. Он подошел к ней, когда она стояла одна у стола с закусками, и сказал, что она похожа на героиню французского фильма — красивая и немного грустная. Ксюша рассмеялась, потому что ничего французского в ней не было: обычная девушка из провинциального города, с мечтами о красивой жизни. Но он смотрел на нее так, словно она была сокровищем. И она поверила.

Они начали встречаться. Костя ухаживал красиво: цветы без повода, прогулки до рассвета, спонтанные поездки на выходные. Он запомнил все, что она любит, — от сорта кофе до любимой книги. Он звонил по десять раз в день, просто чтобы спросить, как у нее дела. Он познакомил ее со своими друзьями, с родителями, с коллегами. Он говорил, что она — лучшая вещь, которая случилась в его жизни. И Ксюша верила. Каждому слову. Каждому взгляду. Каждому прикосновению.

Первые два года были действительно сказкой. Потом они съехались. И все изменилось.

Нет, не сразу. Сначала Костя был все таким же заботливым, но постепенно, шаг за шагом, что-то начало ломаться. Первым звонком была его реакция на ее просьбу повесить полку в ванной. Ксюша попросила, он отмахнулся: «Потом». Прошла неделя, вторая, полка так и не появилась. Когда она напомнила, он взорвался: «Ты хоть понимаешь, как я устаю на работе? Я прихожу домой, а ты со своими мелочами!». Ксюша тогда растерялась, извинилась, хотя не чувствовала вины. Но извинилась, чтобы не ссориться. С тех пор это стало привычкой — извиняться, когда не виновата, лишь бы сохранить мир.

Потом были другие мелочи. Костя стал раздражаться из-за всего: слишком громко работает телевизор, слишком яркий свет, слишком долго она собирается. Он не кричал — цедил сквозь зубы, и от этого тона Ксюше становилось не по себе. Он стал холодным. Отстраненным. Его взгляды, которые раньше были полны нежности, теперь были пустыми, оценивающими, иногда презрительными. Ксюша списывала это на усталость: у него стресс на работе, сложный проект, начальник-самодур. Она уговаривала себя, что все наладится, что нужно просто потерпеть, поддержать его. Она так старалась быть хорошей, удобной, незаметной, что сама не заметила, как растворилась в этой роли.

— Ты сегодня очень задумчивая, — заметила Марина, коллега по салону, когда Ксюша переодевалась в рабочую форму.

— Просто не выспалась, — отмахнулась Ксюша.

Марина не стала расспрашивать, но посмотрела на нее с тем самым выражением, которое Ксюша научилась распознавать: жалость, смешанная с тревогой. Словно все вокруг видели то, что она сама отказывалась замечать.

Рабочий день прошел как в тумане. Ксюша на автомате улыбалась клиенткам, делала массаж, рассказывала о новых процедурах. Руки двигались привычно, а мысли были далеко — в той квартире, где остался Бублик и человек, которого она больше не узнавала.

Вечером, когда она вернулась домой, Костя снова сидел с телефоном. На столе стояла пустая коробка из-под пиццы — значит, он уже поел, не дожидаясь ее. Ксюша молча прошла на кухню, налила воды. Бублик подошел, потерся о ее ноги, словно чувствуя напряжение.