Czytaj książkę: «Чужими словами»

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.НИ ЗВУКА. Глава1. Четыре слова

К четвёртому часу в переговорной кончился воздух.

Кондиционер работал — Илья слышал его всё это время, ровный низкий гул под самым потолком, — но дул он в угол, где сидел молодой снабженец, и снабженец уже дважды поворачивал лопатки решётки в сторону, и оба раза кто-то поворачивал их обратно. Остальные сидели в тепле. На столе стояли одиннадцать стаканчиков-тюльпанов, из них семь пустых, и с подносом никто не входил уже сорок минут: чайщик ушёл, звать его было некому, и все понимали, что чай тут больше ничего не изменит.

Илья сидел не за столом. Он сидел на приставном стуле, чуть позади и левее Гурина, — так, чтобы видеть лица напротив и говорить Гурину в ухо, не поворачивая головы. За четырнадцать лет он выучил это место в любой комнате мира: не за столом, но и не у стены. Стороны сидят. Переводчик сидит между.

Перед ним лежал блокнот на пружине, раскрытый посередине. Слов в блокноте не было. Были значки: стрелка вниз — «снизить», кружок — «партия», косой крестик — «брак», буква «Т» с двумя чёрточками — «условия платежа». Ещё десятка два своих, придуманных когда-то на ходу и с тех пор не менявшихся. Слова он не записывал никогда. Слова надо держать в голове ровно столько, сколько человек говорит, и ни секундой дольше, иначе они начинают жить своей жизнью и портиться.

Третий день обсуждали одно и то же, и обсуждать было, в общем, нечего.

Российский завод поставил на этот завод под Кайсери арматуру высокого давления для реконструкции котельной: запорную арматуру, отсечные клапаны, регулирующий узел с электроприводами. Отгрузил в срок, четырьмя двадцатифутовыми контейнерами. Контейнеры пришли в Мерсин четырнадцатого марта.

И встали.

Потому что принимать их было некуда. У турок сорвалась площадка: подрядчика по обвязке выгнали в феврале — не сошлись по деньгам, — а нового взяли только в конце апреля. Всё это время четыре контейнера стояли в порту, и на них капало: бесплатные дни кончились на десятый, дальше пошло хранение, а сверх хранения — демередж, то есть плата линии за то, что её собственные контейнеры стоят у чужого груза вместо того, чтобы ездить. На утро пятницы набежало девятнадцать тысяч триста долларов.

Счёт линия выставила не туркам. Линия выставила его российской стороне — потому что фрахт по контракту оплачивал поставщик, и договор перевозки был его.

Гурин третий день говорил одно и то же, и говорил справедливо: условие поставки — CPT Мерсин, то есть перевозку до порта оплачивает продавец, а всё, что происходит с грузом после прихода, — забота покупателя. Груз пришёл вовремя. Не приняли его не мы. Счёт мы перевыставим вам.

Февзи-бей, главный инженер, третий день отвечал, что завод простой не заказывал, что подрядчика выгнали за дело и что счёт всё-таки на бланке российской стороны.

Это была патовая часть, и она была скучная. Настоящее лежало ниже.

Ниже лежал аккредитив.

Товар был уже отгружен, а денег за него не было. Турецкий банк, открывший аккредитив, нашёл в комплекте документов расхождение — мелкое, бумажное: в коносаменте порт назначения был написан не так, как в самом аккредитиве. При расхождении банк не платит сам; он спрашивает своего клиента, то есть покупателя: снимаете? Покупатель может снять расхождение одним письмом за десять минут.

А может не снимать.

Аккредитив истекал тридцатого апреля. После этого документы становились просто пачкой бумаги, деньги за уже отгруженный товар зависали, и российскому заводу оставалось идти в суд — года на полтора, в чужой юрисдикции, за груз, который к тому времени уже будет работать в турецкой котельной.

Об этом за три дня никто не сказал ни слова вслух. Все трое суток говорили про демередж.

И ещё турки просили — вежливо, как бы попутно — прислать заводского сервисного инженера на две недели за счёт поставщика: настроить электроприводы и регулирующий узел.

Илья, переводя это в первый раз, отметил про себя, что просьба не техническая. Арматуру монтируют местные монтажники, и монтируют без всякого завода-изготовителя, тут нечему учить. Приводы, положим, настроить надо — концевые выключатели, момент, сигнал. Но два человека из Кайсери сделают это за три дня, и Февзи-бей это знает лучше всех в комнате. Значит, просят не человека. Просят уступку в человеческом обличье, чтобы она не выглядела как деньги.

Он это отметил и промолчал. Разбирать чужие ходы — не его работа.

Февзи-бею было под шестьдесят, у него были тяжёлые плечи и очень чистые руки, и перед ним лежала папка, которую он за три дня не открыл ни разу. Илья заметил это ещё в среду и с тех пор смотрел не столько на Февзи-бея, сколько на папку. Человек, который приносит папку и не открывает её, всё для себя решил заранее. Папка лежит для порядка.

Из турецкой стороны говорил в основном коммерческий, Онур, лет тридцати, в очках без оправы, с манерой начинать любую фразу со слова «естественно».

Илья держал обоих в восьми секундах позади. Это была его рабочая дистанция: он отпускал говорящего вперёд на две-три фразы и шёл следом, укладывая сказанное в русский, — и всё это время у него в голове стояла живая, ещё не остывшая турецкая речь, которую нельзя было ни ускорить, ни отложить.

Он никогда не говорил «я» от себя. «Я» в его устах принадлежало не ему. Когда Февзи-бей говорил «я не могу», Илья говорил Гурину «я не могу», и Гурин слышал Февзи-бея, а не Илью, и так было правильно, и так его учили, и так он делал четырнадцать лет.

Переводчик — не сторона. Это первое, что говорят на первом курсе, и это единственное, что оказывается правдой на практике.

* * *

В среду, в первый день, Гурин перед началом сказал ему в коридоре:

— Илья. Если они между собой чего говорят — ты мне говори. Хоть шёпотом, хоть что.

Просьба была обычная. Так просят все. Илья кивнул, и за три дня передал два раза: один раз Онур сказал Февзи-бею, что срок по котлу поджимает, второй раз — что по хранению можно попробовать выбить у порта скидку. Оба раза мелочь, оба раза он перевёл.

* * *

В четверть шестого Онур сказал «естественно» в четвёртый раз за десять минут, и Илья понял, что сейчас всё кончится.

Он понял это не по словам. Он понял по Февзи-бею. Тот перестал слушать Онура — не отвернулся, не поморщился, просто выключился, как выключается человек, которому уже незачем слушать. Потом положил обе ладони на стол, по обе стороны от закрытой папки.

Илья подобрался. У него всегда за секунду до чужой важной фразы делалось сухо в горле — до сих пор, после стольких лет.

Февзи-бей сказал негромко и ровно:

— Bu şartlarda devam edemeyiz.

Илья перевёл сразу, слово в слово:

— На этих условиях мы продолжать не можем.

Гурин откинулся на спинку и посмотрел в потолок. Это означало, что он сейчас скажет что-нибудь, о чём потом пожалеет.

А Февзи-бей в это время повернул голову к Онуру — на пол-оборота, вбок — и сказал ему несколько слов вполголоса.

Сказал не таясь. Таиться было не от кого и незачем: за столом сидел человек, который понимал по-турецки всё, и Февзи-бей знал это лучше всех в комнате, потому что три дня слушал, как этот человек работает.

Просто к третьему дню переводчик перестаёт быть человеком.