Czytaj książkę: «Бусины»

Глава 1 Крещение

— Нехресть, — бабка ругалась. Хотя нет, бабкой он её называл, когда был маленьким. Сейчас — бабуля. Тогда она ему казалась злой, и ноги у неё были кривые. Мама-то, конечно, была красивей и добрей. Бабуля в детстве иногда называла его нехрестем, когда он хулиганил или капризничал. А сейчас Гога стоял перед входом в церковь и не решался войти.

Было 18 августа, воскресенье.

Наконец он вошёл.

Женщина в чёрном стояла за прилавком — какие-то принадлежности, иконки, свечи. Гога обратился к ней:

— Где здесь эта...

— Чего тебе?

— Где здесь крестят?

— А вона, к батюшке подойди.

Гога направился к батюшке.

— Покреститься...

— Деньги то у тебя есть?

Гога похлопал себя по карманам:

— Нету.

— Ладно. Маня, давай таз, — потом повернулся к Гоге, — пойдём.

Они зашли в какую-то комнату. Прибежала та самая служка с медным тазом, батюшка командует — в тазу уже вода. Батюшка велит Гоге раздеться по пояс. Они втроём ходят по комнате по кругу, батюшка читает какую-то молитву, зевает, перекрещивает рот. Служка рядом бегает. Макают Гогу в таз разными местами. Наконец батюшка объявляет, что Гога теперь христианин, и вручает ему оловянный крестик со шнурком. Гога смиренно его надевает.

Глава 2 Утро

Наутро Гога спросонья ковыряется в пепельнице, но там нет ни одного нормального окурка. Немного подумав, он чешет затылок, снимает крестик, кладёт его на подоконник и выходит в подъезд. Спускается в тапочках до первого этажа, собирая при этом бычки в ладонь. Дома он вытряхивает свою добычу на развёрнутую газету и, взрыхлив пальцами получившуюся массу, принимается крутить самокрутку — козью ногу. Телефонный звонок. Гога, раздражённый, берёт трубку:

— Ты телевизор включал?

Это был Купа, Купец. Неймётся ему в такую рань.

— Нет, а что?

— Включи.

Купа повесил трубку.

Гога докрутил козью ногу, задымил и уже потом включил телевизор. По первому каналу шло «Лебединое озеро». Купа просто так не звонил бы. По второму давали интервью какие-то люди — они были взволнованы и напуганы. Гога стал вникать, оказалось, что в стране военный переворот. «Хрен с ним», — подумал Гога и пошёл готовить себе яичницу. На кухне в углу стояла бутылка водки. Гога планировал продать её вечером на вокзале.

Глава 3 Обмен

На вокзале были неудобные кресла. Гога переворачивался с боку на бок. Бутылка водки была припрятана в рукаве плаща, он ждал поезд. Любой — из Москвы в Среднюю Азию или обратно. Наконец объявили: Павлодар — Москва. Гога по переходам быстро пошёл на третий путь. Было темно, из поезда никто не вышел. Гога шёл вдоль состава и видел вдалеке курящего человека. Он направлялся к нему, держа бутылку за горлышко и за пазухой. Мало ли.

— Водка нужна?

— Не-а, — чувак как-то странно улыбался.

— А чё?

— Давай поменяемся, ща принесу.

Гога напрягся — вообще-то ему деньги были нужны. Парень принёс газетный куль и дал Гоге понюхать. Гога догадался, что это. По запаху. Опыта с этим делом он имел мало и не знал, стоит ли оно того.

— Настоящая, из Казахстана, — на Гогу это не произвело никакого впечатления. — Ну и сколько хочешь?

— За бутылку — всё бери.

Гога думал. Бутылку он до утра всё равно не продаст, а новое он всегда любил. Он видел, как эту хреновину забивают в выпотрошенные сигареты и курят наполовину с воздухом.

— Ну давай!

Поезд тронулся. С кулем в кармане Гога пошёл в переход. Там, сделав несложную операцию с сигаретой и новым наполнителем, он приступил к ритуалу — так, как видел до этого. Он ничего не почувствовал. Вообще. Сказав самому себе «ок», он сделал вторую сигарету, выкурил — ничего. Разочарованный, он вынул из пачки последнюю и стал её курить. Его накрыло...

Он стоял в общественном туалете, и ему казалось, что он извивается, как ленточка — такие ещё в детском саду были, на палочках. Гога вдруг представил, что сейчас кто-нибудь войдёт в туалет, а он стоит у стены и извивается, как ленточка. Ему стало смешно, и он согнулся пополам от смеха. Успокоившись, он пошёл в зал ожидания — придётся до утра сидеть, троллейбусы-то не ходят.

В зале был какой-то тонкий звук. Странно, но до этого Гога не обращал на него внимания. Этот звук проходил через Гогину голову, и вдруг он почувствовал удар в затылок. Он обернулся — сзади него был Ленин. Не живой, конечно, — это был памятник, бюст Ленина. Гога повернул голову обратно — опять удар в затылок, опять Ленин. Так он и просидел до утра, оборачиваясь на Ленина.

Глава 4 Хряп, Фатер и сон о яме

У Гоги не было других доходов, кроме как от продажи спиртного на вокзале. Это было стабильно и прибыльно. Купил водку за десять — продал за двадцать рублей. Купил пиво за пятьдесят копеек — продал за рубль. Так что по утрам, когда было не так лень, он просыпался, узнавал у мужиков-соседей, где что продают, брал свою большую сумку черезплечо и скакал галопом — сначала в магазин, потом на вокзал.

Но сегодня утром пришёл Хряп, как всегда со своими идеями. Сначала рассказывает про миллионы, потом курить стреляет. Нужно было что-то придумать. Гога сначала внимательно его слушал, потом молча достал вчерашний куль, выбил из сигареты табак на газету и забил отраву в пустышку. Хряп знал, что это, и сопротивляться не стал. Гога уложил друга на кровать и побежал по своим делам. Прибежав с деньгами, он застал его в том же положении, что и оставил.

Странное дело — на следующее утро в гости пришёл Фатер. Пришлось с ним поступить так же. И так продолжалось несколько дней. Гога уже не помнил, когда к нему приходили друзья, когда он один курил траву, — у него всё смешалось. Друзья рассказывали ему свои «космические» сны, но Гога запомнил только свой сон.

Во сне он не знал, с кем всё происходит — то ли это был сам Гога, то ли кто-то другой. Человек спускался по спирали на дно глубокой ямы. Добравшись до дна, он садился и размышлял о чём-то важном. Когда он смотрел наверх, он видел маленькие точки. Гога стал вглядываться в точки и понял, что это птицы. Они летали и гадили ему на голову.

Глава 5 Веня и поездка

Гога отставил от себя гранёный стакан с половиной портвейна и, сощурившись, смотрел сквозь него на лампочку: "Человек многогранен, и с каждым другим он соприкасается какой-то одной гранью. Другие тоже показывают только одну грань, ту, с которой можно общаться этому человеку. Когда замечаешь другие грани у людей, можно подумать, что они притворяются или лицемерят. Но это просто их другая, неизвестная сторона. Хотя друзья, с которыми общаешься очень долго, уже не неизвестные — ты знаешь их наизусть, как и они тебя. И в этом кайф. Да, когда люди общаются долго, они становятся почти родными", — он допил остатки портвейна.

Веню выперли из политтеха после второго семестра, Гогу — после первого. Они были одногруппниками. Встретились в середине лета, разговорились и сошлись на том, что «Роза Мира» — вещь. Добавили три литра пива и решили ехать в Петрозаводск, потому что там в озёрах водятся раки, которые когда-то подавались к царскому столу. Ехать надо, конечно, через Питер — ведь там могила Цоя. К слову, тогда на могиле Цоя ещё даже памятника не было. Там одни панки жили. Сказано — сделано. До Москвы в общем вагоне, до Питера двенадцать часов в сидячем. Естественно, всю дорогу пили. Этот… спирт «Рояль», короче. Сначала разводишь, а потом так. Глотку жгёт, зараза. В Москве сидели на бордюрчике, пили пиво. Женщина лет шестидесяти, проходившая мимо, заметила: «Чё, черножопик, на солнышке пригрелся?» Гога, если был небрит, и правда смахивал на приезжего из недалёка. А в тот момент он был небрит. Гога хотел было выразить своё возмущение, но баба быстро куда-то смылась, а Гога был глубоко погружён в себя после вчерашнего «Рояля». Веня только усмехнулся.

В Питер приехали вечером и обедали (ужинали), сидя на лавочке, — у каждого в руке бутылка простокваши и половинка батона. Прошёл дождь, для Питера обычное дело, пришлось залезть на скамейку ногами и сесть на спинку этой самой скамейки. Ноги были в грязи. Мимо проходила мадам примерно того же возраста, что они встретили в Москве. Гога напрягся. «Приятного аппетита, мальчики», — она улыбнулась. Гога с Веней извинились, побросали пустые бутылки в урны и пошли прочь. Веня резюмировал: «Питер, ёлы-палы».

К могиле Цоя добирались долго — так, по крайней мере, казалось. Да ещё похмелье это… До метро «Площадь Мужества», мимо каких-то гаражей, которые были исписаны: строчки из песен, «Цой жив», «Витя, мы тебя любим» и тому подобное.

Пришли на кладбище уже совсем в темень. Одни кресты. И похмелье. Мутило. Где-то вдалеке огонёк. Пошли на него. У костра — панки. Гога предложил бутылку «Стругураша» распить (полнейшая гадость) — в сумке специально берёг для этого момента. Панки не отказались. После первых ста грамм Гога взял в руки гитару, хотел исполнить что-нибудь цоевское, но обломался, отдал гитару и подошёл к могиле. Она была вся в свежих цветах и (Гога сначала не понял, что это) фенечках. Он снял свой железный браслет, на котором собирался, но так и не выгравировал группу крови. Повесил на оградку. Спать пошёл на скамейку у чьей-то могилы. Посреди ночи какие-то девчонки его разбудили и попросили прикурить: «Эй, парень, спички есть?» Гога хотел ответить: «Есть», — получилось ужасное: он блеванул. Девушки разбежались. Ему вообще по жизни с девушками не везло. И в этот раз тоже.

До Петрозаводска решили не ехать — далеко. Взяли билеты до Приозерска (очевидно, там должны быть озёра, а в них — раки). Доехали, просидели до утра на полустанке. Такие же бедолаги, как и они, всю ночь распевали под гитару какую-то Калевалу. Утром проснулись, прошли по рельсам метров триста... и решили ехать обратно. Домой.