Czytaj książkę: «Брат мой»

Глава 1

За огромным панорамным окном медленно угасал московский вечер: небо переливалось от густого синего до пепельно-розового, а внизу, на Садовом кольце, уже зажигались первые огни, превращая город в светящуюся реку. Роман Шадрин, старший сын Григория Шадрина, известного промышленного тяжеловеса, стоял у стола, слегка наклонившись над ноутбуком. У него было бледное лицо с тонкими губами, которые в редкие моменты улыбки превращались в почти незаметную линию и холодные серые глаза, доставшиеся ему от матери. Тёмные, слегка вьющиеся волосы были аккуратно зачёсаны назад. Хотя уже был вечер, на его белоснежной рубашке не было ни одной складки. Рядом с ним стояла девушка — высокая, стройная, словно сошедшая с античного барельефа. Тёмно‑каштановые волосы густой волной ниспадали на плечи, подчеркивая красивые черты лица: чуть удлинённый овал, прямой тонкий нос, выразительные скулы и спокойный, глубокий взгляд зелёных глаз. Она слушала Романа, вернее, делала вид, что слушает. Её пальцы легко касались края стола, а взгляд скользил по комнате: по корешкам книг на полках, по фотографии в серебряной рамке на тумбочке, по очертаниям города за окном.

— Понимаешь, если мы внедрим этот алгоритм в систему управления компанией, то в два раза улучшим защиту от возможных угроз, — говорил Роман, не отрывая глаз от экрана. — Я уже подготовил расчёты, осталось только утвердить на совете директоров.

Он сделал паузу, ожидая реакции.

— Звучит… впечатляюще, — отозвалась девушка, кивая с таким выражением, будто говорила о чем-то философском. — Но разве сейчас ваша компания не защищена. Мне кажется Григорий Валентинович…

Роман не дал ей договорить и неожиданно резко произнёс:

- Защищена от очевидных угроз, но главную опасность представляют неочевидные — те, которые сложно предугадать. Никто не может знать, что с ним будет через пару дней, а мой алгоритм выявляет события, у которых вероятность 3 процента. Мне кажется я понятно объяснил – уже мягче добавил он и взглянул на девушку.

Роман привык, что люди не всегда понимают, то, что он говорит или, не хотят понимать. Дверь кабинета открылась без стука.

— Рома, я к тебе на минуту, — раздался звонкий, живой голос.

В кабинет шагнул высокий, широкоплечий молодой человек с густыми тёмными волосами, которые непослушно падали на лоб. Его лицо, очень живое и выразительное, с доброй полуулыбкой в уголках губ, будто светилось изнутри. В джинсах и простой белой футболке с огромным жёлтым смайлом на груди он выглядел небрежно и даже забавно, особенно на фоне всегда безупречного Романа. Но в этой небрежности была своя магнетическая сила.

— О, у тебя гости, — Аркадий остановился на пороге, переводя взгляд с брата на девушку. — Не помешал?

— Нет, — ответил Роман, ровно и сухо, закрывая ноутбук. — Мы уже закончили.

— Мы только начали, — вдруг сказала Вероника, и в голосе её проскользнула едва уловимая насмешка, которую Роман, к счастью, не заметил.

Аркадий улыбнулся и сделал шаг вперёд, протягивая руку.

— Аркадий, — представился он, глядя ей прямо в глаза. — Младший брат Романа. И, как вы уже, наверное, догадались, полная ему противоположность.

Девушка тоже улыбнулась и пожала его руку.

— Вероника. Рома рассказывал мне о своем алгоритме защиты компании от разных опасностей. Очень увлекательно.

— О, он умеет увлечь, — сказал Аркадий и подмигнул. — У нас даже такая семейная традиция появилась: за ужином никто не говорит о еде, только о диверсификации активов и системе безопасности. Правда, Ром?

— Ты пришёл за чем-то конкретным, или просто решил узнать, чем я занят? — вяло спросил Роман, но в голосе его послышалось лёгкое раздражение.

Аркадий перестал улыбаться, но в глазах его остался озорной блеск.

— Вообще, я пришёл, чтобы тебя пригласить, вернее, вас обоих. Сегодня вечером в «Маяке» будет кое-что интересное. Концерт, потом ужин, потом… Короче, собирается хорошая компания, так что будет весело.

— Я не могу, — снова вяло произнёс Роман, даже не взглянув на брата. — У меня отчёт завтра утром.

— У тебя всегда отчёт, — мягко сказал Аркадий, без упрёка, просто как факт. — Ты даже не помнишь, когда в последний раз выходил куда-то. — Он повернулся к Веронике. — И как он не засох ещё?

Вероника засмеялась — звонко, как колокольчик.

— Я ему уже говорила, что жизнь - это не список задач, которые надо выполнять строго по плану — сказала она, глядя на Аркадия.

— Не все живут только ради развлечений, — парировал Роман.

— А я не предлагаю тебе жить ради развлечений, — ответил Аркадий. — Я предлагаю тебе один вечер. Один. Просто чтобы вспомнить, что ты тоже человек.

Он повернулся к Веронике, и в голосе его снова зазвучала лёгкая, почти мальчишеская игривость:

— А вы? Вы тоже заняты?

Вероника перевела взгляд с одного брата на другого. На мгновение в кабинете повисла тишина, слышны были только гул машин внизу и далёкий шум вентиляции.

— Я бы с удовольствием сходила, — сказала она, и Роман, до этого невозмутимый, вдруг поднял на неё взгляд, удивлённый и слегка настороженный. — Говорят, там очень клёво.

— Вот видишь, — Аркадий широко улыбнулся, сверкнув белозубой улыбкой. — Решено. В восемь жду вас у входа.

Он сделал шаг к двери и уже взялся за ручку, но остановился.

— И Ром, — сказал он, не оборачиваясь, — надень что-то не костюмное. Просто чтобы тебя за охранника не приняли.

И вышел, не дожидаясь ответа.

В кабинете снова повисла тишина — но теперь она была другой. Вероника смотрела на закрывшуюся дверь, и в её взгляде медленно разгорался острый, почти алчный интерес. Роман положил ладони на крышку ноутбука, его пальцы чуть заметно дрогнули, а лицо потемнело, будто на него нашла тень.

- Ты действительно хочешь пойти? — спросил он тихо, не поднимая глаз.

- А ты разве не хочешь? — ответила она вопросом на вопрос.

В голосе её не было иронии — только лёгкое любопытство. Роман странно посмотрел на неё, и вдруг его глаза вспыхнули огнём.

- Вероника, мы знакомы уже две недели, пятнадцать дней точнее. Мне кажется, я… — запнулся он, — мне нужно очень многое тебе рассказать.

- Вот и прекрасно, сходим в „Маяк“, а потом поговорим, времени у нас много, — очень ласково произнесла девушка.

Взгляд Романа потух, и он, медленно покачав головой, отстранённо произнёс:

- Конечно, время ещё есть.

За окном неспешно зажглись огни — тысячи крошечных жёлтых точек, похожих на рассыпанные звёзды, манили выйти наружу, на воздух, густой от весенних запахов, в эту тёплую, живую темноту, где всё казалось возможным.

Федор Айгашев родился в маленьком сибирском городке, недалеко от Новосибирска. Окончив школу с золотой медалью, он приехал покорять столицу нашей Родины. Айгашев, высокий, всегда опрятно одетый, но в то же время сутулый, с вечно взлохмаченными волосами, и в жизни был противоречив, как его внешность. Он легко чем-то увлекался, достигая в выбранном предмете неплохих результатов, но потом так же быстро его бросал, переключившись на что-то новое. Его ум был слишком живым и непостоянным, чтобы дать возможность Айгашеву добиться успеха в точных науках. Поэтому он решил сосредоточиться на гуманитарной сфере. Фёдор без особых проблем поступил в Московский университет на факультет журналистики. Ко всему прочему он увлекался музыкой и литературой. Это были его две маленькие страсти. Если в книгах он искал вдохновения, учился стилю и находил ответы на сложные вопросы, то в музыке Фёдор ценил виртуозность исполнения и смелость замысла. Так что его часто можно было встретить в столичных джазовых клубах. На учебе эти его увлечения сказывались, скорее, положительно и нисколько не отвлекали. По итогам второго курса можно было с уверенностью говорить о блестящем будущем Федора Айгашева. Его статьи и эссе, которые он писал, часто ради забавы, о студенческой жизни, приводили его сокурсников в восторг и заставили обратить на него внимание даже декана факультета. К сожалению, путь к успеху всегда тернист и полон опасностей. Ряд обстоятельств и гены отца сыграли с Федором коварную и злую шутку. На третьем курсе он поселился в общежитии с ребятами веселого, гусарского нрава. Загулы до середины ночи у них никогда не прекращались, а водка и шампанское лились рекой. Не любивший шумных компаний и, по характеру, домашний человек, Фёдор сторонился своих соседей, и это их задевало. И, конечно, создавало барьеры к осуществлению их планов. Сначала в ход пошли уговоры и применение мягкой силы, но потом главным оружием стала лесть и превозношение таланта Айгашева. Фёдор, и надо отдать ему должное, долго сопротивлялся искушению, но в конце концов сдался. В отличие от новых приятелей, его организм не был готов к таким нагрузкам и быстро стал разрушаться. Позже он часто вспоминал тот день, который стал последним для его амбиций. День, когда он прошел точку невозврата.

Комната качалась. Не то чтобы плыла перед глазами — нет, она именно качалась, как палуба старого фрегата в восьмибалльный шторм. Айгашев сидел на продавленном матрасе в вытрезвителе, привалившись спиной к холодной стене, и пытался вспомнить, как сюда попал. Вспоминалось плохо.

Кафель на полу был выложен квадратами — белыми и бледно-голубыми, больничными. Где-то над головой гудела лампа дневного света, мерно и равнодушно, словно звук работающего проектора в пустом кинозале. Фёдор закрыл глаза, но качка не прекратилась — наоборот, усилилась. Внутри, где-то в солнечном сплетении, жила глухая, ноющая боль, похожая на похмелье, умноженное на стыд, а стыд — на отчаяние.

— Вчера. Или позавчера. Или, может быть, всё ещё сегодня. Да, всё-таки сегодня.

Он помнил только обрывки: чьи-то крики в коридоре общежития, разбитое в окне стекло, собственное лицо в зеркале лифта — бледное, с чужой ухмылкой. Соседи, Колян с Пашей, хлопали его по плечу, что-то кричали про «день свободы». Он вспомнил, как ещё год назад писал курсовую, засиживаясь в библиотеке до полуночи. Как недавно звонила мать и радостно спрашивала: «Ну как ты там, сынок? Как учёба?» А он врал, что всё отлично, что стипендию повысили, что преподаватели хвалят. На самом деле стипендию уже три месяца не платили.

— Эй, студент! — дверь с грохотом открылась, и на пороге возник дежурный — грузный мужик с лицом, напоминающим кусок сырого мяса. — Трезвеешь? Хорошо, через час выпускаем. Иди умойся.

Фёдор кивнул, хотя кивать было больно. Шею ломило, затылок отзывался тупой пульсацией. Он кое-как поднялся, сделал два шага к умывальнику — и остановился. Над дверью, в металлической сетке, висел старенький радиоприёмник. Оттуда, сквозь шипение и треск, пробивался ровный, бесстрастный женский голос диктора:

«…комментировать случившееся отказался. Напомним, вчера вечером на Кутузовском проспекте было обнаружено тело двадцатитрёхлетнего молодого человека. По неподтверждённым пока данным, это сын председателя совета директоров корпорации „Восток-Холдинг“ Григория Шадрина. Вероятной причиной смерти стало самоубийство. Подробности не сообщаются. Следственный комитет…» Фёдор замер.

— Шадрин?

Он что-то слышал о нём. Кажется, от девочек с курса. Тот, о ком часто писали в глянцевых журналах: золотой мальчик, наследник многомиллиардной империи, красавчик с обложки, разбивший много женских сердец. И этот мальчик — золотой, блистательный, с будущим, расписанным на десятилетия вперёд — покончил с собой. Радио продолжало шипеть. Диктор перешла к прогнозу погоды: «На следующей неделе в столичном регионе ожидается похолодание…». Фёдор отвернулся от умывальника и медленно сполз по стене обратно на матрас. Руки тряслись — не от похмелья. Внутри поднималось что-то тёмное, тяжёлое, незнакомое. Не жалость — нет. Не сочувствие. Что-то другое. Он смотрел на свои ладони — грязные, с обкусанными ногтями. Вдруг с остротой, почти физической, он ощутил, как безмерно он далек от этого парня, от мира, в котором тот пребывал. И как мало между ними хоть чего-то общего. Правильнее сказать — ничего. Их пути лежали на разных, не пересекающихся плоскостях бытия. Этот баловень судьбы, богатый и знаменитый, сам выбирал, какой его шаг будет следующим. А Фёдор, которого через час выпустят на улицу с остатками перегара и сломанной судьбой, — он что выбрал? Он вообще выбирал? Или его уже давно несло по течению, как щепку, с каждым днём приближая к водопаду? Кто определял его шаги? Соседи по общежитию. Пьянки. Загулы. «Фёдор, давай, за тебя!» И он не отказывал. Потому что сил сказать «нет» у него уже не было. Фёдор провёл языком по растрескавшимся губам. Шадрин-младший, наверное, тоже не сказал «нет», когда это было нужно. Или пошёл у кого-то на поводу и не понял, куда его ведут. Или понял, но слишком поздно. Так что было у них кое-что общее.

Айгашев закрыл лицо руками. Плечи его затряслись — не от плача, от какой-то судорожной, беззвучной дрожи, похожей на озноб. Лампы над головой гудели всё так же равнодушно. Дежурный сунул голову в дверь:

— Эй, студент! Ты чего? Воды принести?

Фёдор поднял голову. Глаза были красными, но сухими.

— Нет, — сказал он чужим, хриплым голосом. — Не надо.

Он встал. Подошёл к умывальнику, долго смотрел на своё отражение в мутном, исцарапанном зеркале. Щетина, синяки под глазами, впалые щёки. Открыл кран — вода рванулась ледяная, с ржавым привкусом. Набрал в пригоршни, плеснул в лицо. Раз. Другой. Третий.

— Всё, — сказал он тихо, сам себе. — Это конец.

Он не знал, почему так сказал. Но внутри, в том самом месте, где всё ещё жила его гордость, вдруг что-то щёлкнуло. Переключилось. Фёдор вытер лицо рукавом, взял с тумбочки свой студенческий билет, который станет недействительным через пару дней, и вышел в коридор. Дежурный что-то крикнул вслед, но Фёдор не расслышал.

Айгашева отчислили из университета за неуспеваемость и за несколько приводов в милицию. Очень быстро он стал жертвой своих новых привычек, и вскоре его жизнь превратилась в сплошную череду запойных вечеров. Его знакомые по университету пытались помочь ему, отправляя на лечение, но это не дало результатов. Один из приятелей Айгашева, Борис, который, в отличие от многих, не махнул на него рукой, привел его к очень хорошему врачу. Доктор назначил ряд обследований, после которых пообщался с Фёдором. Наконец он позвал его и Бориса в кабинет, чтобы вынести свой вердикт.

— К сожалению, медицина тут не поможет. Его болезнь сидит вот здесь, — профессор постучал себя пальцем по лбу, — очень глубоко. Она уже часть его сознания.

— Может, есть какие-то варианты? — спросил приятель Фёдора.

Врач снял очки, потёр переносицу.

— Лет пять назад у меня был пациент — молодой человек родом из одной северокавказской республики. Он тоже страдал от зависимости, правда, не алкогольной. Ни клиники, ни курсовая терапия не помогли. Уже через пару недель всё возвращалось на круги своя. Тогда два старших родственника этого парня засунули его в машину, и не подумайте, что в салон, и отвезли в один высокогорный аул. Там они посадили его в яму. Не стану вам описывать, что испытал тот молодой человек, сидя под открытым небом в вырытом в земле колодце. Это вряд ли вам не понравится. Но через двадцать три дня, когда его достали, он был исцелён от своего недуга. Столичная жизнь, деньги, которые ему давал отец, доступные удовольствия сделали его мягким, как пластилин, и не способным собой управлять. Но после тех дней он вернулся в своё, так сказать, агрегатное состояние.

— Спасибо за красочный рассказ, но что-то я не понимаю доктор, вы предлагаете посадить Фёдора в яму? — удивлённо и с некоторым вызовом спросил Борис.

— Ни в коем случае. В отличие от того парня, Феде это не принесёт никакой пользы. Скорее всего, его организм выдержит, но когда всё закончится, болезнь усилится. В нашем случае нужен короткий, но мощный импульс, который разбудит его мозг. Заставит работать мысль, обострит внимание и вернёт Федю обратно за ту черту, которую он так неразумно перешёл. Тогда он сможет справиться. Такие методы есть. Проблема в том, что такой импульс может как его спасти, так и убить. Поэтому, я не стану даже пробовать.

— И что же делать?

— Я уже всё сказал. Главное, что нужно понять - наш больной должен верить в своё исцеление и желать его не меньше, чем его друзья. Вы, например. Я видел людей практически парализованных, которые начали вставать и ходить, только за счет своей воли и веры в исцеление. Без этого, они остались бы прикованными к кровати до конца своих дней и никакие препараты, и самые современные методы лечения их бы не спасли. Вы, молодой человек, сделали всё, что было в ваших силах. Теперь дело за ним, — и доктор указал на смиренно сидевшего на стуле Айгашева.