Czytaj książkę: «"Баба Лиза. Додзё на максималках»»

Глава 1

Говорят, на пороге смерти перед глазами проносится вся жизнь. Ой ли. Когда тебе двадцать два, ты ленив, как сытый питон, а в твоей не достигшей финансовой зрелости комнате пахнет вчерашней шавермой, остаётся только один вопрос: «За что?».

Мой персональный ответ случился во вторник. Погода за окном была истинно питерской — небо цвета мокрого бетона и дождь, который уныло капал на ржавый отлив окна. Родители улетели в долгожданный отпуск, оставив меня один на один с главным боссом нашей семьи.

Знакомьтесь: баба Лиза. Сто один год неконтролируемой харизмы, чистой ярости и веса в районе сорока килограммов вместе с шерстяным платком.

— Арсений! — донеслось из комнаты, и этот звук заставил меня вздрогнуть.

Голос у бабы Лизы был такой, словно она всю жизнь командовала полком тяжелой артиллерии, причем без мегафона. Я вздохнул, оторвал себя от дивана и поплелся в её комнату.

Интерьер там не менялся со времен Карибского кризиса: полированная стенка «Хельга», пахнущая Красной Москвой и корвалолом, и огромный ламповый телевизор, накрытый кружевной салфеткой. Баба Лиза сидела на кровати, прямая как стрела, и хищно смотрела на меня сквозь круглые очки с линзами толщиной в палец. На её сухоньком лице выделялись две вещи: глубокие, как каньоны, честные морщины и вызывающе яркая, свеженакрашенная бордовая помада.

— Живой, баб Лиз. К сожалению. Что случилось? — спросил я, прислонившись к косяку.

— Что случилось? Ты мне принес не кашу, а строительную смесь. Ей можно дыры в стенах латать, но никак не кормить женщину в самом соку.

— Баб Лиз, это манная каша. Я варил её строго по инструкции на пачке.

— Тот, кто писал эту инструкцию, явно ненавидел человечество, — отрезала она, ткнув ложкой в тарелку с синей каёмочкой, где субстанция уже приняла форму идеального монолита. — Если я это съем, мой желудок встанет так же намертво, как твой карьерный рост. Унеси и похорони с почестями.

Я забрал тарелку. Спорить с бабой Лизой — это как пытаться переубедить несущийся на тебя поезд. Проще отойти.

— И сделай мне чай! — крикнула она мне в спину, поправляя съехавший на затылок платок. — Только нормальный! Не этот твой, в пакетиках, который пахнет кошачьим наполнителем и верой в светлое будущее. Насыпь нормального, листового. И не жалей заварки, я не на поминках!

На кухне я вывалил кашу в мусорное ведро (она рухнула на дно как сбитый летчик) и включил старый, свистящий чайник. Мой внутренний голос тихо выл. Друзья сейчас пили пиво в баре и обсуждали новые игры. Я же стоял на кухне и вычислял идеальную пропорцию заварки для столетней женщины, которая пережила три денежные реформы, сталинский ампир и, судя по всему, переживет меня.

Глава 2

К вечеру баба Лиза решила, что мебель в ее комнате стоит «не по фэншую». Понятия о фэншуе у нее были специфические — всё должно было стоять так, чтобы ей было удобно швырять в меня тапком, если я вовремя не обновлю кипяток в резиновой грелке или задержу подачу отрывного календаря. По расписанию бабы Лизы её ноги должны были находиться в режиме вечного тропического лета, а ритуал утреннего уничтожения прожитого дня и чтение лунного прогноза для редиса был священен так же как вставная челюсть.

— Шкаф надо подвинуть к окну, — заявила она, министерски указывая пальцем на дубового монстра социалистического труда.. Этот шкаф, кажется, держал на себе несущую стену дома.

— Баб Лиз, я не осилю такой объем советской радости. У меня протрузия, сколиоз и общая непереносимость физического труда.

— У тебя не протрузия, у тебя лень в терминальной стадии, — парировала баба Лиза, поправляя платок. — Мой второй муж, покойный доходяга Витенька, в твои годы рельсы таскал. А ты от одного вида мебели бледнеешь, как девица на выданье. Двигай, говорю. Мне свет из окна нужен.

— А шкафу для чего свет, баб Лиз? Он что, фотосинтезом занимается? У него там пальто зимнее растет?

— Не паясничай. Старших надо уважать. Особо тех, кто помнит, как твой дед в штаны дул.

Я уперся спиной в шкаф, уперся ногами в паркет и выдал звук, средний между хрипом умирающего моржа и турбиной самолета. Шкаф даже не шелохнулся. Он посмотрел на меня своими зеркальными дверцами с глубоким презрением.

— Ну и что ты замер? — поинтересовалась баба Лиза, наблюдая за моими мучениями с живейшим интересом. — Ты его обнимаешь или соблазнить пытаешься? Сильнее давай! Вот молодежь нынче пошла — кожа да кости, а внутри — один вейп и глупость.

С третьей попытки, чудом не сломав позвоночник, я сдвинул шкаф на целых пять сантиметров. В стене что-то хрустнуло. Возможно, это была моя молодость.

— Хватит, — вдруг сказала баба Лиза.

— Что «хватит»? — тяжело дыша, спросил я.

— Хватит. Посмотрела я — у окна он будет смотреться глупо. Верни обратно.

В этот момент я понял, почему инквизиция в средние века работала так эффективно. У них просто были хорошие учителя.

Глава 3

Ближе к девяти вечера наступило время беспросветного дзена — просмотра телевизора. Баба Лиза признавала только два жанра: новости, где «все врут и скоро капитализму конец», и криминальные сериалы про ментов.

— Включай шестую кнопку, — скомандовала она, устраиваясь на подушках. — Там сейчас Глухарёв будет порядок наводить.

— Баб Лиз, может, включим что-то поспокойнее? National Geographic, например? Про котиков, про природу? Зачем тебе эти убийства на ночь глядя?

— Котики твои — бездельники. Жрут и спят, прямо как ты. А в сериале жизнь как она есть. И интрига! В прошлой серии Сидорчука отравили чебуреком, я хочу знать, кто это сделал.

— Спойлер: это сделал повар, — вздохнул я, переключая канал.

Экран вспыхнул. На нем суровые мужчины в кожанках из начала двухтысячных с серьезными лицами осматривали место преступления. Баба Лиза подалась вперед.

— Вот смотри, Арсюша, — доверительно зашептала она. — Вот это мужчины. Лица волевые, куртки кожаные. А у тебя на ногах что? Джинсы с дырками?

— Это мода такая, баб Лиз.

— Мода у них Тьфу. В наше время если у тебя штаны рваные, значит, ты либо с забора рухнул, либо пьяный в канаве лежал. А сейчас за это еще и деньги платят. Выбрались к капитализму.

Через полчаса просмотра, когда на экране завязалась полномасштабная перестрелка на заброшенном заводе, баба Лиза вдруг повернулась ко мне:

— Арсюша.

— Да?

— А если к нам воры залезут, ты меня защитишь?

Я посмотрел на ее сорок килограммов чистого сарказма и честно ответил:

— Баб Лиз, если к нам залезут воры, я закроюсь в ванной, а тебя оставлю в коридоре. Через пять минут разговора с тобой они сами отдадут нам свои кошельки, явки, пароли, пин-коды и добровольно сдадутся полиции.

Баба Лиза помолчала секунду, а потом на ее лице расплылась редкая, хитрая улыбка.

— Ладно. Хвалю. Хоть соображалка у тебя работает. Иди, принеси мне пряник. Но только мягкий! Если принесешь черствый — я им в тебя кину, а меткость у меня, со времен ворошиловских стрелков, отличная.

Я пошел на кухню, чувствуя, что этот марафон выживания я, возможно, всё-таки доведу до конца. Если, конечно, завтра баба Лиза не решит перекрасить потолок в цвет «бедра испуганной нимфы с оттенком зрелой тоски по лучам академической прозы». От нее можно ожидать чего угодно.

Глава 4

Четверг обещал быть спокойным, но все испортила Вика. Вика была девушкой моей мечты: тонкие запястья, каре и полное отсутствие понимания того, во что она ввязывается. Мы встречались две недели, но я совершил критическую ошибку — пригласил ее в гости, пока родители в отпуске. Я забыл про фактор бабы Лизы. Точнее, мой мозг заблокировал эту травмирующую информацию ради выживания.

— Арсений, у тебя так тихо, — прошептала Вика, разуваясь в прихожей и аккуратно ставя свои белые кроссовки.

— Да, у меня тут… тихая гавань, — моментально соврал я, судорожно оглядываясь. На горизонте было чисто. Из комнат не доносилось ни звука, что пугало еще сильнее. Обычно такое затишье бывает перед цунами.

Мы прошли в мою комнату. Я включил музыку, разлил по бокалам вино (самое дешевое из тех, у которых на этикетке нет орфографических ошибок) и только-только придвинулся к Вике, как дверь распахнулась без стука. На пороге возникла баба Лиза. Она была в своем парадном халате с крупными кувшинками, привычно используя ходунки как таран.

— Так, — громко сказала она, мгновенно сканируя комнату взглядом опытного таможенника. — Я вижу, у нас тут гнездо разврата и дегустация контрафакта.

Вика вздрогнула и выронила бокал на ковер.

— Баб Лиз, познакомься, это Вика, — обреченно выдохнул я, мысленно прощаясь с личной жизнью.

Баба Лиза подошла ближе, колеса ее ходунков зловеще скрипнули. Она оглядела Вику с ног до головы, задержав взгляд на её эстетичном оверсайзе.

— Вика, значит. Победа вроде симпатичная, но бедная, судя по одежде. Ткани на колени не хватило? Или тебя в этих парусах тоже собаки рвали, как и моего оболтуса?

— Здравствуйте… — пролепетала Вика, бледнея.

— Смотря где, — отрезала баба Лиза, паркуя ходунки перед её носом. — Ты мне вот что скажи, Вика. Готовить умеешь? Борщ сварить сможешь такой, чтобы ложка стояла, а не падала, как Арсеньева самооценка?

— Я… я заказываю доставку, — честно призналась Вика.

Баба Лиза посмотрела на нее с искренним сочувствием, какое проявляют к людям с тяжелыми неизлечимыми заболеваниями.

— Понятно. Поколение полуфабрикатов и самокатов. Ну ладно, Арсюша у нас тоже не академик Павлов, рефлексы по ТикТоку изучает. Не буду мешать научному процессу. Только музыку сделай тише, Арсений. От этих твоих басов у меня Шаляпин заикается.

Она развернулась на месте с ловкостью водителя погрузчика и покатила обратно в коридор, бросив напоследок:

— И ковер за собой почисти, винодел хренов.

Глава 5

В пятницу у бабы Лизы закончились таблетки «от давления, от сердца и от глупости окружающих». Мне был выдан клочок бумаги, исписанный почерком, напоминающим траекторию распада бозонов.

— Пойдешь в центральную аптеку, — строго наказала она. — Там работает Людочка, она меня знает. Скажешь, что ты от Елизаветы Петровны. Если попытается втюхать аналог — плюнь ей в окошко. Аналоги — это утонченное покушение посредством копий.

— Баб Лиз, тут написано что-то похожее на «экспекто pectoris» и какой-то чертеж молекулы. Ты уверена, что это не рецепт вызова сатаны?

— Это таблетки для сосудов. Беги давай, ноги в руки. И не забудь сдачи принести до копейки. Я каждый рубль помню, у меня память получше, чем у твоего смартфона.

В аптеке была очередь из трех пенсионерок, которые обсуждали индексацию пенсий со страстью спортивных комментаторов. Когда подошел мой черед, я протянул бумажку фармацевту.

— Мне вот это. Для Елизаветы Петровны. Внук я её. Точнее, правнук.

Фармацевт, женщина средних лет с усталыми глазами, взглянула на листок, потом на меня. В ее глазах блеснуло искреннее сочувствие.

— А, Лиза… Жива еще, дай бог ей здоровья? — тихо спросила она.

— Переживет нас всех, — заверил я. — Так что там по списку?

— Тут половина лекарств уже три года как снята с производства, — вздохнула аптекарша. — Но я знаю, что она пьет. Возьмите вот это и вот это. Только скажите ей, что это именно те, старые, иначе она устроит здесь всем "праздник здоровья".

— Спасибо, женщина. Вы спасли одну молодую жизнь, — искренне сказал я, забирая пакет.

На выходе из аптеки я чувствовал себя безумным профессором, который только что выменял у теневого синдиката недостающий изотоп урана, чтобы запустить термоядерный реактор в хрущевке. Жизнь с бабой Лизой учила меня конспирации лучше, чем школа шпионов.

Глава 6

Субботний вечер столкнул лбами две величайшие дисциплины человечества: европейский футбол и советскую эстраду.

По телевизору одновременно шли финал Лиги чемпионов, который я ждал полгода, и юбилейный концерт Льва Лещенко, который баба Лиза не могла пропустить «по идейным соображениям».

— Баб Лиз, ну пожалуйста. Один раз в жизни. Там «Реал» с «Ливерпулем» играют. Это исторический матч! — умолял я, стоя на коленях перед ее креслом.

— Какой еще «Реал»? Какие-то миллионеры в трусах бегают по траве, а ты слюни пускаешь, — непреклонно заявила она, крепко сжимая в руке двенадцатый том Большой советской энциклопедии на букву «Л». Настоящая мертвая хватка. — Лев Валерьянович поет. Человек — эпоха! Голос — бархат! Не то что твои эти… астматики с микрофоном.

— Да Лещенко каждый год поет! А финал — один раз!

— Лещенко не вечен, Арсюша. Ему тоже скоро сто. Надо успеть насладиться культурой, пока ты окончательно не отупел от своего футбола.

— Баб Лиз, давай компромисс. Первый тайм — футбол, в перерыве — Лещенко.

— Никаких компромиссов с террористами, — отрезала баба Лиза. — Включай Льва, или я завтра скажу твоей матери, что ты приводил в дом девицу-отшельницу, и вы тут пили спиртные напитки из фамильного хрусталя.

Я замер.

— Мы пили из обычных стаканов!

— А я скажу, что из хрусталя. И что вы разбили салатницу, которую мне дарили на восьмидесятилетие. Кому твоя мать поверит — матери двоих детей и ветерану труда или тебе, тунеядцу?

Это был шах и мат. Против административного ресурса бабы Лизы не мог пойти ни один «Реал Мадрид».

Признав полное и безоговорочное превосходство верховной власти, я благоговейно отступил в свою комнату, скрылся за ноутбуком и выкрутил звук в наушниках на самый максимум.

От бабы Лизы и советской эстрады функция шумоподавления мгновенно сжалась. Сквозь крики испанских комментаторов и свист трибун в мои уши победоносно ввинчивался дребезжащий, но на удивление точный альт, выводящий: «Прощай! От всех вокзалов поезда-а-а уходят в дальние края!..»

Самое непредсказуемое случилось на восьмидесятой минуте матча. «Реал» забивал решающий гол, комментатор заходился в экстазе, а я поймал себя на том, что в такт атаке подпеваю бабе Лизе про соловьиную рощу. И знаете что? В этом монументальном хаосе определенно крылся какой-то первобытный магнетизм. Старость подкралась незаметно.