Czytaj książkę: «АКТ»

Глава 1. Цена и последствия

Мир 2037 года был миром, который застрял между двумя эпохами. Технологии шагнули так далеко, что голографические экраны висели на каждом углу, а беспилотные шаттлы бесшумно скользили по транспортным коридорам над городами. Но даже не смотря на высокое технологическое развитие, планета всё равно задыхалась. Океаны нагрелись на два градуса за последнее десятилетие, ледники таяли быстрее, чем предсказывали самые пессимистичные модели, а урожаи в Южном Союзе падали третий год подряд.

Люди привыкли жить с этим. Они видели новости об ураганах, о засухах, о вымирающих видах — и делали то, что умели лучше всего — не обращали на это внимания. Потому что жить с постоянным чувством вины было невозможно, и человечество выбрало стратегию, которая срабатывала всегда: мы решим эту проблему завтра. Но завтра всё ни как не наступало.

Глобальный совет государств был создан именно для того, чтобы это «завтра» наступило. Он должен был координировать усилия пяти региональных блоков, распределять ресурсы, принимать глобальные решения. Но реальность оказалась проще и циничнее: за двадцать лет существования ГСГ ни одно решение не было принято без оглядки на корпорации, которые финансировали кампании делегатов. Экология проигрывала экономике. Каждый раз.

Штаб-квартира Глобального совета государств располагалась на искусственном острове посреди Северного океана. Город Эйден строили семнадцать лет — высасывали грунт со дна и заливали бетонные основания. Теперь это был нейтральный клочок суши, который не принадлежал ни одной стране, но контролировался сразу всеми. Здесь не было постоянных жителей — только дипломаты, техники и обслуживающий персонал.

Главное здание ГСГ напоминало огромный стеклянный купол. Внутри — атриум высотой в пятьдесят метров, где под сводом из закалённого стекла висели голографические флаги всех пяти региональных блоков: Северо-Атлантическая Федерация, Восточный Альянс, Южный Союз, Тихоокеанская Лига, Пустынная Конфедерация.

Сегодня, второго апреля 2037 года, в главном зале заседаний было особенно тихо. Двести сорок семь делегатов, по одному из каждой страны мира, заняли свои места под стеклянным куполом. Их кресла располагались по секторам, разделённым тонкими светящимися линиями — чтобы никто не перепутал, кто за какой блок отвечает.

В центре, за длинным столом из полированного чёрного гранита, сидели пять постоянных представителей. Именно они имели право окончательного голоса. Остальные могли только советовать, но не решать.

За стеклянной стеной зала толпились журналисты. Их было больше сотни — репортёры с микрофонами и операторы с тяжёлыми камерами. Трансляция происходящего шла в прямом эфире на все континенты. Каждый из этих журналистов понимал, что сегодняшнее голосование изменит весь мир.

Выдвинутый сегодня на голосование «Эйденский энергетический пакт о глубоководной добыче лития и редкоземельных металлов» занимал двести тридцать одну страницу юридического текста. В реальности его суть умещалась в несколько абзацев: сто тридцать семь государств из пяти региональных блоков соглашались на масштабную промышленную добычу полезных ископаемых на дне океана, на глубинах от трёх до шести километров, с использованием автономных подводных роботов и гидравлических насосных станций. Это давало человечеству доступ к литию для аккумуляторов, к редкоземельным металлам для электроники, к водороду для нового поколения топлива. Благодаря ему экономика получала толчок на десятилетия вперёд.

Цена этого проекта была скрыта в приложениях к пакту, которые никто не читал — восемьсот страниц экологических отчётов, подписанных учёными, которые давно потеряли надежду быть услышанными. Согласно их расчётам, добыча на таких глубинах разрушала придонные экосистемы, которые восстанавливались тысячелетиями. Нарушались океанские течения — те самые, которые регулировали климат на всей планете. Ускорялось таяние ледников, потому что тёплые воды поднимались к поверхности быстрее, чем это происходило естественным путём. Срок до необратимых последствий — от десяти до двенадцати лет. Потом уже ничего нельзя будет исправить.

Учёные предупреждали. Экологи кричали. Но на другой чаше весов лежали огромная прибыль, рабочие места, политическое влияние и энергетическая безопасность. И эта чаша перевесила.

Эти цифры знали все. Но никто не хотел в них смотреть, когда перед глазами лежала выгода, которую можно потрогать — прибыль, контракты, влияние. И сегодня за длинным столом в главном зале ГСГ сидели те, кто должен был принять решение. Не те, кто предупреждал о цене этого проекта, — а те, кто готов был её заплатить.

Артур Хейл, представитель Северо-Атлантической Федерации. Ему сорок семь. Высокий, седой, с острыми скулами и глазами, которые привыкли смотреть на цифры, а не на лица. Он начинал как инженер в энергетической корпорации «Горизонт», потом стал министром, потом — главным лоббистом Эйденского пакта. Он верил, что ресурсы океана спасут человечество от энергетического голода. Он не любил говорить о цене, и предпочитал говорить о выгоде.

Сегодня он сидел с идеально выглаженным костюмом и папкой, в которой лежала финальная версия пакта. Его пальцы лежали на столе неподвижно. Он настроен серьёзно.

Ли Вэй, Восточный Альянс. Пятьдесят два года. Женщина с короткой стрижкой и тяжёлым взглядом. Она носила строгий тёмный костюм и никогда не улыбалась на публике. В прошлом — инженер-технолог, участвовала в строительстве первых океанских платформ. Она знала океан лучше других. Именно поэтому она голосовала за — не потому что так сильно верила в успех, а потому что понимала: других вариантов практически нет. Ей было не по себе, но она не подавала вида. Она смотрела в стол и не поднимала глаз.

Карлос Менроса, Южный Союз. Шестьдесят лет. Короткая седая борода, грубое лицо человека, который привык спорить. Он представлял регион, который больше других зависел от сельского хозяйства и водных ресурсов. Он знал, что пакт ударит по его людям сильнее всех. Он выступал против три месяца подряд. Но его блок был слабее других экономически. Ему дали понять: либо ты подписываешь, либо Южный Союз исключают из распределения энергетических квот на следующие десять лет. Это был шантаж. И выбора у него особого не было. Перед голосованием он сидел, сжав кулаки под столом. Никто этого не видел.

Майкл О. Брайен, Тихоокеанская Лига. Сорок четыре. Бывший военный, теперь — дипломат. Короткая стрижка, шрам над левой бровью — напоминание о старой операции. Он не разбирался в экологии. Он разбирался в балансе сил. Он голосовал за пакт, потому что его регион получал контроль над добычей в Тихом океане. Это давало Тихоокеанской Лиге экономическое преимущество перед Северной Федерацией. Он не думал о будущем. Он думал о завтрашнем дне. Он откинулся на спинку кресла и смотрел на потолок, как будто ему было скучно.

Агози Окфор, Пустынная Конфедерация. Пятьдесят восемь. Она пришла в политику из науки — была океанологом, изучала течения. Она знала, что пакт в теории может сильно ударить по океану. Она видела графики, модели, расчёты. Она предупреждала на каждом заседании. Её никто не слушал. Она смотрела на остальных четверых и не верила, что они не понимают, что делают. Но она знала: если она не подпишет, её блок останется без ресурсов. Пустынная Конфедерация была беднейшей из пяти. У неё то же не было права выбора.

Когда голосование было закончено, председатель ГСГ — пожилой дипломат из нейтрального Эйдена, которого все называли просто «секретарь», — поднял руку.

— Коллеги, — сказал он. Голос его звучал сухо, без эмоций. — Голосование по Эйденскому энергетическому пакту завершено. Протокол принят. Большинством голосов.

Он сделал паузу. В зале было тихо, только гул систем кондиционирования слышался где-то вдали.

— Подписи поставлены. Пакт вступает в силу с первого мая текущего года.

Кто-то из делегатов Северной Федерации зааплодировал. К нему присоединились ещё несколько — сдержанно, официально. Представитель Восточного Альянса сложил руки на столе и опустил голову. Делегация Пустынной Конфедерации поднялась и покинула зал, не сказав ни слова. Их уход никто не прокомментировал.

На огромном голографическом экране над центром зала загорелась надпись:

«ПАКТ ПРИНЯТ. ВСТУПАЕТ В СИЛУ 01.05.2037»

Трансляция продолжалась. Миллиарды глаз смотрели на эту надпись. Одиннадцать миллиардов человек видели, как мир подписывает себе приговор. Но никто ещё не знал об этом.

В этот момент на главной площади города Гранд-Харбор трансляция шла на гигантских голографических экранах, установленных на фасадах небоскрёбов. Вечер был тёплым, люди сидели на ступенях фонтана, пили кофе, переговаривались. Кто-то обсуждал пакт. Кто-то просто глазел на экран, потому что там мелькали знакомые лица политиков.

Двадцатишестилетняя студентка по имени Кира смотрела трансляцию с подругой, сидя рядом с фонтаном. Она получала второе образование, и училась на экологическом факультете университета и знала, что такое глубоководная добыча. Её преподаватель посвятил этому целый семестр. Она смотрела на экран и чувствовала, как внутри разрастается холод. Ей хотелось крикнуть: «Вы не понимаете, что вы делаете!» Но она молчала, потому что знала — никто её не услышит.

А где-то за городом, на полпути к Центральному Граду, в придорожном кофе трансляция шла на старом плазменном экране, подвешенном над стойкой. За столиком у окна, сидел парень лет тридцати, перед ним стоял остывший кофе. Он не смотрел на экран — он просто слушал. Его внимание было рассеянным. Он думал о маршруте, о работе, что двигатель начал странно стучать на подъёмах. Он услышал голос диктора: «Пакт принят». Он не понял половины. Он запомнил только слово «подписан». Он пожал плечами, допил свой кофе и вышел на улицу.

В этот момент на другом краю планеты, в баре сидели трое друзей. Перед ними стояли три бокала тёмного пива. Над барной стойкой висел телевизор, который никто специально не включал — его просто оставили на новостном канале.Парень, высокий и сутулый, работавший в порту сказал: «Литий со дна. Ну, хоть работу не заберут». А другой мрачно усмехнулся: «Ну выкачают они всё оттуда — и что дальше?» Девушка молчала. Она смотрела на экран и видела лица политиков, которые только что подписали документ, о котором её дед предупреждал ещё в двадцатых.