Czytaj książkę: «26 миля»

Глава

26 миля

загадал когда вырасту, стать никем,

камер видеонаблюдения двойником.

Абсолютно каждый как манекен.

Мыслящим сквозняком.

Вера Полозкова, «Север»

-–

Я сижу в ванной. Вода доходит до горла.

В голове – белый шум, который не выключить. Мысли скачут, цепляются друг за друга, падают. Одна из них – самая громкая, самая навязчивая – звучит так:

«А не поехать ли мне в Африканский корпус?»

Звучит как бред. Как приговор. Как последний шанс.

Я не знаю, как я дошла до этой мысли. Не помню, в какой момент мечта, с которой я жила с детства, превратилась в такое – в желание сбежать так далеко, чтобы себя не найти.

Но я помню другое.

Я помню, как всё начиналось.

-–

Глава 1

Если я буду смотреть на секундную стрелку и считать про себя, я смогу так научиться управлять временем? Я думаю, что если так буду тренироваться, то однажды смогу.

А ещё я мечтаю о маховике времени. Тогда я смогу управлять временем и успею сделать в жизни всё задуманное.

Так интересно, куда же поступят мои одноклассники, какими взрослыми они наверное станут через пять лет после окончания института. Пока что мне сложно представить их в белых халатах или строгих костюмах. Себя я по крайней мере точно не вижу ни в одном из этих воплощений. Себя я вижу писателем или журналистом-исследователем, задумчиво сидящей в плетёном кресле на берегу моря в поисках идеи для нового романа.

Пока что я больше озабочена тем, что надеть на выпускной. Мне уже шьётся платье, и скоро надо будет ехать на его примерку.

После школы я обычно иду на тренировку. Дом находится в трёх километрах от школы, и обычно я бегу это расстояние, чтобы быстрее поесть и отправиться в секцию по лёгкой атлетике. Я хожу в неё уже около года. Это четвёртая моя секция в детско-юношеской спортивной школе. До этого я пять лет занималась лыжными гонками и сама не знаю, почему решила сменить секцию. Возможно, потому что мне захотелось чего-то новенького, расширить круг своих знакомств и попробовать себя в беге. Но если честно, бегать в секции мне не очень нравилось. Как и везде, где нужно соревноваться, а соревновательный дух у меня отсутствовал с рождения.

На улице почти наступило лето, совсем скоро мой семнадцатый день рождения. Семнадцатого мая две тысячи семнадцатого года мне исполнится семнадцать лет.

Стадион усыпан жёлтыми одуванчиками, словно кто-то сверху случайно разлил цистерну с жёлтой краской, и всё вокруг цветёт и пахнет маем. Я уже опаздываю на тренировку, но не могу упустить возможность взять в руки распушившийся одуванчик и изо всех сил дую на него, подставив лицо ветру. Загадываю желание: стать известной писательницей, как Стефани Майер или Рэй Брэдбери; чтобы отец перестал пить, а мать была счастлива; и чтобы у меня получилось сделать вино из одуванчиков, напоить им всех мальчишек из секции, чтобы они наконец меня заметили и влюбились.

Пока что я не знаю, куда идти сегодня ночевать. Последнюю неделю живу у бабушки и стараюсь избегать любого контакта с родителями. Отец в очередной раз напился и кинулся на мать, а я не могла устоять перед тем, чтобы не кинуться ей на помощь. Бесконечные сцены насилия с завидной частотой и регулярностью происходят в моём огромном доме-особняке из кирпича.

Последний раз, когда отец снова на меня набросился, я убежала в лес и долго плакала, пытаясь успокоиться. В голове белой пеленой стоял занавес страха и злости. Как напуганный зверёк, я прижалась к мокрому стволу дерева и, всхлипывая, задыхалась от боли. Я развязала шнурки на ботинках, скрепила их потуже, перекинула через ветку дерева и попыталась обвязать вокруг шеи. Получилось.

Какой к чёрту выпускной, какие мечты. Я их ненавижу и хочу, чтобы этот ужас прекратился. У меня уже были попытки суицида, я резала себя лезвиями по запястью. Однажды я резанула так глубоко, что не могла уже самостоятельно остановить кровь, и мне пришлось спуститься к родителям после их очередной ссоры, чтобы мне оказали помощь. Мне перемотали руку и сказали, что если я так сделаю ещё раз, то отправят в психушку.

Но на этот раз меня уже ничего не пугало. Я встала на пенёк и, рыдая ещё громче прежнего, собралась спрыгнуть.

В этот момент телефон в кармане зазвонил – бабушка.

Бабушку я люблю. Пожалуй, единственный близкий человек, не приносивший мне боли. Я знаю, что и она меня любит. Надо попрощаться напоследок.

– Алло, привет… – сказала я дрожащим голосом.

– Родная, тебя все потеряли. Пожалуйста, не совершай глупостей и приходи ко мне, если хочешь.

Я спустилась.

-–

Глава 2

Вряд ли смерть говорит «не звони сюда больше» или там

из кабины пилота приветствует перед вылетом.

Ждёт в пустой операционной хирургом, вылитым

Джесси Спенсером, стоит ли затевать возню.

Просит у тебя закурить на улице и подносит лицо к огню.

Подаёт томограмму и результаты анализов как меню.

Произносит безрадостно: «подожди, я перезвоню».

И ты ждёшь, когда перезвонит, до вечера.

До полуночи. До утра.

И под утро вдруг понимаешь, что да, пора.

Моя смерть обитает во мне, поёт из меня, как Дженис,

а сама шлифует свои ухмылочки и движеньица.

У неё есть подружка, и я жду, что они поженятся,

доиграются, нарожают себе смертят,

каждый как пасхальный куличик свят с головы до пят,

и я буду жить столько, сколько они того захотят.

Моя смерть из тех, кто кладёт твою руку между ладоней

и шепчет «только не умирай».

И вот тут ты просто обязан сдохнуть – как трагикомик

и самурай.

Вера Полозкова, «Север» (отрывок)

-–

Животные чувствуют, когда умирают. Моя крыса Шу начала нетерпеливо колотить по прутьям клетки, привлекая тем самым внимание. Немного неестественное поведение для такого зверька. Шу отличался тем, что он был очень активен и неконтактен, в отличие от его покойного братика Мо, которого мы похоронили месяцев семь назад. У Мо была онкология, кажется, ещё с рождения. Он постоянно хрюкал и кашлял, будто у него под носом рассыпали чёрный перец. Сначала это нам казалось странным, потом мы привыкли, а в марте прошлого года он неожиданно похудел за две недели и осунулся, как тряпочка для протирания столов. Ветеринар показал нам на рентгенограмме огромную опухоль в лёгких с метастазами, и мы очень долго плакали. Перед смертью Мо подполз к нам на кровать и молча лёг между нами.

Мо был менее активным, но зато он очень любил сидеть на руках, позволял себя гладить и был этаким пай-мальчиком, в отличие от Шу. Мы наделили этих двух шерстяных комочков таким смыслом, как будто они наши дети и верные друзья, помесь человека, кота и собаки – три в одном, двое за одного.

После смерти Мо было трудно воспринимать Шу в одиночку. В коридоре по приходу домой больше не звучало привычное «мальчики!», и сердце моё охладело, а точнее выстроило баррикаду в ответ на боль от потери любимца.

Сегодня первые признаки ухода подал Шу. Он высунул мордочку из-за прутьев клетки и пристально смотрел на меня, пока я не взяла его в руки. Я села на пол в ванной и тихо плакала, задаваясь немыми вопросами: что ждёт всех нас после смерти?

В среднем крысе отведено прожить от двух до трёх лет. Три зимы, три лета, три осени и три весны. Всего лишь.

Человек же в среднем живёт семьдесят пять лет. Из них я уже прожила двадцать пять. Мне осталось пятьдесят раз встретить весну, лето, осень и зиму. Ещё два раза по столько же. Теперь и мне это кажется не таким уж большим числом.

Насколько я помню, мысль о смерти жила со мной всегда. Спрятавшись под боком, на задворках сознания, шептала на ухо каждый день о том, как быстро летит время. И что теперь? Теперь я сижу и печатаю этот текст на съёмной квартире в глухом посёлке, в надежде, что мои мысли кто-нибудь озвучит.