Хозяин таверны нехотя отрывисто кивнул и взялся подметать пол.
– Поговорим у меня, – Зак поманил Келли за собой. Они прошли по неосвещённому коридору, свернули вправо и упёрлись в приоткрытую дверку, расшатанную и скрипучую. Сама комнатушка оказалась столь же неприглядной. Кровать, стол, стул и окошко, выходящее на задний двор. Пол устилал ковёр – единственное, что могло показаться уютным.
– Ну-с, Келли, – Зак прислонился плечом к стене. – Неужели вы наткнулись на него так скоро? Поразительная удачливость.
– Я не уверен, что это именно тот, кто вам нужен, – Келли помедлил немного. – Но он показался мне подходящей кандидатурой. Ваше описание: знатный выговор, простая одежда и арбалет.
– Да, всё так. Вы видели такого господина?
– Нет. Такого не видел. Но видел кое-кого странного. Тот тип – точная противоположность вашему. Его одёжка – не из простецких, бархат и шёлк. А таких славных сапог я, наверно, и не видел. Трактирный выпивала посмеивался над его кривым говором. Вооружён мечом.
Зак призадумался и какое-то время хранил молчание. Вскоре уголки его рта поползли в стороны, сложившись в скупую улыбочку.
– Умно, Кели… Очень сообразительно. Пожалуй, надо проверить, он ли это. Вы, случаем, не разузнали, где он остановился?
– Не так скоро, – Келли покачал головой. – Всякая услуга жаждет взаимности. Вы сами сказали.
– Да-да, – Зак наградил себя хлопком по лбу. – Как я забыл? Конечно. Кошмары. Ваши кошмары. У меня есть одно средство. Средство, которое способно вам помочь. Но есть и условие. Постарайтесь допустить, Келли, что сказанное мной – явно. Столь же явно, сколь явны ваши кошмары. Они так занимательны. Правда кроется на поверхности. Как я уже говорил, во сне вы беспомощны. Во всех смыслах вы не контролируете ни тело, ни рассудок. Но именно тогда наступает… – Зак шмыгнул глазами по полу. – Прозрение. Наш разум коварен, хоть и беззлобен к нам самим. Он скрывает от нас правду, которую мы, бодрствуя, подавляем. Но во сне… Во сне мы не можем сдерживать её… Правду. Кошмары далеко не бессвязны. Иные считают их сонным бредом, смесью отрывков увиденного и услышанного, но действительность… она другая, Келли. Совершенно не такая, как мы привыкли думать. В действительности кошмары нередко представляют собой самую что ни на есть цельную и верную картину происходящего. В них мы видим всю суть. Хотя не все готовы заглянуть за пелену своей опаски. Кошмар, в сущности, такой же сон. Но люди боятся кошмаров, не снов. Почему? Они боятся правды. Этим кошмар и отличается от обычного сна. Он правдив. Чтобы справиться с кошмарами, им нужно довериться.
Келли обречённо долго вздохнул, расставаясь с надеждами на крепкий сон. «Очередной полоумный проповедник… – сказал он мысленно. – И одет так же, как тот бормотун у городских ворот. И кому я поверил? Откуда ему знать, как избавиться от бессонницы?»
– Этот ваш Заблудившийся Во Мраке каждый день надирается в городском трактирчике.
Зак оживился.
– Значит, я немедленно направлюсь…
Келли остановил его.
– Но снимает комнату он в этой самой таверне. Я удивлён, что вы с ним не столкнулись. Спросите хозяина. Приплатите ему, вряд ли он скажет за так.
«Бедняга, – думал Келли, допивая четвёртый стакан вина, самого крепкого, которое нашлось в погребе трактирщицы. Он хотел побыстрее наклюкаться. Вдруг хоть так тревожные сны оставят его в покое. – Если Зак ищет его, чтобы кормить этими бреднями, ему остаётся только посочувствовать».
Дверь стукнулась о стену сильнее обычного. Келли не поднял головы. В следующую минуту напротив него уселись Генри и Синтисса. На обоих не было лица. К слову сказать, девушке испуганное выражение даже шло. Что до её возлюбленного – выглядел он, как переваренная треска, а возможно, и хуже.
– Принесите нам винца, будьте любезной, – разлепил губы Генри.
– С каких пор ты сделался таким учтивым, старина? – спросил Келли, с усмешкой разглядывая неприсущую белизну его щёк.
– Да там… – Генри тяжело дышал, сбиваясь с мысли. – Там, в таверне…
Хозяйка подоспела с полным кувшином вина и двумя деревянными кружками. Она смерила новоприбывших недоверчиво-удивлённым взглядом и упорхнула настолько резво, насколько позволяла её полнота и длинные полы юбки. Синтисса наполнила кружки и тут же принялась пить. Келли напряжённо молчал, ожидая ответа.
– Тот человек, – девушка утёрла губки рукавом светлой шёлковой сорочки, оставив на ней блекло-красные разводы. – Который был в лавке. В такой чёрной рясе. Он там, в таверне…
– Да, в таверне, – кивком подтвердил Келли, переводя взгляд с одного невнятного рассказчика на другого.
– Прикончили его, – прошептал Генри, расправившись с вином. – Мы слушали проповедь того в рясе… он говорил, а мы слушали. И тут выбегает хозяин таверны и орёт. Орёт и руками машет. Мы поглядели, а на полу кровь. И след из капель ведёт прочь с постоялого двора.
– Вы видели? Видели тело?
– Только кровь. Тавернщик сказал, чья она. Болтал без умолку. Небось, и до сих пор лопочет. Язык у него поразвязался.
К тому моменту, как Келли переступил порог постоялого двора, гомонящие горожанки всё ещё причитали, не осмеливаясь приближаться к злосчастной ночлежке ближе, чем на двадцать шагов. Внутри оказалось почти так же, как и всегда, пусто. Но на этот раз тревожно. Дощатый пол – до сих пор влажный, его только недавно вымыли. А всхлипывания, доносящиеся из тёмного угла, принадлежали не кому иному, как разодетому в бархат и шёлк мужчине. Он нервно вздрогнул, услышав увесистый деревянный стук, громыхнувший в кладовой. Оттуда вывалился тавернщик в обнимку с бочонком.
– Не переживайте, любезный, – успокоительно промямлил он, хоть и сам, по всей видимости, не до конца пришёл в себя. – Выпьете – станет полегче.
– Как вы можете говорить о выпивке, почтенный хозяин? – прохныкал мужчина, не поднимая головы. – В такой-то момент. Комната, которую я снял в вашем ночлежном доме, красна от крови несчастного бродяги. А ведь на его месте вполне мог оказаться я. Я вообще подозреваю, что именно мне предназначалось умереть этим вечером, а не ему. Какое ужасное происшествие… Мне нужно развеяться. В трактир, скорее в трактир. Выдержанное вино – вот, что мне сейчас требуется.
Нарядный чужеземец утёр лицо бархатным рукавом и вышел прочь, растолкав столпившихся на дороге жителей. Келли, прислушивавшийся к разговору, с удивлением для себя заключил, что говор у него нисколько не простолюдный. Хнычет внятно, более внятно, чем многие.
– А вам чего, Келли? – хозяин таверны трагически откупорил бочонок. Принюхался к тому, что намеревался налить гостю, и печально скривился, вернув затычку на место.
– Господин Зак. Это… он?
– Ни дать ни взять он, – тавернщик опустился на стул и обмяк. – Я никак не решусь убрать тело. Слишком уж оно…
Его передёрнуло, и он умолк. Келли не хотел смотреть. Действительно не хотел, но ноги сами несли его по тёмному узенькому коридорчику. Вперёд, теперь вправо. Дверь стояла отворённой. На прикроватном столе горел фонарь. Отблески света плясали на бледном прыщавом лице, неподвижно уставившемся в дверной проём. Келли замер на пороге. Казалось, Зак смотрит на него пытливыми глазками. Стоит и смотрит. Взгляд скользнул по полу, залитому тёмными лужицами и запёкшимися брызгами.
– Зак… – тихо позвал Келли на всякий случай. Убитый и впрямь издали не походил на мёртвого. Он стоял чуть сгорбившись, но всё же стоял. У дальней стены, в тени. Его лицо, кисти рук и ступни белели в потёмках. Келли приблизился, наступая на липкие кровавые пятна, и взял со стола светильник. Теперь картина прояснилась. Или сделалась ещё более смутной. Зак не свалился с ног лишь потому, что был пригвождён к стене короткими железными болтами. Десять поблескивающих смертоносных иголок торчали из костлявой груди, сутулых плеч, истощённого живота. Неприятно чёрная ряса, пропитанная кровью, сделалась непроглядно-чёрной. И тем явнее на ней виднелся клочок бумаги, насаженный на арбалетный болт. Келли аккуратно сорвал его и поднёс к фонарю.
«Не всякий свет несёт спасение, а быть благожелательным – ещё не значит вершить благо».
«Тут он по нечаянности перевел взгляд на вершины Туманных Гор, откуда бежал ручей. И его осенило: «А там, наверное, тень и прохлада, под этими горами! Там солнце меня не выследит. А какие у этих гор, должно быть, корни – всем корням корни! Там, верно, погребены тайны, до которых с начала мира еще никто не докопался».
Дж. Р. Р. Толкин, «Содружество Кольца»
Охотник шел по следу уже третий день. Путь его лежал через ущелья и лесистые долины. Заканчивались первые летние деньки. Звонкие ручейки неслись со склонов в низины. Эта часть гор была хорошей, ибо тут, в отличие от восточных земель, редко попадались йомы и другие гиблые места. Иди себе и иди, главное, привалы не забывать делать.
Вана из Скважного всегда работал один. Пока другие охотники объединялись в группы и даже целые ватаги, он больше собратьев-людей доверял охотничьему нюху и своему чудо-оружию. Твари обычно очень тонко чувствовали опасности, и толпа неотесанных мужиков, грохочущих башмаками и помахивающих топорами, сколь хорошо не была бы организована, загодя оповещала искомую жертву о своем появлении. Чудовище скрывалось, и охота затягивалась.
Вана с самого раннего детства любил делать все быстро и аккуратно. Да и людей не слишком-то и жаловал. Впрочем, несмотря на то, что его вечное одиночество приносило с собой немало рисков, имело оно и свою выгоду – в отличие от других охотников, вынужденных делиться полученной добычей со всей оравой загонщиков, помощников, насаживателей на рогатины и прочим сбродом, неизбежно привязывавшимся к ним и задерживающимся и в отряде охотника (и на этом свете) не слишком долго, Вана работал только на себя и посему требовал гораздо меньшую плату за свои услуги. За ним тянулась добрая слава человека нежадного, настолько, насколько она вообще может быть присуща человеку такой профессии. Впрочем, обитатели Камар всегда относились к губителям нечисти лучше, чем их соседи из болотных земель. Простые шахтеры и работяги, живущие переправкой сокровищ недр в город Теплого камня, были более склонны доверять грязную работу пришельцам из низин, чем полудикие охотники, день за днем сдерживавшие наступление Леса. Поэтому уже несколько лет Вана кормился именно в горах. И дела его тоже шли в гору.
Обычно Ване приходилось иметь дело с какими-нибудь выползшими из Червиных пещер гадами или обитателями лесных чащ вроде саблезубых волков. Из йомов, конечно, тоже вылазило всякое, но, во-первых, крупные йомы были далеко, во-вторых, даже тамошние твари отступали перед громоподобной мощью астара.
Порой, правда, охотников на нечисть нанимали вовсе не для борьбы с чудовищами, и те из них, кто не боялся замарать руки, как, например, Вана в более юные годы, когда был еще не в пример беспринципнее, чем ныне, обращали свои умения и бесценный опыт против собратьев по человеческому роду. Хотя, конечно, странным было бы ожидать от подобных людей каких-то особенно высоких моральных ценностей. «Чистые руки пусть будут у чистых воротничков» – язвительно замечал старый Сем, пока его однажды не сожрала гигантская жаба.
В свое время охотнику почему-то особенно врезалась в память история ватаги Филефора Горелого, которому хватило ума порубать где-то в лесу какого-то восточного вельможу со свитой. Ирония судьбы заключалась в том, что этот вельможа оказался близким родичем князя, правившего в том самом городе, где незадачливые душегубы остановились на постой после своих грязных делишек. И когда они, упившись зеленогона, начали на весь посад горланить о своих сомнительных подвигах, нашлись добрые люди, доложившие об этом князю. По пьяни-то всю ватагу легко повязали, а потом и в йоме бросили. Вот так-то.
Горная тропка, которой шел Вана, наконец вывела его на небольшое, почти совсем лысое плато. Лишь пара сероватых кустов жалась к темному провалу пещеры. Под подошвами сапог захрустела белесая галька.
Вана расчехлил астар и смачно сплюнул пожеванный шарик бодр-травы в гальку. Оружие, словно радуясь встрече с хозяином после долгой разлуки, радостно уткнулось рукоятью в ладонь. Маленький красноватый огонек прицела заплясал на скальной стене. Охотник сбросил со спину походный мешок.
Наконец-таки.
Смакуя каждое мгновение, он твердой походкой пошел вперед. Ладони вспотели в предвкушении. Оскаленная пасть пещеры приближалась.
Шаг.
Интересно, кинется ли нелюдь на него сейчас? Или, наоборот, затаится, оттягивая неизбежное?
Шаг.
Вана остановился и пустил вперед себя ослепительно-белую молнию из астара.
Черный провал на мгновение вспыхнул светом, и из глубин его донесся грохот и треск. Видимо, охотник слишком перенапрягся и заставил астар выстрелить гораздо сильнее, чем стоило бы.
Но на этом все. Нелюдь должен (должен!) был вылететь из своего жалкого убежища, полыхая потусторонним звездным огнем, как клеттурхамский факел. Но этого не произошло. Значит, либо его утихомирил уже первый выстрел, либо…
Вана рванулся вперед, прямо в оскаленную, дымящуюся пылью пасть.
Пещера оказалась совсем небольшой. Ее глубины едва хватало, чтобы нелюдь мог скрываться от солнца днем. Из всех пожитков тут была лишь собранная из мха постель. На противоположной входу стене, словно сочащийся кровью шрам на скальном теле, зиял след от выстрела из астара, с которого несколькими раскаленными докрасна слезинками стекал расплавленный камень. Рядом с постелью лежала книга. Небольшая тетрадь в потертой кожаной обложке, которую Вана едва разглядел под слоем осевшей пыли. Находка заинтересовала его. Он никогда не слышал о том, чтобы у нелюди была культура, тем более письменная. Прежде чем взять книгу с пола, охотник еще раз оглядел пещеру, окончательно убедившись в том, что иного выхода на свежий воздух отсюда не было. Увы, нелюдь бежала еще до появления охотника.
Вана вышел обратно на гальку, отряхивая одежду от пыли. Угасшее чувство охоты принесло вслед за собой усталость. Стоило немного отдохнуть, прежде чем продолжать погоню.
Охотник поднял с земли свой мешок и извлек оттуда видавшее виды покрывало, которое он расстелил на камнях и уселся, скрестив под собой ноги на южный манер. Затем он достал сухари и солонину, завернутые в чистую белую тряпицу с вышитыми на ней цветочными узорами. Их он взял в дорогу в той же деревне, от жителей которой и узнал про нелюдь, обитавшую где-то неподалеку. Правда, сначала, услышав от селян эту историю, бывалый охотник сначала не поверил: уж слишком редко в последние годы встречалась нелюдь в этих краях. В последние годы – совсем перестала показываться. Последних из этого племени, почитай, еще деды нынешних горцев добивали. Даже сами рассказы об этих тварях обросли таким количеством дополнений, легенд и мифов, что уже и не отличить, что правда, а что – вымысел базарных баб. Говаривали, вот, например, что кожа у этих мерзопакостников горела, стоит только солнцу на небе показаться. Что живут (или жили) они под землей, в огромных городах из чистого золота и других богатств подземных, хранят знания великие да заставляют молоко в ведрах киснуть на расстоянии. Впрочем, последним из этих слухов Вана был наименее склонен доверять, вполне обоснованно списывая их на не в меру суеверных обитателей горных деревень.
Жуя длинный кусок солонины, Вана отряхнул рукавом с найденной книги пыль и, положив рядом с собой, раскрыл. Не то чтобы он был большим грамотеем и искушенным книжником, но благодаря правильным знакомствам читать и писать научился еще юности и с тех пор нет-нет да и почитывал какую-нибудь книжку. Особенно если события в ней описанные не содержали в себе той заумной блажи, которую люди образованные именовали «глубокими смыслами» и «особой культурной ценностью». Взглянув на первую страницу, охотник увидел непонятные царапины, как будто кто-то скреб куском угля по странице. Несколько последующих страниц было изуродовано подобным же образом.
– Умел ли нелюдь писать? – сам себе мысленно задал вопрос Вана и уже собирался было ответить на него отрицательно, как вдруг на очередной странице обнаружил привычные буквы глагианского алфавита. Потерев от изумления глаза, он снова уставился на раскрывшуюся страницу.
Да, глагианица. Старомодная, какая обычно бывает в очень старых книгах, но все же. Неожиданно. Нелюдь освоил письмо?
Протерев о штанину руку после солонины, Вана принялся читать:
«Запись первая.
Нашел эту тетрадь у павшего сына народа людей. Он спустился в каверны, упал и сломал себе шею. Не знаю, зачем он начал это странствие. Мы с Наставником нашли у него еду, оружие, золото. Еда есть благо. В эту ночь не придется идти в деревню или искать каких-нибудь гадов каменных подземелий. Хотя Наставник говорит, что не любит еду сверху. Она пропитана духом солнца.
У прекратившего жить я нашел и эту тетрадь. Часть листов была исписана, но я их выбросил. Теперь она моя. Странно. Никогда не видел, чтобы кто-нибудь из Народа писал. Может быть, я буду первым. Хотя я буду и Последним. Забавно. Всегда я знал буквы и много читал книг: с поверхности и наших.
Возможно, Наставник будет против этой тетради. Но он не знает язык солнца, столь сильно он ненавидит верхнее светило. Меня научили этому языку другие, прежде чем ушли в Пустоту. Я верю Наставнику, ибо не знаю множества коловращений времени никого, кроме него, но стану писать, как пишут сверху, дабы он не прочитал и не понял.
Пусть эта тетрадь станет второй моей главой. Клетью для разума.
Наверно, стоит писать сюда как можно чаще».
Охотник оторвался от чтения и посмотрел на солнце. Пора было уходить, дабы пройти хоть какое-то расстояние до заката. Бродить ночью по горам было не слишком-то и умно. И небезопасно.
В тот час Вана сам до конца еще не понимал, какой чудесный артефакт попал в его руки. Мысли сына того народа, у которого, как полагали все до сего дня, вообще не было мыслей, что уж тут говорить про язык, буквы и письменную культуру. И тут – заметки. Подробные. Запись за записью, мысль за мыслью. Охотник уже смутно предвкушал, какие барыши ему светят, стоит прийти с этой книгой к какому-нибудь из придворных ученых.
Но сейчас действительно важна была только охота.
С плато так же, как и из пещеры, был только один выход: неровная тропка. И один путь – вниз, до развилки. Одна из них вела в поселья, откуда пришел Вана, а другая – к старому, медленно зарастающему тиной озеру. Значит, нелюдь отправился именно туда. Другого и быть не могло.
Вана начал спускаться по тропе, насвистывая песенку.
Удивительно, каким же простым пока выходило все дело. Не нужно было даже брать след.
К озеру он добрался уже на закате.
Конец весны: ночи были коротки, а значит, если идти целый день, то все равно нагонишь нелюдя, который может перемещаться только ночью. По идее.
Впрочем, нелегкая доля охотника предполагала в немалой степени полагаться на случай.
Перед сном Вана снова начал читать эту странную, не человеком, но чудовищем написанную книгу, сквозь строчки которой сквозила какая-то похожая на детскую непосредственность.
«Запись вторая.
Еды оказалось не так много, как мы изначально предполагали. Видимо, придется ночью идти в деревню, наверх. Наставник хочет попасть в чертог кур и захватить если не птицу, то хотя бы ее плоды».
Усмехнувшись словосочетанию «чертог кур», Вана отметил про себя, что, видимо, не только шрифт, но и содержание книг с поверхности, которые читал нелюдь, было весьма и весьма старомодным.
«Все еще скрываю от наставника эту тетрадь.
До каких же низменных глубин пал Народ!
Запись третья (сбивчивым почерком).
Мне кажется, что мир треснул. Наша ночная вылазка оказалась неудачной. Собаки подняли переполох. Наставника ранили трезубым копьем в живот. Не знаю, в моих ли силах его спасти. Мы ушли слишком далеко от старых стоянок. Боюсь, что Наставник не дойдет.
Будет ли рациональным его добить?
Запись четвертая.
Вывожу эти строки дрожащей рукой. Я сам принял свой венец Последнего. Наставник пал от моего удара. Он долго мучался и, наконец, заслужил свой, обретенный в Пустоте покой. Весь вчерашний день он бился в лихорадке. Рациональные принципы, остатки величественного скелета Народа… Нет смысла расходовать драгоценные припасы на бесполезные части общества. Ампутация. Вот что я совершил.
Хотя я все еще испытываю сомнения. Это неправильно. Алгоритмы, поющие внутри головы, говорят, что не должно быть сомнений. Путь Народа, путь отбросивших душу, их не предполагает. Есть только эффективность. И долг.
Мой долг – долг Последнего.
Почему же люди так ненавидят нас? Почему просто не могут занять свое справедливое место в мире? Наверно, в этом есть что-то глубоко свойственное ничтожным, отжившим свое алгоритмам существование. Вся парадигма человечества давно должна была смениться чем-то новым. Впрочем, теперь все эти размышления не имеют ровным счетом никакого смысла. Разве что кто-то в будущем решит повторить судьбу и незримый подвиг Народа перед непрерывным законом развития всего сущего… Но тогда, полагаю, они должны будут до всего дойти сами.
Странно, кажется, я очень сильно изменился за прошедший день. Возможно, лишь теперь все, заложенное в меня наставниками и теми, кто был прежде, наконец дало всходы. Наверно, лишь теперь я работаю правильно, как нужная деталь в механизме. Последняя деталь, все еще вращающая шестерни.
Рука теперь совсем не дрожит.
Я – Последний. Возможно, именно в этом и заключается мое следование. Сидеть во мраке пещеры и ковырять угольком, оставшимся от лучины, летопись последних дней Народа.
И все-таки – как же низко мы пали.
Запись пятая.
Заметил за собой, что со временем начинаю записывать все более и более сложные словесные конструкции. Развивает ли это письмо меня? И стоит ли развиваться тому, кто все равно не передаст накопленное кому-то еще?
Почему все собратья, ведомые мне и неведомые, сгоревшие на солнце и сгинувшие во мраке пещер, все те, чьи следы остались в алгоритмах моего разума, ни разу не писали книг? Ничего не рисовали? Ничего не создавали? И почему к этому так стремлюсь я, регулярно отдавая этой сшитой стопке бумаг самое ценное, что у меня есть – мысли?
Теперь, неся на своих плечах ношу всего Народа, я должен быть ответственен и совершенен как никогда. Дабы, растворяясь в пустоте, осознавать, что деяния наши были не напрасны.
Народ появился много веков назад. Алгоритмы и книги с поверхности гласят, что некогда мы жили среди людей. И что еще удивительнее – мы были людьми. Величайшими людьми своего века, раз уж решили возложить на себя тяжесть пути разума. Но другие люди были слишком примитивными, слишком телесными, подверженными страстям и эмоциям. Разум людской был слишком отличен от наших отточенных механизмов для мышления, он был облеплен лишними чувствами и мыслями. Люди обладали душой и поэтому были неэффективны. По сравнению с нами они лишь грязь на структурированных волнах мироздания.
Воистину, велики были ненависть и отвращение первых из Народа к этим существам, раз до сих пор память доносит до меня отголоски таких чувств к тем, кто странствует под солнцем.
Народ же отрекся от собственных душ, заменив их тем, что было более совершенно – алгоритмами. Увы, бремя плена человечности продолжило преследовать нас, и дети Народа рождались людьми. Лишь долгие годы тренировок, выжигающих из разума и тела все, лишенное рациональной обоснованности, могли породить новую, достойную часть социального механизма. Увы, сам я не до конца прошел это обучение из-за гибели Наставника, однако, вполне осознав и себя как часть целого, и алгоритмы как часть целого в себе.
Первые из нас ушли под землю, в самые глубокие пещеры, скрывшись за толщами земли и камня от сиюминутных владык верхнего мира и отравляющих разум лучей солнца. Так и родился Народ. Народ, которому никогда не было равных. Народ-механизм, народ-машина, единый структурированный разум-организм. Жизнь наша, жизнь моя, ибо все бремя очищенного разума теперь лежало на мне, Последнем, вся тогда представляла собой одну большую, четко распределенную пляску в великом деле создания того-что-будет-лучше-человека. Мы возвели под землей, с одним лишь искусственным светом фосфоресцирующих ламп, величайшие города, до руин которых порой все еще стремятся добраться охотники за сокровищами. Мы при помощи…» – тут охотник не смог прочитать слово, оно было незнакомым и слишком сложным для понимания, – «…стали совершенны и телом, и разумом. Это была вершина нашего развития, наш триумф. Люди с поверхности порой приходили торговать к нам или пытались покорить наши светоносные залы, но мы всегда с легкостью сокрушали их. Механизм работал и был неразрушим. Так казалось Народу.
Впрочем, даже поднявшись так высоко над людьми, мы не утеряли того странного, иррационального качества, имя которому «надежда». Казалось, что нашим надеждам по созданию нового существа, нового разумного мира суждено сбыться.
Я помню эхо тех времен, словно пляску далеких отражений вокруг костра. Часть памяти моей, прежде чем влиться в разум, проделала долгий путь сквозь время.
Не знаю, когда точно в наш совершенный механизм попало семя разрухи. А может, оно изначально было там заложено? Может, до поры оно танцевало вместе с нами? Великая цивилизация стала клониться к закату. Народ был вынужден покинуть свои прекрасные города, которые больше не могли поддерживать в функционирующем состоянии и уходить все выше и выше, к земной коре, нигде не задерживаясь надолго. Последние из нас несколько поколений назад добрались до пещер, прогрызенных еще очень давно гигантскими червями.
Вот и все.
Вся история Народа, и вся тщета наших усилий.
Теперь я и весь народ во мне бесцельно брожу по пещерам, не зная, куда направиться. Возможно, стоит посетить Библиотеку».
Охотник закрыл тетрадь и сонливо потер глаза. На небе раскинулись жемчужные сети звезд. Пламя костра плясало, весело потрескивая пожираемым сушняком.
Вана лег на расстеленную подстилку и перевернулся на спину. Перед тем как заснуть, он всегда долго смотрел на звезды, до тех пор, пока не начинало казаться, что само небо смотрит на него своими зоркими сияющими глазами. И ни разу еще Вана не мог выдержать этого проникновенного взгляда.
Спал он всегда вполглаза, в одежде, с длинным островным ножом на поясе и астаром под рукой, готовый к схватке в любой момент.
Он поднялся с первыми лучами рассвета, умылся росой и наскоро позавтракал тем, что осталось со вчерашнего вечера.
Спустя час охотник уже оказался близ озера, окончательно пробужденный быстрой прогулкой через утренний лес. Озаренные кроваво-золотыми лучами восходящего на небосклон светила, озерные воды, едва колеблемые утренним ветерком, невесомым шелковым покрывалом предстали перед охотником. Берега озерные были несколько небрежно окаймлены узором зеленеющих кустов, камышей и согбенных в вечном своем плаче ив. Радостный лягушачий хор возвещал пришествие нового утра.
Вана присел на корточки у самой кромки воды и, зачерпнув горстью из двух ладоней, омыл лицо, уже во второй раз за утро. Потом он напился. Ледяная вода, собиравшаяся в озеро из горных ключей, освежила и тело, и разум.
Само собой, нелюди на озере не оказалось. Наверняка ушел ночью.
Надо было брать след.
Вана принюхался. Крылья носа широко разошлись в стороны, обнажая поросшие жесткими черными волосами ноздри. Чутье… Не просто так злые языки звали охотников «песьими детьми». Было и правда в этот момент в Ване что-то собачье.
Признаки того, что нелюдь был здесь, он нашел быстро: переломанные ветви, странные отпечатки ног во влажной грязи. Нелюдь не умел правильно ходить по лесу – такое и немногие из людей-то могут. А раз днем он идти не мог, по меньшей мере так говорили старые сказания, да и в найденном дневнике об этом было упомянуто, то одному человеку, тем более человеку, имеющему богатый опыт подобного рода дел, нагнать его не представляло труда.
Так подумал Вана.
Он шел три дня на восток, через болота и перелески, едва не угодив один раз в какой-то угасающий йом. Следы были достаточно хорошими для того, чтобы идти не напрягаясь. И хотя запасы провизии подходили к концу, Вана все же был в приподнятом состоянии духа. Отступить ему не давала охотничья гордость.
На привалах, недолгих и редких, он продолжал читать дневник. Книга эта, страница за страницей становящаяся все сложнее и лучше, заинтересовала его.
«Запись шестая.
Биб-ли-о-те-ка. Длинное сложное слово, словно ускользающее от языка. И обязательно с большой буквы.
Когда Народ совершал свой великий исход наверх, он постепенно утрачивал все великие знания, скопленные за века процветания. Всякий из нас тогда был уставшим и посеревшим от пыли. И тогда было решено собрать в одном месте все всё более редеющие знания и надежно огородить их в своеобразной Клети-с-разумом.
Дабы никто не прошел туда и не осквернил своим присутствием последнее святилище величайшей мудрости Народа, Клеть была защищена вратами из неразрушимого металлического сплава. Единственный ключ, приводящий в движение механизмы, открывающие ее, передавался между предводителями Народа, пока не оказался сначала у Наставника, а потом уже и у меня. Ныне же, окончательно осознав судьбу и долг Последнего, когда весь Народ уменьшился в размерах до одного лишь меня, стоило впитать в себя всю эту мудрость, что была сохранена. Ибо никто, кроме нас, не достоин владеть ею, ибо после нас она должна уйти из мира.
Если до сего момента во мне оставались еще какие-то следы беспокойства и неуверенности, то теперь, зная грядущие пути, вложенные в меня алгоритмы работают правильно, ведя к цели и даровав железную волю.
Я лишен свободы выбора, как и любой из Народа. Есть лишь путь. Путь Последнего.
Библиотека оказалась поистине величественной. Стоило только огромной, блестящей в неверном свете мха двери отвориться, как весь пещерный коридор озарил луч, столь ослепительно-белый, что, даже зажмурив глаза, все еще видел его неповторимое сияние. Если мы создали такой восхитительный искусственный свет – так зачем же нам и правда солнце, лишь обжигающее своими ничтожными лучами?
И в тот миг, преисполнившись благоговения перед самим собой, я вошел внутрь, воссоединяясь с тем, что по праву всегда было моим.
Вечное! Величественное! Правильное!
Теперь я поистине велик!
Велик!
Запись седьмая.
Величие оказалось ложью. О, какой же я безумец. Чего стоят все эти знания, все эти алгоритмы?!
Запись восьмая.
Брожу по пещерам в поисках пищи.
Поджег Клеть.
Что же, пожалуй, пришло время подробно поведать обо всем, произошедшим со мной в последнее время.