Проснулся я в отличном самочувствии. Как минимум, мне хотелось так думать. Возможно, я ещё не совсем пришёл в норму, а может, совсем не пришёл и даже состояние головы только ухудшилось, но желание не оставаться в больнице преобладало гораздо сильнее, чем забота о здоровье. В моей свободе не было места для переживаний о физическом благосостоянии. И сейчас моё освобождение зависело только от одной подписи врача в моей амбулаторной карте, а поставит он её только тогда, когда убедиться в том, что я проживу ещё хотя бы пару дней, когда он выпустит меня за пределы его ответственности, поэтому надо было его убедить в том, что со мной всё хорошо.
Никогда не понимал, почему медсёстры заставляют пациентов, у которых нет никаких процедур с утра, всё равно вставать с кровати очень рано. Типа в качестве солидарности к пациентам, которые посещают процедурку? Это странно. Сегодняшний день не был исключением. Дверь в палату открылась, и медсестра растянуто выкрикнула слово «Встаёёём». Со мной в палате лежали ещё два деда, которые, как послушные малые дети, по команде быстро вскочили с постели и начали елозить в своих шкафчиках в поиске зубной пасты и щётки. Забавные молчаливые дедушки. Лишь один из них болтал сегодняшней ночью, и то во сне. Весьма жутко выглядит, честно сказать. Интересно, если он живёт не один, как его родственники относятся к его ночным ликбезам с самим собой?
Мои старые соседи по палате умылись, почистили свои оставшиеся зубы, накинули тапки на ноги, и поплелись на утренние процедуры. Чем и от чего их лечили, я не вдавался в подробности. Скорее всего, если начать копаться в их болезнях, можно надолго погрязнуть с головой. А, так как я не их лечащий врач, делать я этого не стал. Да и врачи, наверняка, тоже не с большим энтузиазмом лечили их. Так, только для галочки. Более – менее деды на ноги встанут, так их сразу из больницы выпрут, пусть дома помирают.
Я остался один, в ожидании лечащего врача и с надеждой на то, что он меня отпустит домой. Прошёл час, в палату зашла медсестра, которая раздавала завтрак. Я взял только кофе, который был холодный и отвратительный. Возможно, это был даже не кофе, а уличная пыль с окна, которую ветер надул в кофейную банку, перемешанная с небольшим количеством сахара и разбавленным водой молоком. Но, выбор был не велик. Утреннюю жажду можно было утолить либо этим кофе из старого чайника, либо водой из ржавого крана в туалете, в котором запах дерьма окутывает с ног до головы. Из двух зол я выбрал наименьшее. Оставалось только лежать в койке и ждать, пока придёт врач, чтобы показать ему, как потрясающе я себя чувствую.
Врач пришёл только после обеда. Надежда на то, что сегодня я окажусь дома, и мне не придётся жрать местные деликатесы, а можно будет отобедать тем, что приготовит мама, позволила мне вновь отказать местной поварихе в её рвении отравить меня и всех пациентов этой больницы. Пустой желудок требовал максимального вливания в роль здорового человека, чтобы врач отпустил меня на обед к маме.
Дверь в палату открылась, и в неё вошел усатый доктор.
– Добрый день! Оу, ты вновь один в палате. Где твои соседи? – Любезно поинтересовался врач.
– Здравствуйте. Не знаю, может в ритуалке, венки себе подбирают? – Рассмеявшись, ответил я.
– Хорошее настроение? Выписывать тебя можно значит? – С ехидной улыбкой спросил меня врач.
– Конечно, чувствую себя замечательно. Давай не будем друг другу надоедать, и я пойду домой. – Предложил я.
– Зрачки у тебя бегают, наверно надо еще полежать. Выпишу направление тебе сегодня на рентгенографию, завтра утром пойдёшь. Можешь без очереди, если раньше всех придёшь. – Разулыбавшись, сказал врач.
Перспектива оставаться в больнице ещё хотя бы на минуту меня совсем не привлекала.
– Док, давай так. Сегодня меня выпишешь, а завтра я сам схожу на эту рентгенографию, только уже из дома. И, ничего страшного, посижу в очереди, не обломаюсь.
– Ну как я могу взять на себя такую ответственность? Я тебя сейчас выпишу, а ты дома вечером упадёшь без сознания, но уже летально. И я буду виноват. Мне перед собой стыдно будет, и перед мамой твоей. А ещё меня уволят. Мне оно надо? Нет, мне оно не надо.
– Док, да хорош делать вид, что тебе важно мое состояние.
– Вообще не хочешь больше лечение проходить?
– Вообще, не хочу.
– Подписывай тогда отказ от госпитализации, и свободен. Через полчаса подойдёшь на регистратуру. Там тебе бланк дадут, заполнишь.
– Да знаю я, не первый раз же. – Действительно, от госпитализации я отказывался уже раз шесть, и, скорее всего, врачу просто нравилось играть со мной в эти игры, типа кто кого сломает. Смогу ли я дотерпеть до того момента, как он сам меня выпишет, или же свалю из больницы под свою ответственность. В этой игре я проигрывал с огромным разрывом.
Врач вышел из палаты, а я пошёл в туалет, чтобы хоть как – то умыться и выглядеть чуть лучше. Из средств личной гигиены у меня не было абсолютно ничего, ведь маме сообщили только вчера вечером о моей госпитализации, и настоятельно рекомендовали не бежать ко мне сломя голову, а, хотя бы, дождаться завтрашнего дня, поэтому максимум, что я смог сделать для того, чтобы немного привести себя в порядок, это воспользоваться куском хозяйственного мыла в общем туалете. Да уж, как же тут воняет дерьмом.
Прошло ровно тридцать минут от того времени, как врач сказал мне дойти до регистратуры. Неторопливые медсёстры совсем не хотели меня отпускать, точнее сказать, они не хотели вообще что – либо делать, поэтому я еще двадцать минут ждал, пока они распечатают этот бланк, в котором мне надо поставить подпись, чтобы убежать домой как можно скорее. И вот, наконец – то, мне выдали этот бланк, который освобождает меня из заключения в государственной больнице. Теперь я свободен. Мне отдали мою верхнюю одежду и обувь. Куртку я надевать не стал, так как она была очень грязная, да и до дома идти было недалеко.
Мамы дома не было, мне повезло избежать вопросов о моём самочувствии и жизненных нравоучений. Я знал, что она ещё на работе, поэтому бежал домой с ещё большим удовольствием. В холодильнике были остатки вчерашнего обеда, и я с огромным желанием умял их, даже не разогревая. Как же это было охуенно. Полтора дня отказа от больничных харчей сказались на моём голоде. Я убрал вылизанную сковородку в раковину с мыслью о том, что помою после того, как приму душ сам. Дошёл до своей комнаты, взял чистые вещи и полотенце, и направился в душ. Как же здорово стоять под горячей водой, и не ощущать аромат дерьма вокруг. Наша с мамой квартира была гораздо более стерильна, чем больница, из которой меня не хотели отпускать. Мама успевала и работать, и содержать жильё в чистоте. Вообще, вокруг неё всегда была благоприятная среда. Работала она преподавателем иностранных языков в местном колледже. Студенты отзывались о ней всегда положительно, да и коллеги тоже. Дома идеальная чистота, в общении с посторонними людьми всегда максимально любезна. В общем, идеальный человек. И лишь я один был её тёмным пятном в биографии. Наверно, она не очень была довольна, когда ей рассказывали, как видели её сына в компании пьяной потрепанной молодёжи, а какие слухи про меня ходили по нашему маленькому городу, просто жесть. Что – то из этого было правдой.
Я сам понимал, что мой образ жизни действует маме на нервы, и от этого я не был в восторге. Иногда мне становилось стыдно смотреть маме в глаза, в частности после затяжного загула. Она учила меня быть хорошим человеком, жить правильно. То есть, жить так, как она считает правильным. Вот и получается, что её стереотипы, которые копируют устоявшиеся стереотипы общества, должны были полностью лечь в основу и моей личности тоже. Да, личность – это совокупность стереотипов, которые были заложены в процессе воспитания и созидания общества. Мне это не нравилось. Я любил свою свободу, ведь я жил для себя, наслаждался каждым днём и делал то, что мне нравилось. Самое основное право человека – это право на личную свободу, главное не посягать на свободу чужую. Но, вот дилемма: мою маму угнетало то, что я веду свободный образ жизни, а значит, я ограничивал её в праве на хорошее эмоциональное состояние, в угоду своей свободе. Так же она угнетала меня своими нравоучениями. Вот так мы нарушали свободы друг друга. Парадокс, но это так.
Я не захотел оставаться дома надолго, поэтому надел свежие вещи, вышел на улицу и направился по привычному маршруту. С друзьями мы редко созванивались, потому что каждый из нас знал, где будет проходить сегодняшний вечер для нашей компании. Обычно мы встречались на пятаке, позади заброшенного дома, и шли на квартиру к Сиду. Ну это мы его так называли, производное от его фамилии «Сиделкин». Весьма подходящая для Стаса фамилия, потому что мы всегда «сидели» у него дома. Жил он один, в квартире своей покойной бабушки. Угашивались мы там знатно. Днем члены нашей дружной компании работали. Кто – то таксовал на отцовской машине, кто – то мыл полы в барах, в которые мы потом и ходили пропивать заработанные деньги. Я часто мыл полы в баре «Салют». Мы были там постояльцами, и, иногда, случалось так, что утром я отмывал с пола свою кровь, которую пролил вечером от удара по челюсти. Меня это забавляло.
В общем, деньги всегда были, которыми можно было покрыть потребность в веществах. Совсем забыл сказать. Да, я употреблял, причём регулярно. Это и было тем предлогом, под которым я постоянно получал по зубам от скинов, которые пропагандировали здоровый образ жизни. Хотя всё это был огромной пиздёж. Днём эти бритоголовые обезьяны занимались в спортзалах, ходили на футбольные матчи, а вечером, так – же как и мы, «Торчки» (так они нас называли), встречались в одних и тех же барах с одной и той же целью – напиться. Только мы никого не трогали, а вот эти скоты пинали всех в округе: меня, моих друзей, пьяных старых женщин, не русских. Да всех, кто не с ними.
Я нехило так напился пивом, что не понял, как оказался у Сида дома. Тут было много народа, половину из которых я не знал. Очень сильно пахло травой и сигаретами. Всяко лучше, чем хлоркой, как в больничной палате или дерьмом, как в больничном туалете. Хотя, местный туалет пах явно не лучше, но, так как я никогда не заходил в него в адекватном состоянии, меня это мало волновало. Сид находился на кухне, и в паническом треморе пытался открыть бутылку с водой. Самое удивительное, что это была бутылка без крышки, так как она выполняла роль водника. Меня немного осадило с первой хапки, видать выпитые два литра пива вперемешку с каннабиноидами дали о себе знать. Через какое – то время, не могу сказать какое, потому что под травой оно идет всегда по – разному, моё сознание немного посветлело. Начало попускать. Я лежал на диване в обнимку с какой – то незнакомой девахой, которой было явно хуже, чем мне. Как минимум потому, что это она, а не я, обнималась с незнакомым чуваком в облёванной футболке. А мне она показалась весьма симпатичной.
В этой квартире часто происходили непристойные вещи. В прошлый раз я лежал на полу в обездвиженном состоянии, а рядом на диване двое моих знакомых драли девку, причём она не издавала никаких звуков, и было непонятно, нравится ей, или же она абсолютно против такого мероприятия. Как – то раз Сид настолько загнался в своей каннабиоидной панике, что захотел выкинуть холодильник с окна, ведь ему показалось, что в морозилке сидит живая курица. Понятное дело, сделать этого у него не получилось. Всё это был детский лепет, по сравнению с тем, что происходило, когда в тусовку залетал Барон. Абсолютно нелицеприятный тип, который наводил мрак и страх на всех присутствующих. Вообще, он был среднего уровня барыгой, который загонял абсолютно всё, вплоть до тяжелых наркотиков. Но, если траву или таблетки он мог продать абсолютно любому, даже маленькому ребёнку или беременной девушке, то те вещества, которые нужно было пускать по вене, для лучшего эффекта, он толкал исключительно, и главным его условием было его личное присутствие. Я никогда не задавался вопросом, что это за вещества, можно ли их употреблять другим способом, но я точно знал, что ничего хорошего они не несут. Не то чтобы курить траву было полезно, но я оправдывал её тем, что, по сравнению с хмурым, она действительно безобидна. Хотя, это далеко не так. И то, что Барон появлялся у Сида дома, означало лишь одно: сегодняшний день может закончится для кого – то летально. Одним из его «подопытных» был я.
После продолжительного употребления спиртного и лёгких наркотиков, когда в твою руку входит игла, приходит абсолютная ясность происходящего. Накатывает страх, но страх осознанный. Сознание становится супер чистое, вне зависимости от количества выпитого или скуренного. Так действует страх перед наступающим ужасом. И вот, по вене идёт горячий поток жидкости, сердце начинает колотить во всю свою силу, зрение становится максимально чётким. Всё происходит настолько стремительно, что кажется, будто ты летишь. Кажется, что твоё тело и разум больше не одно целое. Так и есть. Разум перестаёт принадлежать тебе. Его больше вообще не существует. Есть только тело и безрезультатные попытки пошевелить конечностями. Теперь ты полностью во власти препарата. Ты, тело, разум. Этот полёт заканчивается далеко не мягкой посадкой. Ты летишь вниз, быстро набирая скорость, и разбиваешься вдребезги. Собрать себя по кусочкам уже не представляется возможным. Наверно, это сравнимо с наступающей на пятки смертью, от которой невозможно убежать. И, вот, ты лежишь, не ощущая поверхности, а смерть держит тебя за руку. Ты смотришь ей в глаза, а там темнота.
На утро я был максимально разбит. Ночные полёты с весьма жёсткой посадкой не остались незамеченными. Когда я в первый раз попробовал ханку, приход был не такой сильный, как в последующие разы. Не могу сказать, что я плотно сидел на системе, всё же я боялся этого. Да и Барон не так часто имел в наличии тяжелые препараты. Траву продавать легче, спрос на неё выше, и рисков меньше.
В этот раз прийти в себя было очень тяжело. Со слов Сида, я находился в состоянии трупа около двенадцати часов, и, единственный признак жизни я издал тогда, когда блевал на пол. Было очень холодно, так как окна были нараспашку для того, чтобы проветрить квартиру. На следующий день после гулянок дома у Сида была идеальная чистота, так как на такие мероприятия он звал малолетних девочек, которым было прикольно тусоваться со взрослыми наркоманами, но сами они не употребляли либо совсем, либо употребляли немного. Взамен Сид договаривался с ними, что они будут наводить порядок в квартире. Выгодное взаимное сотрудничество.
Сид пнул меня в бок, дав понять, что мне пора уходить. Я еле как встал на ноги, голова была очень тяжёлой. Я доплёлся до кухни, упал лицом в раковину, включил кран, из которого пошла холодная вода. Я умылся и напился вдоволь. Стало немного получше. Руки тряслись как ветки на дереве от ветра. Я вытер голову кухонным полотенцем, и пошёл быстрее прочь из этой квартиры. С Сидом я прощаться не стал, так как он заперся в туалете. Мы вообще довольно редко разговаривали, понимали друг друга с полуслова.
На улице было очень жарко, солнце выпекло мои глаза моментально. Слава Богу, в кармане моей куртки всегда были тёмные солнцезащитные очки. Этот атрибут часто маскировал мои то очень весёлые, то, наоборот, очень грустные глаза. Жил я недалеко, но дорога показалась мне очень долгой. Единственное, что радовало, это то, что мама уже должна быть на работе, и мы не пересечёмся с ней. Не придётся оправдываться, выслушивать её упрёки и видеть её слёзы. Голова пульсировала и очень сильно хотелось пить. Я сунул руку в карман, чтобы проверить, есть ли у меня там деньги, чтобы купить воды в магазине. Была какая – то мелочь, но я не нащупал в кармане свои ключи от дома. Я точно помню, что они должны были быть там. Странно, где же они? Я начал яростно шарить по карманам, но ключей нигде не было, а без них я домой попасть не смогу. Как минимум, подъезд мне никто из соседей не откроет, ведь я их часто доставал случайными звонками в домофон. Скорее всего, мои ключи от квартиры валяются где – то на полу дома у Сида. Пришлось вернуться к нему. Обратная дорога была ещё более мучительной. Солнце палило с ещё большей силой, будто оно меня ненавидит и пытается сжечь. Тем не менее, выбора у меня не оставалось, и вот я уже стою у подъезда Сида. Я набрал на домофоне его квартиру, но никто не ответил. Но он точно должен быть дома, ведь он редко куда – то выходил в такую рань. Хорошо, что не пришлось долго ждать, и дверь в подъезд открыла пожилая соседка. Я поздоровался и проскользнул в подъезд. Поднявшись на третий этаж, я постучался в дверь, но никто не открывал. Я дёрнул ручку, и дверь открылась. Неужели Сид до сих пор не вышел из туалета? Я зашел в коридор, окрикнул Сида, но никто не ответил. Что – то тут явно не так. Я снял свои кроссовки, прошёл в зал и сразу же заметил на полу свои ключи от дома, но Сида не было. Окна всё так – же нараспашку. В комнате тоже никого. Я подошёл к ванной комнате, в старых квартирах, таких как у Сида и у меня, ванная и туалет раздельные. Свет был включен. Я открыл дверь. На стиральной машинке лежала записка, а ванной лежал Сид, в окровавленной воде и с вспоротыми на запястьях венами.