Czytaj książkę: «К вопросу о природе исторического бытия»
К вопросу о природе исторического бытия
Введение
О необходимости постановки вопроса
Современная мысль располагает средствами познания, о которых предшествующие эпохи не могли даже предполагать. Объём накопленного человечеством знания непрерывно возрастает, отдельные науки расширяют пределы своей компетенции, возникают новые области исследования, уточняются прежние представления о природе, человеке и обществе. То, что ещё недавно казалось недоступным непосредственному наблюдению или принципиальному пониманию, становится предметом систематического исследования; явления, которые прежде могли быть объяснены лишь посредством общих и потому неизбежно недостаточно определённых представлений, получают всё более точные описания, измерения и классификации.
Это обстоятельство настолько очевидно, что само по себе уже редко становится предметом удивления. Мы привыкли к тому, что знание расширяется. Новые исследования уточняют старые, частные дисциплины выделяются из более общих, методы становятся более специализированными, а накопленный материал позволяет задавать вопросы, постановка которых ранее была невозможна просто вследствие отсутствия необходимых средств наблюдения, сравнения или теоретического анализа.
Однако именно здесь возникает обстоятельство, которое, несмотря на свою кажущуюся простоту, заслуживает отдельного рассмотрения.
Увеличение количества знания не тождественно увеличению понимания.
Данное положение не следует понимать как отрицание значения научного прогресса. Напротив, невозможно отрицать, что расширение знания во многих случаях непосредственно связано с расширением возможностей понимания. Чем больше известно о каком-либо явлении, тем больше возможностей существует для установления его свойств, связей и закономерностей. Тем не менее между знанием отдельных фактов и пониманием того, что делает их фактами определённого рода, существует различие, которое не всегда оказывается очевидным в пределах специализированного исследования.
Можно знать всё больше о некотором предмете, не задаваясь вопросом о том, каким образом этот предмет вообще выделяется в качестве предмета знания.
Можно знать множество исторических событий, не исследуя предварительно, что означает быть историческим событием.
Можно знать последовательность изменений, не определив, что делает эту последовательность историей.
Можно обладать огромным количеством сведений о человеке, обществе или природе и при этом не иметь окончательного ответа на вопрос о том, каким образом сами понятия «человек», «общество» или «природа» приобретают определённость в рамках соответствующего знания.
В этом отношении современная дифференциация наук представляет собой одновременно достижение и проблему. С одной стороны, специализация позволяет рассматривать предмет с такой степенью точности, которая была бы невозможна при сохранении исключительно общего способа исследования. С другой стороны, сама специализация неизбежно предполагает некоторое ограничение поля зрения. Исследователь, стремящийся к точности, должен ограничивать предмет; но ограничение предмета требует уже некоторого предварительного решения относительно того, что именно следует считать предметом.
Иными словами, точность исследования предполагает определённость предмета исследования.
Но откуда возникает эта определённость?
Если физика исследует физические процессы, то понятие физического процесса уже некоторым образом выделено до конкретного исследования. Если биология исследует живые организмы, то само различение живого и неживого не является результатом каждого отдельного биологического исследования. Если экономика рассматривает производство, обмен или распределение, то соответствующие понятия также не возникают заново в каждом исследовании.
Это не означает, разумеется, что данные понятия неизменны или не подлежат критическому пересмотру. Напротив, история наук показывает, что сами предметные границы дисциплин способны изменяться. Однако возможность такого изменения лишь усиливает поставленный вопрос: если предмет может быть переопределён, то должно существовать некоторое основание, позволяющее различать различные способы его определения.
Таким образом, проблема заключается не в недостатке специальных знаний. В известном смысле положение является прямо противоположным: именно избыток специализированного знания позволяет особенно ясно увидеть необходимость обращения к вопросам более общего характера.
Мы располагаем всё большим количеством ответов, не будучи в достаточной степени уверенными в том, на какие именно вопросы они отвечают.
Это обстоятельство особенно заметно в отношении знания исторического.
История обладает особым положением среди областей человеческого знания. С одной стороны, она имеет дело с единичным, произошедшим, с тем, что уже не существует в своей непосредственной форме и потому может быть доступно нам только посредством сохранившихся следов, свидетельств, документов, памятников, воспоминаний и других форм передачи. С другой стороны, историческое знание не ограничивается простым перечислением произошедшего. Историк устанавливает связи между событиями, различает причины и следствия, определяет последовательности, выделяет периоды, сопоставляет процессы, устанавливает изменения и пытается понять их значение.
Тем самым историческое знание неизбежно имеет дело не только с тем, что произошло, но и с тем, как произошедшее становится определённым для знания в качестве исторического.
Здесь и возникает исходная проблема настоящего исследования.
Что делает историческое историческим?
На первый взгляд данный вопрос может показаться излишним. Можно возразить, что историческим является то, что относится к истории, а история, в свою очередь, есть совокупность событий прошлого. Однако такое определение лишь переносит проблему с одного понятия на другое. Если историческое определяется посредством истории, необходимо определить историю; если история определяется посредством прошлого, необходимо определить, что означает прошлое; если же прошлое определяется как то, что уже произошло, возникает вопрос о том, что означает само произошедшее.
Возможно, подобная последовательность вопросов покажется чрезмерной. Действительно, в повседневном употреблении мы без особых затруднений различаем прошлое и настоящее, исторические события и события текущей жизни, исторические процессы и иные формы изменения. Однако отсутствие затруднения в практическом употреблении понятия ещё не означает отсутствия теоретической проблемы.
Мы пользуемся множеством понятий, не испытывая необходимости каждый раз устанавливать условия их возможности. Более того, именно возможность беспрепятственного использования понятия зачастую скрывает от нас его предпосылки. Пока понятие выполняет свою функцию, вопрос о том, каким образом оно эту функцию выполняет, может оставаться незаметным.
Но философское исследование начинается именно там, где обычная очевидность перестаёт считаться достаточным основанием.
Поэтому вопрос о природе исторического бытия не может, как представляется, начинаться непосредственно с перечисления исторических фактов, анализом отдельных эпох или сравнением различных форм исторического процесса. Всё это необходимо для исторического знания, однако ни один из перечисленных способов исследования сам по себе ещё не отвечает на вопрос о том, что делает возможным само различение исторического.
Иначе говоря, прежде чем спрашивать:
что такое историческое бытие?
необходимо спросить:
что означает спрашивать о природе исторического бытия?
Последний вопрос может показаться лишь усложнённой формой первого. Однако различие между ними имеет принципиальное значение. В первом случае предмет вопроса принимается как уже определённый: мы знаем, что именно понимаем под историческим бытием, и стремимся установить его природу. Во втором случае под вопрос поставлена сама возможность такого определения.
Это различие нельзя считать чисто словесным.
Чтобы задать вопрос о предмете, необходимо некоторым образом выделить этот предмет. Чтобы выделить предмет, необходимо иметь основание для его отличения от того, чем он не является. Следовательно, любой вопрос уже предполагает некоторое предварительное различение. Вопрос не возникает из полной неопределённости: если бы предмет был совершенно неопределён, невозможно было бы даже указать, о чём именно спрашивается.
Отсюда возникает следующее обстоятельство.
Если вопрос предполагает определённость своего предмета, то исследование природы предмета должно каким-либо образом учитывать условия этой определённости.
Но если мы начинаем исследовать условия определённости самого вопроса, мы тем самым переходим от предмета к условию его постановки.
А если условие постановки вопроса также требует определения, возникает необходимость обратиться к условиям уже этого определения.
Здесь, однако, возникает опасность, которую необходимо обозначить заранее. Подобное рассуждение легко может превратиться в бесконечное отступление от предмета исследования. Вместо того чтобы исследовать историческое бытие, мы можем оказаться занятыми исследованием условий возможности исследования исторического бытия, затем условий возможности исследования этих условий и так далее, не приблизившись к исходной проблеме.
Такой результат был бы, по меньшей мере, неудовлетворительным.
Поэтому необходимо различать два совершенно разных случая.
В первом случае обращение к предварительным основаниям действительно необходимо, поскольку без него невозможно определить предмет исследования.
Во втором случае предварительное исследование становится самоцелью и тем самым препятствует переходу к первоначально поставленному вопросу.
Различить эти случаи, однако, возможно только после того, как будет установлено, что именно следует понимать под предварительным основанием.
Таким образом, даже здесь мы сталкиваемся с необходимостью предварительного определения.
Но данная необходимость не должна рассматриваться как недостаток метода. Напротив, она может указывать на особенность самого предмета исследования. Если предмет предполагает определённые условия собственной определимости, то обращение к этим условиям не является произвольным усложнением, а представляет собой необходимую часть исследования.
Вопрос, следовательно, заключается не в том, можем ли мы обойтись без предварительных определений.
Вопрос заключается в том, какие именно определения являются необходимыми и в какой момент предварительное определение перестаёт быть условием исследования и становится препятствием для него.
Это различие представляется особенно существенным для исследования исторического.
Историческое, в отличие от многих предметов естественно-научного исследования, не может быть без остатка отделено от условий, в которых оно становится предметом знания. Историческое событие существует как произошедшее; однако его определение как события, его включение в последовательность событий, установление его значимости и его отношение к другим событиям осуществляются в определённых познавательных и исторических формах.
Тем самым возникает своеобразная двойственность.
С одной стороны, историческое существует независимо от того, знаем ли мы о нём.
С другой стороны, историческое как предмет знания не существует для нас независимо от способов, посредством которых оно становится доступным определению.
Нельзя, следовательно, просто отождествить историческое с историческим знанием.
Но нельзя и полностью отделить их друг от друга.
Именно это обстоятельство делает необходимым более строгое разграничение понятий.
История не должна быть без дополнительного рассмотрения отождествлена с совокупностью всего произошедшего. Историческое не должно быть сведено к совокупности исторических фактов. Историчность не должна рассматриваться лишь как внешнее свойство того, что произошло во времени.
Если подобные различия действительно имеют основание, то необходимо установить их структуру и взаимное отношение.
Однако прежде чем переходить к этому, необходимо сделать ещё одно замечание.
Вопрос о природе исторического бытия не может быть решён простым введением нового термина.
Само по себе различение понятий ещё не является их объяснением. Можно создать сколько угодно терминов, обозначающих различные стороны одного и того же явления, но увеличение количества терминов не приводит автоматически к увеличению содержания мысли. Поэтому всякое терминологическое различие должно быть оправдано различием в самом предмете или, по крайней мере, в способе его определения.
Это обстоятельство представляется особенно важным потому, что философия обладает постоянным искушением принимать различие слов за различие понятий, а различие понятий — за различие предметов.
Настоящее исследование должно по возможности избегать подобной ошибки.
Но избежать ошибки можно лишь в том случае, если сначала будет определено, что именно следует считать ошибкой в данном исследовании.
И здесь мы вновь возвращаемся к вопросу о предварительных основаниях.
Возможно, данное возвращение уже само по себе свидетельствует о некоторой особенности поставленной проблемы. Возможно также, что оно является следствием недостаточно строго определённого метода.
На данном этапе было бы преждевременно выбирать между этими объяснениями.
Именно поэтому настоящее исследование не ставит своей первоначальной целью немедленное получение окончательного определения исторического бытия. Его ближайшая задача скромнее и одновременно, как представляется, фундаментальнее: установить те условия, при которых вопрос о природе исторического бытия вообще может быть поставлен в строгой форме.
Лишь после этого можно будет перейти к рассмотрению самого исторического.
При этом необходимо заранее оговорить, что под строгостью здесь не следует понимать исключительно формальную точность определения. Строгость исследования предполагает прежде всего соответствие между поставленным вопросом, используемыми понятиями и основаниями, на которых строится переход от одного положения к другому.
Если вопрос предполагает понятие, которое ещё не определено, это должно быть признано.
Если определение предполагает более общее понятие, последнее также должно быть рассмотрено.
Если же в результате подобного рассмотрения обнаруживается, что первоначальный вопрос зависит от целого ряда предварительных условий, то исследование не вправе просто игнорировать эти условия ради внешней простоты изложения.
Вместе с тем признание необходимости предварительного анализа не даёт права бесконечно откладывать обращение к самому предмету.
Поэтому одна из задач настоящего исследования будет состоять также в установлении предела предварительности.
До какого момента необходимо возвращаться к основаниям?
Где заканчивается необходимая предпосылка и начинается излишнее усложнение?
Можно ли установить этот предел до самого исследования или он становится видимым только в ходе исследования?
И если последнее верно, не означает ли это, что само исследование должно каким-то образом содержать критерий собственной достаточности?
Вопросы эти не являются второстепенными.
Если историческое бытие действительно обладает особой структурой, то возможно, что способ его исследования также не может быть совершенно внешним по отношению к этой структуре. Если историческое предполагает определённое отношение между произошедшим, настоящим и будущим, то и наше исследование исторического осуществляется из некоторой временной позиции. Если историческое знание связано с человеческим существованием, то исследователь не может быть полностью вынесен за пределы той исторической действительности, которую он стремится понять.
Тем самым возникает ещё одна проблема, к которой нам впоследствии придётся обратиться: может ли исследователь занимать внешнее положение по отношению к историческому?
Если может, то каким образом?
Если не может, то что происходит с объективностью исследования?
И если объективность не может быть абсолютной, означает ли это невозможность объективности вообще?
На данном этапе мы не будем отвечать на эти вопросы. Было бы методологически неверно делать окончательные выводы до рассмотрения оснований, на которых такие выводы могли бы быть построены.
Однако уже сейчас можно зафиксировать одно обстоятельство.
Историческое знание предполагает не только знание исторического, но и определённое понимание того, что означает знать историческое.
А последнее, в свою очередь, предполагает некоторое понимание самого знания.
Таким образом, исследование исторического неизбежно соприкасается с более общими вопросами — о предмете, познании, времени, определении, отношении субъекта и объекта.
Это, однако, не означает, что настоящее исследование должно превратиться в изложение общей теории познания или метафизики.
Напротив, его задача состоит в том, чтобы выяснить, в какой мере эти общие вопросы необходимы именно для понимания исторического.
Иными словами, речь идёт не о расширении предмета исследования ради самого расширения, а о выявлении тех его оснований, без которых предмет перестаёт быть определимым.
Так возникает необходимость постановки исходного вопроса.
Не потому, что существующее историческое знание является недостаточным в своём собственном отношении.
Не потому, что историки не задавались вопросами о природе исторического.
И, разумеется, не потому, что до настоящего времени история оставалась областью, лишённой теоретического осмысления.
Напротив, история философской и исторической мысли предоставляет огромное количество попыток понять время, изменение, событие, историческую необходимость, человеческую деятельность и историческое сознание.
Но именно наличие множества подходов делает необходимым выяснить, что именно объединяет и различает их как подходы к одному предмету.
Прежде чем сравнивать ответы, необходимо установить вопрос.
Прежде чем установить вопрос, необходимо определить предмет.
Прежде чем определить предмет, необходимо определить условия его определимости.
И прежде чем определить эти условия, необходимо установить, что означает вообще определять.
На этом месте исследование сталкивается с необходимостью сделать выбор.
Можно остановиться и признать, что подобное движение уводит нас слишком далеко от первоначальной проблемы.
Можно, напротив, продолжить его и попытаться установить наиболее общие основания определения.
Первый путь имеет преимущество простоты, но рискует принять предпосылки за самоочевидные.
Второй обладает преимуществом большей последовательности, но рискует превратить последовательность в бесконечное предварительное исследование.
Настоящая работа избирает второй путь.
Не потому, что он заранее признан единственно правильным, а потому, что возможность первого требует ещё доказательства.
Именно поэтому дальнейшее исследование начнётся не с окончательного определения исторического бытия, а с вопроса о самом акте постановки вопроса.
Лишь установив, что означает поставить вопрос о предмете, можно будет перейти к определению самого предмета.
Лишь определив предмет, можно будет рассмотреть его структуру.
Лишь рассмотрев структуру, можно будет говорить о его бытии.
И лишь после этого, возможно, окажется возможным ответить на исходный вопрос:
что делает историческое историческим?
Не исключено, что ответ на него окажется значительно сложнее первоначального вопроса.
Не исключено также, что сама постановка вопроса потребует пересмотра.
Но именно возможность такого пересмотра и составляет, как представляется, достаточное основание для того, чтобы начать исследование.
Настоящая работа поэтому не претендует на то, чтобы с самого начала дать окончательное определение исторического бытия. Её задача заключается в более предварительном — но именно поэтому, возможно, более необходимом — установлении тех оснований, без которых всякое последующее определение рискует оказаться лишь формальным.
И если в дальнейшем выяснится, что некоторые из принятых здесь оснований были недостаточны, это не будет означать полного отрицания предпринятой попытки. Напротив, обнаружение недостаточности основания может оказаться первым условием его дальнейшего определения.
Поэтому прежде чем спрашивать о природе исторического бытия, необходимо спросить о возможности самого вопроса.
А прежде чем отвечать на этот вопрос, необходимо выяснить, что означает возможность вопроса вообще.
Именно с этого следует начать.
