Przejdź do audiobooka
Гарри отметил, что, хотя надежная привязанность позволяет человеку поддерживать стабильные, длительные отношения, ненадежную привязанность не нужно рассматривать как приговор. К ней предрасположено больше половины популяции, и мы, в конце концов, должны ожидать от нее каких-то эволюционных преимуществ. На самом деле, в детстве ненадежная привязанность адаптивна: она выступает защитой для детей, окруженных нездоровыми отношениями. Она может помочь тревожному ребенку заставить маму обратить на него внимание, а избегающему – уберечь себя от боли отказа. В таких ситуациях оба варианта более эффективны, чем просто продолжать вести себя как ребенок с надежной привязанностью.
Кроме того, исследования предполагают, что во взрослом возрасте и избегающая, и тревожная привязанность могут приносить пользу как индивиду, так и обществу.
Израильский исследователь Цахи Эйн-Дор предполагает, что в ранних человеческих поселениях члены племени с тревожным стилем привязанности, чутко чувствующие угрозу, могли играть роль «стражей», предупреждая остальных при опасности. А члены племени с избегающим стилем, склонные быть самодостаточными и независимыми, могли функционировать как «реакционные элементы», совершая решительные, но опасные поступки для защиты племени27.
На индивидуальном уровне ненадежный стиль привязанности также имеет преимущества. Люди с избегающим стилем привязанности особенно хорошо справляются с делами, которые требуют одиночных поездок или долгих часов самостоятельной работы. И, как уже отмечалось, именно люди с тревожным стилем привязанности, чувствительные к угрозам, играют роль «охраны».
Люди с тревожным стилем привязанности нередко очень чувствительны к эмоциональной обстановке, и поэтому среди них так много писателей, музыкантов и деятелей искусства. Вспомните, например, начало песни «Мама» Джона Леннона: «Я был твоим, но ты никогда не была моей», Сравните эту строчку с описанием материнской стойкости в песне Пола Саймона «Железно любит меня»: «Моя мама любит, она любит меня, она встает на колени и обнимает меня».
Гарри начал закругляться.
– Итак, когда у вас формируется незащищенность, это навсегда?
Он сказал, что ответ и «да», и «нет».
Да, потому что сам Боулби считал, что ментальные модели «склонны к стабильности». Наиболее точная цифра, характеризующая неизменность стиля привязанности в течение жизни, – 75 %.
– Это значит, – объяснил Гарри, – что, если мы распределим людей по категориям в зависимости от их стиля привязанности, от 70 до 75 % из них останутся в своей категории навсегда.
Но Гарри хотел также объяснить присутствующим идею «приобретенной надежности». Быстрый взгляд на аудиторию: все студенты внимательно слушали.
– Можно говорить о «приобретенном надежном стиле привязанности», – сказал он, – когда все говорит о том, что у этого человека должен был сформироваться ненадежный стиль привязанности, но это не так.
Приобретенный надежный стиль привязанности базируется на двух вещах. Первая – крепкие полноценные отношения с другим человеком, замещающим родителя28. В детстве или подростковом возрасте это может быть тетя или дядя, опекун, школьный учитель, наставник или тренер. Во взрослом возрасте им может стать романтический партнер, супруг в крепком браке или психотерапевт, «какой-то невероятно значимый опыт с другим человеком, который оказывает на вас сильное влияние», как сказал Гарри. Во-вторых, приобретенный надежный стиль привязанности может развиться из глубокого анализа собственного опыта, зачастую с помощью психотерапевта, в результате чего человек приходит к убеждению: «Да, мой ранний опыт был ужасен, но возможно, я могу улучшить ситуацию».
Гарри сказал, что большая часть случаев приобретенной надежной привязанности строится на комбинации крепких и значимых отношений с работой над собой.
– Человек с приобретенным надежным стилем привязанности – тот, кто по всем признакам не мог быть в порядке, но смог достичь надежной привязанности через жизненный опыт. На каком-то уровне, – добавил он, – этот человек по-прежнему тревожный или избегающий, но он знает, как с этим справляться.
Занятие закончилось.
– Но есть вопрос гораздо лучше, чем «Могу ли я измениться?», – сказал Гарри напоследок, – «Существуют ли способы жить с моим стилем привязанности, которые помогут мне избежать большинства проблем?» И ответ на него – да. Вы можете научиться поворачивать этот процесс вспять. Пусть вы не способны изменить свой стиль привязанности, но, зная о его действии, вы можете влиять на последствия, а если так, то какая разница, какой у вас на самом деле стиль привязанности?
Я наблюдал, как студенты, многие из которых были почти подростками, надевали кофты и куртки. Помимо ноутбуков и рюкзаков каждый из них носил с собой стиль привязанности, результат детского опыта, который они не контролировали и почти не помнили. Я думал обо всех ситуациях выбора и отношениях, на которые влияет история привязанности: дружба, которая может внезапно закончиться, страсть и разбитые сердца, браки, возможно, разводы и даже выбор карьеры. Я надеялся, что часть из того, что они узнали на занятиях с Гарри, поможет им сгладить свой путь.
А про себя я осознал, что вынес из учебной аудитории тревожную привязанность, которая, вероятно, была со мной на протяжении почти шестидесяти лет. Но Гарри сказал, что важна лишь степень этих категорий. Так насколько тревожным я был? И смогу ли я использовать этот стиль привязанности в свою пользу, чтобы обходить несчастья? И, хотя мой стиль привязанности установился много десятилетий назад, исследование этого важного и увлекательного аспекта личности и жизни только начиналось.
Спустя несколько месяцев после завершения курса Гарри я договорился о встрече с психиатром Маурицио Кортина в Вашингтоне. Несколько недель до этого мы переписывались и один раз говорили по телефону, но теперь должна была состояться наша первая личная встреча. Во время разговора я поймал себя на том, что задаюсь вопросом, сможет ли он определить мой стиль привязанности только по нашей беседе, а потом понял, что сами мысли об этом, вероятно, являются признаком тревожности.
Семидесятилетний доктор Кортина был мужчиной среднего телосложения с круглым лицом, редеющими волосами и мягким голосом. Мы встретились во вторник, в день, когда он обычно не принимает пациентов, поэтому он был одет неформально: тенниска, брюки цвета хаки и кроссовки. Он согласился диагностировать меня с помощью «Опросника взрослой привязанности» (AAI), который считается золотым стандартом для определения стиля привязанности. В отличие от процедуры «странной ситуации», которая оценивает привязанность человека в детстве, этот опросник нацелен на измерение актуального стиля привязанности.
В 1970-х годах, едва начав работать в психиатрии, доктор Кортина почти сразу прочел работу Джона Боулби.
– Я тогда подумал: «Господи, это великолепно!», – поделился он. – Это теория о хрупких, доверительных отношениях. Она не всеобъемлюща: ведь помимо привязанности есть и другие факторы, влияющие на личность, но в ней отражена самая суть.
По его словам, он стал «ранним адептом» теории привязанности и в итоге основал Центр привязанности и развития человека в Вашингтонской школе психиатрии. Он также научился проводить интервью для оценки стиля взрослой привязанности.
НАШ СТИЛЬ ПРИВЯЗАННОСТИ проявляется не в детских воспоминаниях, а в том, как мы говорим о них.
Это интервью было разработано в середине 1980-х годов психологом Мэри Мэйн и ее коллегами из Калифорнийского университета. Людям задают открытые вопросы об их детских отношениях с родителями, опыте болезней, угроз и отвержения и о том, как все это могло повлиять на их личность. Целью является не анализ конкретного детского опыта – память слишком ненадежна для такого, а раскрытие «ментальной модели» человека, того, как он видит себя в отношениях с другими29. В 2009 году голландские исследователи опубликовали отчет о проведении более 10 500 интервью за предыдущие двадцать пять лет и указали, что система кодирования «устойчива независимо от страны и культуры»30.
– Теория привязанности засела у меня внутри, – сказал доктор Кортина, – и иногда я использую эти вопросы в психотерапии. А когда я рассказываю о важности этой концепции пациентам, у которых есть дети, они говорят «конечно!», потому что знают внутри себя, что внимание к маленьким детям является ключевым моментом в развитии.
– Полезно ли людям знать о своем стиле привязанности? – спросил я.
– Да, конечно, – ответил он. – Понимаете, ожидания, которые мы возлагаем на других людей, составляют важную часть нашей психики и, следовательно, отношений. Могу ли я положиться на тебя? Можешь ли ты положиться на меня? Это не вся психология, но один из наиболее значимых ее элементов.
Потом мы говорили о стиле привязанности как одной из сторон жизни и о том, как надежная привязанность не гарантирует, что человек не столкнется со стрессом в отношениях, душевной болью или даже депрессией. Очевидно, что другие факторы тоже играют роль.
Говоря о формирующем влиянии, доктор Кортина упомянул генетику и то, как социальное окружение (семья, экономика, воспитание) определяет, какие генетические компоненты проявляются в нас, а какие нет. Он говорил о братьях, сестрах, ровесниках и многих других, включая организации и школы. Все они помогают сформировать уникальную личность.
Есть и другие способы описания личности. Например, психологи говорят о «Большой пятерке» черт характера: экстраверсии, дружелюбии, открытости опыту, сознательности и невротизме.
– Тем не менее, – сказал Кортина, – теория привязанности дала терапевтам намного больше инструментов, помогающих понять человека.
Боясь показаться навязчивым, я спросил доктора, знает ли он свой стиль привязанности. Он рассказал, как однажды коллега протестировал его, и, хотя это было неофициально, он предполагал, что его стиль – надежный «с элементами избегания»31.
Объясняя истоки своего стиля привязанности, доктор Кортина сказал:
– Моя мать не была эмоционально вовлечена, хоть она и находилась рядом, но я знал, что родители любят меня, и с отцом у меня были прекрасные отношения. Я вырос, не ожидая многого от людей, и это то, о чем я не подозревал до терапии.
Его мать, дожившая до ста лет, умерла предыдущей зимой.
Говорил ли он когда-то с ней об этом?
– Нет, – сказал он. – Она настолько ничего не замечала, что это ранило бы ее. Она искренне любила нас, но не умела это выразить, так что никакой пользы это не принесло бы. Подняв эту тему, я сделал бы ей очень больно.
Наша беседа словно приоткрыла дверь, и доктор Кортина начал рассказывать больше о своей личной жизни. О разводе и втором браке. О вере в то, что ему «повезло» со второй женой и об испытаниях, через которые они прошли. О том, как его укрепило родительство. О своих взрослых детях, один из которых собирался стать терапевтом, о внуках и о том, как после смерти матери он был назначен исполнителем завещания и пытался сгладить конфликты между своими братьями и сестрами.
Я удивился, что психиатр выдал такое количество личной информации, и тихо похвалил себя за умение задавать вопросы, но доктор Кортина посмотрел мне в глаза и сказал:
– Я говорю об этом с тобой, Питер, потому что дальше я буду задавать тебе очень личные вопросы, которые могут быть болезненными, так что я решил сначала рассказать тебе кое-что о себе, чтобы было честно.
Ох.
Затем мы поехали в его домашний офис в Силвер-Спринг в Мэриленде, где он провел со мной интервью по «Опроснику взрослой привязанности».
– Хорошо, – сказал Маурицио, положив на стол небольшой диктофон. – Я готов, когда ты готов.
Где-то на полпути между кофейней и его домом мне стало достаточно комфортно с доктором Кортина, чтобы начать обращаться к нему по имени.
– Я готов, Маурицио, – сказал я и отложил свой блокнот.
Мы расположились в просторной, уставленной книжными шкафами комнате в углу его скромного двухэтажного дома. Он сидел за столом во вращающемся кресле, повернувшись лицом ко мне, я же опустился на диван неподалеку.
Опросник взрослой привязанности занимает около часа и состоит из двадцати обязательных вопросов, расположенных в фиксированном порядке, и дополнительных вопросов. Протокол требует записи и транскрибирования беседы, чтобы затем она могла быть оценена независимой третьей стороной. Участие в подобном разговоре «не так легко, как кажется», предупреждает один из создателей опросника, Эрик Гессе из Калифорнийского университета в Беркли. Человеку приходится отвечать на сложные вопросы о своей жизни, большинство из которых «ему никогда не задавали раньше». Интервью движется «быстро» и имеет одной из своих целей «удивить бессознательное». Гессе предупреждает, что в целом «процесс часто оказывается более впечатляющим опытом, чем ожидалось». В дальнейшем оценщик будет смотреть не столько на то, что было сказано, но на то, было ли повествование цельным или же наполненным «противоречиями и несоответствиями»32.
Я собираюсь рассказать в деталях большую часть того, чем поделился в ходе беседы, потому что хочу воспроизвести этот насыщенный опыт и дать вам почувствовать, как проходит интервью33.
(Если вы хотите провести профессиональную диагностику своего стиля привязанности, вам стоит найти лицензированного специалиста, такого как доктор Кортина. Обратитесь к сайту attachment-training.com или напишите Наоми Грибно Бахм, координатору Ассоциации тренеров «Опросника взрослой привязанности» (Naomi Gribneau Bahm, coordinator of the AAI Trainers Consortium ngbreliability@gmail.com). Надо отметить, что некоторые исследователи не советуют проводить диагностику с помощью этого опросника, потому что ошибки интервьюера или оценщика могут приводить к неточным результатам. Они предпочитают, чтобы опросник проводил специалист, проводящий психотерапию с оцениваемым клиентом (если у него есть лицензия), потому что он может интерпретировать результат, основываясь на своем знании клиента. Другие специалисты в области психологии привязанности полагают, что понимание себя, полученное в результате проведения интервью, перевешивает риски. Доктор Кортина утверждает, что «Опросник» даст любому человеку важную информацию о себе.
Подводя итог, можно сказать, что нет такого теста, который был бы застрахован от ошибок. и к результату «Опросника» стоит относиться так же. Другой вариант – ответить на вопросы в конце книги (тест «Опыт близких отношений»). Эти вопросы отражают другие аспекты, чем «Опросник», но также позволяют дать общую оценку стиля привязанности).
– Что ж, начнем с первого вопроса, – сказал Маурицио и нажал «Запись».
Его мягкий голос зазвучал более официально. Я подумал, что он входит в режим психиатра.
– Итак, чтобы я узнал больше о твоей семье, – сказал он, – не мог бы ты рассказать мне, где ты живешь, где родился, переезжал ли, чем занимались родители – для общего понимания.
В комнате было тихо за исключением тихого жужжания кассеты в диктофоне.
– Я родился в Рочестере, Нью-Йорк, – начал я, – у меня есть старшие брат и сестра. Мой папа занимался бизнесом вместе со своими братьями. Они управляли компанией по печати коммерческой продукции.
– Ты много переезжал? – спросил Маурицио. Я действительно пропустил эту часть вопроса.
Я рассказал ему, что моя семья переехала на окраину города, когда мне было четыре, и построила новый дом. Это было во времена масштабной миграции горожан в пригород в конце пятидесятых.
– Кто-то еще из взрослых жил с вами? – спросил он.
– Да, – сказал я, – с нами жили няни. Дело в том, что после рождения моей сестры у мамы обнаружилась легкая форма полиомиелита, так что, когда родился я, родители наняли женщину, которая помогала следить за мной.
– Ты помнишь что-нибудь о ней?
– Нет, но на самом деле женщин было две. Одна умерла, а вторую уволили.
– Так кто, по твоему мнению, вырастил тебя?
Менее чем за две минуты Маурицио, следуя процедуре проведения «Опросника взрослой привязанности», умудрился добраться до главного вопроса моего детства.
– Это вопрос на миллион, – нервно засмеялся я. – На самом деле я не знаю. Не думаю, что это была моя мать.
– Хорошо, – сказал Маурицио, не проявляя никаких эмоций.
– Насколько подробно мне нужно ответить? – спросил я. – Я долго могу об этом говорить.
– Меня интересует твое понимание ситуации, кто тебя вырастил, – сказал он.
Несомненно, Маурицио более тридцати лет оттачивал свои навыки интервьюирования в качестве практикующего психотерапевта: несмотря на то, что этим утром он следовал подготовленному сценарию, я чувствовал на себе его пристальное внимание. Его едва слышный голос, который иногда раздражал меня в шумной кофейне, в тишине офиса успокаивал и даже убаюкивал. Мне было комфортно, и я был готов отвечать на его вопросы так полно и честно, как мог.
– Мне кажется, меня вырастил отец, – сказал я. – У меня осталось очень мало воспоминаний о матери и… никаких – о тех нянях. Я видел вторую на фотографиях, но совсем ее не помню. Ее уволили по совету психиатра, к которому меня водили из-за того, что я заикался, когда начал говорить, и родителей это беспокоило. Спустя годы, когда я спросил у матери об этом, она ответила, что психиатр сказал ей: «Этот ребенок не знает, кто его мать. Вам нужно отказаться от няни и воспитывать его самостоятельно».
Маурицио спросил меня, когда все это произошло, и я сказал, что мне было около трех лет.
Несмотря на внимание Маурицио и его успокаивающий тон мне было странно делиться личными историями, каждая из которых была сокровенной, а некоторые и вовсе стыдными, и не получать от собеседника никаких комментариев, только вопросы. Позже, в процессе изучения структуры «Опросника взрослой привязанности», я узнал, что быстрый темп вопросов – это часть протокола, направленная на получение честных ответов, но в процессе было странно делиться всем этим и не получать в ответ даже краткого «представляю, как это было тяжело».
– Итак, продолжим, – сказал Маурицио. – Я бы хотел, чтобы ты назвал по пять прилагательных, которые описывают твои отношения с каждым из родителей. Думай, сколько необходимо, это непросто. А затем я спрошу, почему ты назвал именно эти прилагательные. Можешь выбрать, с кого начнешь.
Задание показалось странным, но я был готов продолжать.
– Хорошо, – сказал я, – начнем с матери. Пять прилагательных, которые описывают ее?
– Которые описывают ваши отношения.
– А, отношения. Хорошо, но в какой момент времени?
– Уйди так далеко в прошлое, как можешь, – сказал он, – а потом двигайся вперед.
Эти «пять прилагательных», как я позже узнал, являются ключевой частью интервью. Эрик Гессе объясняет, что «сочетание прилагательных», которое просят подобрать сходу, – это резюме «общей природы детских отношений». Как только прилагательные названы, человек, по сути, сформировал свою позицию относительно того, какие отношения у него были с этим родителем. После этого респондента будут «систематически подталкивать» к конкретным воспоминаниям, которые могут обосновать выбор каждого слова34.
Первые прилагательные, которые я назвал, – «отстраненные» и «недоверительные».
– Но после переезда, когда мне было пять, – сказал я, – отношения были также «теплыми», «любящими» и «надежными».
Дальше Маурицио попросил меня подумать о конкретных воспоминаниях, которые иллюстрируют каждое прилагательное.
– Давай начнем с «отстраненных», – сказал он.
– Что ж, я сказал «отстраненные», потому что я не помню ее и никакого физического контакта с ней. Не могу вспомнить ни единого случая, когда она обнимала меня или успокаивала, или даже ощущения, что она была рядом, – сказал я.
– А что насчет «недоверительных»?
Я рассказал Маурицио историю о том, как спросил маму, какой носок надевать на какую ногу, и о том, как не поверил, когда она сказала, что это не важно. Я также вспомнил о своих истериках, когда отец уходил на работу, хотя мама оставалась дома.
– Хорошо, переходим к следующему прилагательному: «теплые».
– Итак, мы перебрались в новый дом, новый район, новую школу, – сказал я, – и, внезапно, мама всегда есть в моих воспоминаниях. Она укладывает меня спать, посещает школьные мероприятия и ведет себя как обычная мама.
– У тебя есть конкретное воспоминание о том, что она всегда была рядом? – уточнил Маурицио.
Не было. Но я вспомнил о кое-ком, кто всегда был рядом.
– Мне придется представить нового персонажа, – начал я.
– Давай, – сказал Маурисио.
– В новом доме у нас была домработница, ее звали Ирен. Это была афроамериканка, которая недавно переехала с юга вместе с семьей – теперь это называют «Великой миграцией». Мы с ней очень сблизились. И на самом деле именно она всегда была дома, когда я приходил из школы. И я… Не знаю, в моих воспоминаниях мамы часто не было дома, когда я возвращался, но Ирен была там. Мне кажется, к тому моменту она уже заканчивала все дела по дому и готовила мне что-нибудь. Иногда мы играли в карты. Она, в отличие от моей матери, была сильной женщиной: физически и, думаю, эмоционально тоже. Мне это очень нравилось.
Дальше мы перешли к «любящим» и «надежным». По мере движения к периоду начальной и средней школы – все в том же новом доме и районе, у меня не возникло сложностей с тем, чтобы поделиться с Маурицио конкретными воспоминаниями о любящих и надежных отношениях с мамой.
– Хорошо, а теперь сделаем то же самое с твоим отцом, – сказал Маурицио. – Пять прилагательных, начиная с наиболее ранних воспоминаний.
Без особых пауз я назвал «заботливые», «жестокие», «отстраненные», «любящие» и «недоступные». – Хорошо, давай начнем с «заботливых», – сказал он.
Я рассказал ему то самое четкое воспоминание о том, как папа несет меня на спине в кровать.
– И я часто вспоминаю, как наклонялся вперед, чтобы прижаться щекой к его щеке, потому что был уже конец дня, и я ощущал его колючую щетину. Вечерняя небритость, полагаю. Помню, каким защищенным я чувствовал себя и как близко мы были, когда я держался за его шею.
– Это было еще до того, как вы переехали, верно? – спросил Маурицио. – Тебе было около четырех лет?
– Возможно, три, – сказал я.
В этот момент диктофон щелкнул.
– Поменяешь кассету? – спросил я.
Пока Маурицио был занят диктофоном, я огляделся. На полке рядом с его столом стояла фотография привлекательной взрослой женщины в широкополой летней шляпе. Позже доктор Кортина подтвердит, что это была его мать. Она показалось мне приятной и вовсе не «рассеянной», как он ее описывал, но, в конце концов, это не меня она вырастила.
– Итак, – сказал Маурицио, нажимая кнопку «Запись», – я повторю, что первое прилагательное об отношениях с твоим отцом – «заботливые», и у тебя об этом осталось кинестетическое воспоминание. Не мог бы ты повторить?
– Кинестетическое? – переспросил я.
– Тактильное, – пояснил он. – Опиши его еще раз.
– А, то, как он несет меня в кровать на спине, – вновь сказал я, – и как моя щека касается его жесткой щетины.
– Хорошо. Второе прилагательное, которое ты использовал, – «жестокие».
– Да, это была обратная сторона заботы. Он мог быть грубым. Я помню, однажды, когда мне по-прежнему было три-четыре года, я не хотел идти в детский сад, и поэтому спрятался за креслом в нашей гостиной. Отец приказал мне вылезать, и, когда я этого не сделал, он потянулся, схватил меня за руку, выдернул оттуда и выволок из дома.
Если бы Маурицио попросил, я мог бы показать ему, как именно схватил меня отец. Там не осталось следов, он не причинил мне телесного вреда, но спустя пятьдесят шесть лет я был уверен, что помнил точное место.
– Третье прилагательное, которое ты назвал, было «отстраненные», – сказал Маурицио.
Я объяснил, что по мере моего взросления отношения с отцом становились «вынужденными или неловкими». Однажды, когда я был скаутом-волчонком (восемь-десять лет – Прим. ред.), там устроили ужин для сыновей и отцов, и мне было жутко неудобно просить, чтобы он повел меня туда.
– Мы сходили, но мне было неловко, – объяснил я.
То же самое произошло, когда я попросил его сводить меня в цирк, рекламу которого увидел по телевизору. Он казался мне более расслабленным и вовлеченным в общение с моими братом и сестрой, чем со мной.
– С другой стороны, – добавил я, – когда я участвовал в выборах в школьный совет в шестом классе, мне нужно было выступить с речью перед всей школой. И он тогда пришел, стоял в конце аудитории и слушал. Это многое для меня значило.
– Хорошо, перейдем к четвертому прилагательному? «Любящие».
– Я правда так сказал? – засмеялся я. – Что ж, я действительно чувствовал, что он любит меня.
– Можешь вспомнить случаи, подтверждающие это? – спросил Маурицио.
– Ну, он казался любящим, когда укладывал меня спать. – Я сделал паузу. – Жаль, что мне больше ничего не приходит в голову.
Еще одна пауза.
– Мой отец был успешным бизнесменом, – сказал я, – и хорошо нас обеспечивал, думаю, что именно так он выражал свою любовь. Практически каждый вечер он возвращался домой к ужину. А начиная с примерно четвертого класса, он помогал мне с домашней работой.
– Что ж, давай перейдем к последнему прилагательному, – сказал Маурицио.
– А какое я назвал? – спросил я и засмеялся, потому что действительно не мог вспомнить, что сказал несколько минут назад.
– «Недоступные».
– Ну, он был рядом, но я больше общался с матерью, – сказал я и умолк.
Пока Маурицио искал следующий вопрос, я задумался, как бы чувствовал себя, если бы однажды кто-то из моих детей, которых я очень люблю, назвал пять прилагательных для описания наших отношений.
– В детстве, – продолжил Маурицио, – что ты делал, когда расстраивался?
– Плакал, истерил, шел к сестре, – сказал я. – Моя сестра была самой заботливой. Она могла успокоить и поддержать. Не было никакого особого места, куда я бы пошел – не помню, чтобы думал, что есть какое-то безопасное место.
– Моя мать оказалась достаточно слабой личностью, – продолжил я, – и ее забота и попытки утешить меня в какой-то степени не считались. Она казалась зависимой от отца. И я думаю, именно это и привлекало меня в Ирен, домработнице, которая ехала к нам с двумя пересадками, выходила в миле от нашего дома и шла пешком в любую погоду, включая снегопады. Она работала у нас с девяти до трех или четырех часов дня, шла на остановку, ехала обратно с двумя пересадками и затем заботилась о своей семье. Как мне казалось, она всегда была рядом, терпеливая, сильная, у нее было время заботиться и играть со мной. Если я приходил из школы в дождь, она встречала меня у автобуса и провожала домой. У меня никогда не было сложностей с тем, чтобы завладеть ее вниманием. Так что, когда я приходил домой, я, по сути, приходил домой к ней.
После этого долгого монолога о домработнице я был потрясен.
– Я уверен, что мы говорили о чем-то другом, – усмехнулся я, – но не помню, о чем!
– Что ж, – сказал Маурицио, – мы говорили о том, куда ты шел, когда был расстроен, так что все по теме, – он продолжил, – Я знаю, мы уже обсуждали это, но важно повторить. Мне интересно, когда ты огорчался или тебе было больно, ты помнишь, как тебя успокаивал или поддерживал кто-то из родителей?
Я ответил, что уверен, что мама делала это, но не мог вспомнить ни одну конкретную ситуацию.
Затем Маурицио спросил, когда я впервые был разлучен с родителями.
– Разлучен? – переспросил я.
– Например, уехал в лагерь.
– Я ездил в лагерь, когда мне было девять. Они отправили меня туда на все лето, что сейчас кажется немного странным, но я расскажу о другой, более ранней ситуации. Она ярко иллюстрирует то, как функционировала моя семья. Итак, мне семь, сегодня воскресенье, и я катаюсь на велосипеде около дома, и тут отец выходит на тротуар и говорит, – и тут я попытался сымитировать, как звучал для семилетнего меня глубокий и хриплый голос отца: «Убирай велосипед. Мы едем в больницу. Тебе вырежут миндалины». «Ох, хорошо», – подумал я. Я впервые услышал об удалении миндалин.
Я засмеялся в процессе рассказа.
– В то время, – продолжил я, – было обычным делом удалять миндалины детям, но я не знаю, насколько принято было ничего не рассказывать им об этом до момента поездки в больницу. Тем не менее я убрал велосипед, забрался в машину, и уже спустя час в пижаме лежал на больничной койке. Родители сказали: «Все будет хорошо, увидимся завтра, когда ты проснешься», – или что-то подобное, и еще: «Тебе дадут мороженое». Я помню, как вечером был в общей комнате с другими детьми, которым тоже предстояли какие-то операции, – сказал я со смехом, – и помню, что думал: «Это очень странно. Как я здесь оказался?» Родители вернулись на следующий день, забрали меня домой, и я быстро восстановился. И лишь намного позже я вспомнил эту ситуацию и осознал, как дико это было, хоть я и не уверен, насколько. Тогда всем советовали так делать. Я шутил об этом со своей семьей.
– Как твои родители реагировали на первые разлуки с тобой? – спросил Маурицио.
– Что ж, мой отец, вероятно, отнесся к этому стоически. А мать пыталась мне потакать, – и здесь я перешел на высокий дрожащий голос, – «Ох, тебе не обязательно ехать. Ты можешь передумать. Мы приедем и заберем тебя», что в ретроспективе тоже не кажется правильным подходом. Но это было типично: мой отец, отрицающий какой бы то ни было эмоциональный опыт, и мать, поддающаяся худшим страхам и волнениям. Отличная комбинация, – смеясь, я добавил, – Не рекомендую!
Переворачивая страницу опросника, Маурицио спросил:
– Хорошо, а ты когда-нибудь чувствовал себя отвергнутым в детстве?
– Отвергнутым кем?
– Родителями.
– Насколько в детстве?
– В любом возрасте.
– Что имеется в виду под отвержением?
– Чувствовал ли ты когда-либо, что они игнорируют твое стремление к комфорту или вниманию, твою нужду в них?
– Да, в старом доме до возраста четырех лет, – сказал я. – Конкретно ночью в кровати. Я чувствовал себя очень одиноким и брошенным. Но на контрасте с этим, когда мы переехали в новый дом, я постепенно стал ощущать себя в центре всего, особенно когда брат и сестра уехали в колледж. Также я был успешнее в учебе, чем они. Я хорошо учился в школе, был активным участником студенческого самоуправления. Это было в новинку для родителей, и им это нравилось, полагаю.
– Было ли ощущение, что тебя отталкивали или игнорировали в новом доме? – спросил он.
– Нет, – сказал я, – но ты, наверное, думаешь о том, насколько надежна моя память, ведь как могло поведение родителей так сильно измениться всего лишь из-за переезда?