Przejdź do audiobooka
Я каждый раз опаздывал на занятия к Гарри Рейсу. Все потому, что их начало пересекалось с концом занятий по писательскому мастерству, которые я вел в соседнем колледже, и даже если мне везло со светофорами и парковкой, я задерживался хотя бы на 10 минут. Так что я тихо заходил через заднюю дверь в лекционный зал, похожий на амфитеатр, и садился на последний ряд.
На самом деле это оказалось преимуществом, потому что оттуда я видел всю сотню студентов и отмечал, кто слушает, а кто нет. В тот первый день я заметил молодого человека, который проверял почту, девушку, погруженную в соцсети, и еще одного парня, следящего за биржевыми сводками.
– Это классная теория, – услышал я, когда занял свое место. У Гарри был рост метр девяносто, глубокий, зычный голос, и говорил он нарочито медленно. – Мы считаем, что она объясняет невероятное количество вариантов человеческого поведения: детство, близкие взрослые отношения, практически все отношения в течение жизни.
Когда я впервые узнал о Гарри, одном из лидеров в исследовании отношений, который жил и преподавал в моем родном городе, я пригласил его выпить кофе. В середине нашей встречи женщина за соседним столиком внезапно повернулась и воскликнула:
– Вау! Я бы заплатила, чтобы оказаться с вами за одним столом! То, о чем вы говорите, так правдиво. Жаль, что я не знала этого в молодости, – это уберегло бы меня от кучи огорчений!
Странно, но Гарри ничуть не удивился такому вмешательству.
– Люди слышат об этом, – сказал он мне, – и говорят: «Да, именно это я хочу изучать. Именно в этом я хочу разобраться».
Я хотел разобраться в своем стиле привязанности и в том, как он, вероятно, повлиял на мои отношения и поведение. Я прошел через развод и долгий роман. Если бы я знал, что изучение этой темы способно помочь мне построить стабильные отношения, я сделал бы это раньше.
Позднее мой интерес расширится до понимания того, как привязанность влияет на разных людей: на их отношения с семьей и друзьями, на то, как они растят детей, ладят с коллегами, справляются с потерями, и многое другое. Может ли теория привязанности стать ключом к более глубокому пониманию нашего поведения и жизни?
На большом экране Гарри показывал фотографии родителей – людей и животных, которые оберегают своих детей: мать несла ребенка на спине, отец держал сына на коленях, кошка вылизывала двух котят, белая медведица укрыла медвежонка своим телом.
– Давайте посмотрим на первый слайд, – сказал Гарри. – Обратите внимание, что независимо от того, какой вид мы рассматриваем, между взрослым опекуном и ребенком существует физически близкая, покровительственная связь.
В классе было тихо, за исключением щелканья клавиш ноутбуков. Я со своими рукописными заметками был словно пришельцем из другого поколения.
На следующем слайде была черно-белая фотография безупречно одетого британца среднего возраста в твидовом пиджаке поверх шерстяного свитера.
– Во время Второй мировой войны, – начал Гарри, – отцы ушли на фронт, а многие матери погибли во время бомбежек Лондона, и достаточно большое количество детей оказалось в детских домах. В то время там работал молодой британский психиатр и психоаналитик Джон Боулби.
Красная точка лазерной указки Гарри остановилась на изображении британца.
– Боулби обратил внимание на поведение этих детей, – продолжил он. – Он отметил, что хотя их и разместили в чистой и стерильной обстановке, хорошо кормили и оказывали медицинскую помощь, они плохо развивались. У них наблюдался недостаток веса. Они впадали в депрессию. Некоторые умирали.
Девушка, сидящая впереди меня, оторвала взгляд от телефона.
– Боулби заметил кое-что еще, – сказал Гарри. – Его впечатлило то, как эти дети плакали, следили за дверью и звали своих матерей. Он назвал это «поисковым поведением». И он решил, что это человеческий эквивалент поведения животных. Вы же наверняка видели маленьких котят или щенков: когда кто-то страшный входит в комнату, что они делают? Немедленно бегут к матери.
В тот день Гарри не упомянул, что примерно в то же время, когда Боулби наблюдал за последствиями потери матери у сирот, Гарри Харлоу, психолог Висконсинского университета, наблюдал схожий феномен у обезьян. Его работа в дальнейшем повлияет на Боулби.
Самым известным экспериментом Харлоу стало отделение детенышей макак-резусов от матерей сразу после рождения.
Затем детенышам было предложено выбрать между двумя «суррогатными матерями» из проволоки: на одной из них была закреплена бутылочка с молоком, а на другой молока не было, но она была покрыта мягкой тканью. Каков результат? В большинстве случае детеныши стремились к мягкой маме и бежали к ней каждый раз при испуге; маму с молоком они использовали только ради еды.
«В психологии эти открытия стали легендой, – писал Ли Киркпатрик, – как и ожидалось. Они убедительно продемонстрировали, что как минимум у макак-резусов интерес детей к матери не сводится только к потребности в еде; [вместо этого] они спонтанно ищут физический контакт и комфорт»14.
«Нет понятия „младенец“, в том смысле, что, если вы начнете описывать младенца, вы обнаружите, что не отделяете его от родителя. Ребенок не может существовать один, он является частью отношений15».
ДОНАЛЬД ВИННИКОТТ, ПЕДИАТР И ПСИХОАНАЛИТИК
Гарри Рейс отошел от стола на несколько шагов и посмотрел на аудиторию.
– Знаете, – сказал он, – жеребята начинают бегать через день или два после рождения. Это один из способов выживания, но мы так не умеем. Наши дети дольше других живых существ на планете остаются беззащитными. До семи-восьми лет вы умрете, если кто-то не будет присматривать за вами. Если появится тигр, у вас нет шансов.
Гарри сделал паузу и оглядел класс.
– Итак, вы ребенок, – продолжил он, – и к вам идет тигр. Как выжить? Единственный ваш способ – найти родителя, который сможет спасти от тигра, и держаться поблизости от него. Так как же это сделать?
По мере того, как он приближался к ответу, я чувствовал нарастающее напряжение в классе.
– Как вы найдете и удержите родителя? – повторил он и воскликнул. – Вы будете реветь! Плач означает: «Мне страшно! Я хочу, чтобы меня защитили!»
Гарри объяснил, что младенцы используют и другие виды «поискового поведения», например поворачивают голову в сторону человека, следят за ним глазами и трогают руками. Боулби считал, что это позволяет им поддерживать физическую близость, и дети, которые так делают, имеют бóльшую вероятность выжить.
Другими словами, подобное поведение младенцев не случайно. Они биологически устроены так, чтобы выживать путем поиска и развития привязанности к компетентному и ответственному родителю.
Гарри вновь указал на фото мужчины в пиджаке.
– Сложная идея, которую высказал Боулби, – сказал он, – в ретроспективе выглядящая простой, заключается в том, что есть некая эволюционная «система привязанности». Она была создана ради одной простой вещи: формировать и поддерживать физическую близость между младенцем и родителем. Дети, демонстрирующие поисковое поведение, и небезразличные опекуны смогли продолжить род. Младенцы, которые, по сути, говорили: «Какой хороший тигр!» – и хотели пообщаться с ним, и родители, не интересующиеся потомством, продолжить род не смогли. Так что это очень-очень простая и ясная эволюционная адаптация, – добавил Гарри. – И у каждого из вас она есть. Вам не нужно идти в магазин и покупать программу под названием «Система привязанности». Она предустановлена.
Когда Гарри произнес это, молодой человек по соседству со мной оторвал глаза от тетриса.
Значимый взрослый: надежная база и зона безопасности
Когда мы говорим, что у ребенка есть «значимый взрослый», – объяснял профессор Рейс, – мы имеем в виду человека, обычно мать, который выполняет три базовые функции. Во-первых, «поддержание близости»: родитель обеспечивает ребенку безопасность и комфорт, и поэтому ребенку лучше держаться рядом с ним. Во-вторых, «надежная база», служащая опорой, когда дети начинают исследовать мир, и, в-третьих, «зона безопасности», в которую можно вернуться при возникновении опасности.
Истинные объекты привязанности для ребенка или взрослого должны соответствовать еще двум критериям: угроза сепарации от значимого взрослого порождает тревожность, сопровождающуюся протестом (ребенок, например, будет плакать), а потеря его вызывает скорбь.
– Хорошо, – продолжил Гарри, – у младенцев есть система привязанности, которая работает как радар. Когда рядом оказывается что-то опасное: тигр или охотник – радар включается и ребенок думает: «Мой значимый взрослый рядом? Он внимателен, способен интерпретировать сигналы беспокойства и может оказать мне помощь?»
Обычно у детей несколько значимых взрослых. Это могут быть оба родителя, бабушка, дедушка, старший брат, сестра или другие регулярные опекуны. Но с позиции ребенка эти люди не взаимозаменяемы. Существует иерархия, в которой один из них стоит на вершине. Ли Киркпатрик отмечает: «Если бы ребенок внезапно испугался и все его объекты привязанности выстроили в ряд, в первую очередь он побежал бы к тому, кого считает основным»16.
Ментальные модели
«В первые годы жизни <…> ребенок формирует паттерны отношений <…> [и] накапливает впечатление о том, на что похожа любовь»17.
ПСИХИАТР ТОМАС ЛЬЮИС И КОЛЛЕГИ
– Боулби считал, что по мере взросления, – продолжал Гарри, – вы понимаете, чего можно ожидать от близких людей. То есть вы узнаете, что «именно так они будут ко мне относиться». Эти убеждения исходят из раннего опыта взаимодействия со значимыми взрослыми, в основном в первые два года жизни. Со временем у ребенка формируется «ментальная модель» (и паттерны в мозге), которая будет влиять на ожидания от отношений и поведение не только в детстве, но и в дальнейшей жизни, «от колыбели до гробовой доски».
Гарри отметил, что основанные на опыте ребенка модели в будущем влияют на его поведение во взрослом возрасте.
– И здесь мы наблюдаем отличие взглядов Боулби и Фрейда, – добавил он. – Фрейд считал, что большинство происходящих с ребенком вещей – это его фантазии, как, например, его либидинальная привязанность к матери. Боулби в это не верил. Он чувствовал, что важны реальные взаимодействия между матерью и ребенком и что именно образованные в их ходе ментальные модели трансформируют детский опыт в черты характера взрослого человека.
Эти ранние убеждения связаны со своим «я» в отношении других людей. «Можно ли меня любить? Будут ли другие люди ценить меня и заботиться обо мне? Насколько мне комфортно быть рядом с другими, зависеть от них, быть уязвимым? Будет ли кто-то рядом, когда я буду в нем нуждаться?» Если ответ утвердительный, ребенок испытывает чувство защищенности. – Гарри нарочито глубоко вздохнул, имитируя облегчение ребенка, чья мама только что подхватила его и унесла в пещеру, защищая от тигра. – «Хорошо, не проблема, у меня все в порядке», что порождает ощущение уверенности, что ничего опасного не случится. Поисковая система выключается, и все хорошо.
Этот человек, как объяснил Гарри, выйдет из детского возраста с верой в то, что окружающие доступны и отзывчивы, и будет думать: «Я могу доверять людям. Я могу позволить себе быть рядом с ними. Я не боюсь близости».
Это надежная привязанность.
– Но что, если поисковая система говорит «нет»? – спросил Гарри. – Что, если ребенок не чувствует, что его защищает компетентный и ответственный взрослый? В таком случае возможны две защитные реакции. Первая вырабатывается, когда младенец плачет, но родитель не реагирует, оставляя его в одиночестве. Никакой близости, никакой зоны безопасности, никакой защиты. Такие дети могут думать: «Рядом нет взрослого, который мог бы заботиться обо мне и защищать. Я малыш, я даже не умею ползать. Я останусь рядом с этим родителем, потому что у меня нет выбора. Но я не стану слишком сближаться с ним или протестовать, потому что это не работает». Ребенок, которого практически всегда игнорируют, учится молчать и избегать близости. Это «ненадежная избегающая привязанность».
МЕНТАЛЬНЫЕ МОДЕЛИ, формируемые в детском возрасте, определяют степень доверия человека к миру и людям.
Второй вариант защитной реакции формируется у детей с непостоянным родителем. Он иногда рядом, а иногда нет; иногда создает зону безопасности и надежную базу, а иногда нет. Тогда ребенок думает: «Я не понимаю, как сделать так, чтобы взрослый подошел и позаботился обо мне. Я не знаю, что делать. Я чувствую себя брошенным, так что лучше я приложу все усилия, чтобы попытаться привлечь его внимание прямо сейчас». И вместо того, чтобы замолчать, – объяснил Гарри, – такой ребенок плачет еще больше. Он делает все возможное, чтобы дать понять, что очень-очень страдает и «в конце концов, ты же мой родитель, позаботься уже обо мне!» Это «ненадежная тревожная привязанность».
Большое количество исследований показывают, что среди населения США примерно 55 % людей имеют надежный тип привязанности, 25 % избегающий и 20 % тревожный.
– Это довольно постоянные данные, – прокомментировал Гарри. – И они универсальны. Исследования показывают аналогичную пропорцию стилей привязанности по всему миру с незначительными отклонениями в западных и незападных культурах, развитых и развивающихся обществах.
Мне кажется, что идея Гарри о ментальных моделях отлично обобщается словами доктора Киркпатрика. Он пишет: «В сущности ментальные модели отражают ответ ребенка на вопрос: „Могу ли я рассчитывать, что мой значимый взрослый будет доступен в нужный момент?“» Три возможных ответа: «да» (надежность), «нет» (избегание) и «возможно» (тревожность)18.
Детство Джона Боулби было эмоционально сложным. Он рос в типичной английской семье из верхушки среднего класса начала двадцатого века. Он и его братья и сестры мало контактировали с родителями. «Как и в большинстве семей высшего и среднего класса Эдуардианской эпохи, – пишет биограф Сьюзен ван Дайкен, – мать Джона переложила заботу о детях на няню и помощниц»19.
Как отмечает психолог и писатель Роберт Карен, мать Джона была эгоцентриком, а отец – агрессором. Родители имели «жесткий подход ко всему эмоциональному» и держались на расстоянии от детей, возложив ответственность за Джона и остальных на главную няню, «несколько холодную», но единственную стабильную фигуру в жизни детей. Было и несколько помощниц, молодых девушек, но ни одна из них не задержалась надолго. Джон, которого в восемь лет отправили в школу-интернат, позже говорил своей жене, что он «в таком возрасте не отправил бы в интернат даже собаку»20.
Все это, по мнению Боулби, имело «длительные негативные последствия».
А мне вся эта ситуация кажется знакомой.
Одно из моих наиболее ранних воспоминаний связано с отцом, который утром уходил на работу. Мы вместе завтракали, пока мама и старшие брат и сестра одевались наверху, а потом он должен был идти. Я бежал в гостиную, залезал на подоконник, и, пока он отъезжал от дома, стучал по стеклу и кричал, чтобы он остался. Снаружи я, должно быть, выглядел как игрушка Гамби на присосках, висящая на окне.
И только когда сам стал отцом, я задумался: мама не работала и оставалась дома. Так почему же, когда отец уходил, у меня начиналась истерика?
Между занятиями мы с Гарри встретились за кофе. На нем были джинсы, флисовая толстовка и туристические ботинки. Вблизи я четко ощущал разницу между его метром девяносто и моими метр семьдесят. Я хотел спросить его о ранних воспоминаниях и их возможной связи с привязанностью, в особенности моей.
– У меня есть детские воспоминания, – сказал ему я, – которые заставляют меня задуматься о своем стиле привязанности.
Я объяснил, что у меня есть несколько воспоминаний о матери, что мой отец иногда заботился обо мне, как и старшая сестра, а еще у нас, как и у Боулби, в разное время было несколько нянь, ни одну из которых я не помню.
– Я даже не знаю, кто был моим основным значимым взрослым, – признался я.
Мои воспоминания об отце смешались. Я помню, как маленького меня он уносил в кровать. Я крепко держался и прижимался своей щекой к его лицу, ощущая успокаивающее прикосновение вечерней щетины. Но он бывал и груб: язвил, шлепал меня, а однажды за руку выволок из дома и потащил в детский сад.
– Я не знаю, сказалось ли это на моей надежной базе, зоне безопасности и типе привязанности, – сказал я Гарри.
Он предупредил меня, что то, как мы помним родителей, семью и даже самих себя в раннем возрасте, не всегда верно. Я подумал, что это хорошее замечание. Вырастив к тому моменту троих детей, я бы не хотел, чтобы они делали выводы о своем детстве на основе нескольких случайных ситуаций. Тем не менее, мне казалось странным, что все события моего прошлого говорили о недостатке привязанности к матери или другому взрослому. Но я даже не был уверен, что мои воспоминания правдивы.
К счастью, у меня оставался крошечный шанс узнать это. Моя мама умерла шесть лет назад, но отец был еще жив. Ему было девяносто пять, и он неплохо себя чувствовал для такого возраста. Хоть он и передвигался медленно, с тростью или ходунками, он жил один, водил машину и наслаждался обедами с друзьями. Несколько раз он падал, но не получил никаких серьезных повреждений. Его сознание оставалось ясным: за последние месяцы он прочел среди всего прочего шестисотстраничную биографию Линдона Джонсона и полную историю древнего Карфагена. Он давно ушел на пенсию после работы в типографии, которую основал совместно с братом в период Великой депрессии, продолжал жить ни на что не жалуясь, и проводил много времени в одиночестве.
Гарри дал мне стимул мудро использовать оставшееся мне с отцом время.
– Учитывая ваши ранние отношения, – сказал он, – его уход будет тяжело перенести. Убедись, что ты справишься с этим.
Вскоре после этого, во время одного из моих регулярных дневных визитов, я обнаружил отца в типичной обстановке: в углу его небольшой квартиры, в белом кожаном откидном кресле, с включенным телевизором, торшером и лежащей на груди газетой. Он спал.
Кожа на его руках была тонкая, как бумага, испещренная фиолетовыми синяками от антикоагулянтов, которые он принимал из-за проблем с сердцем. Он почти облысел, за исключением висков и затылка, где оставалась аккуратная седина. Его густые брови были белыми, а в каждом ухе виднелся слуховой аппарат. На подбородке и щеках выступала знакомая щетина, которая теперь была седой.
Я осторожно разбудил его, и мы обсудили прошедший день.
– Пап, – сказал я, – я бы хотел спросить тебя о некоторых воспоминаниях, которые остались у меня с детства. Можно?
– Можно что? – спросил он. Его слух был не таким хорошим, но голос оставался сильным и глубоким.
– Можно задать несколько вопросов? – повторил я.
– Конечно, давай.
Я спросил его о времени, когда я стоял на подоконнике, расстроенный тем, что он уезжал.
– Я помню твои истерики, – сказал он спокойно и безэмоционально. – Ты так реагировал на то, что я уходил на работу.
Он сказал «истерики», так что я предположил, что это происходило не один раз.
– Но мама же была дома? – продолжил я.
– Что?
– Мама не работала, – повторил я громче. – Она же должна была быть дома, не так ли?
– Да, она была дома, и я пытался переключить тебя на нее, – сказал он.
Я спросил, как долго продолжались истерики, думая, что это было в течение пары дней или недель.
– Думаю, около года, – сказал он.
Ох.
– Ты должен помнить, что мама была нездорова, – сказал отец.
Ближе к тридцати она подхватила так называемую легкую форму полиомиелита.
– Я был сильной частью семьи, – продолжил он. – Мои обязанности удвоились. Я укладывал вас спать, будил и кормил. Но времени не хватало. Мне нужно было отвезти вас всех в школу и успеть на работу. Именно поэтому мы нанимали разных помощниц. Я раньше говорил вам: «Когда умру, на моей могильной плите напишут: „Он был не только отцом, но и матерью“».
Мы некоторое время сидели в тишине, а потом он снова уснул. Я выключил торшер, приглушил звук телевизора. Перед уходом я поцеловал его, прижавшись щекой к щеке и почувствовав колючую щетину.
К тем «разным помощницам», о которых говорил папа, относились две жившие с нами няни. Первой была мисс Келли, которой было почти семьдесят, когда папа ее нанял. Он обустроил ей комнату на чердаке, и она въехала сразу после моего рождения. Но когда мне исполнился год, она внезапно умерла от инфаркта. Родители нашли новую няню, миссис Хепберн.
Я не помню ни мисс Келли, ни миссис Хепберн, но помню, как в возрасте трех лет ходил с матерью к детскому психологу. Причиной этому стало появившееся заикание. Я сидел в большом кресле в кабинете психолога и пытался отвечать на его вопросы. Затем он попросил меня подождать снаружи, пока он поговорит с мамой.
Спустя годы я спросил ее об этом визите. Она сказала, что доктор посоветовал им с отцом уволить миссис Хепберн, что они и сделали.
– Почему он хотел, чтобы вы ее уволили? – спросил я.
– Он сказал, что я должна заботиться о тебе самостоятельно. Что «этот ребенок не знает, кто его мать».
Когда я приехал на следующую лекцию, на экране было объявление о грядущем экзамене. Но Гарри поднял всем настроение, добавив на слайд рисунок привидения и слова «Счастливого Хэллоуина».
– На следующей неделе один из моих любимых праздников, – объявил он. – Я поощрю каждого, кто придет на занятие в костюме, – он посмотрел в свои записи, сделал паузу и поднял взгляд, – Прийти и сказать, что вы нарядились в костюм студента, не вариант.
Гарри начал с обзора понятия ментальных моделей и отметил, что когда стили привязанности сформированы, «они влияют на наше поведение не только в близких отношениях, но и во многих других ситуациях». Он сказал, что эта теория «отлично применима», например, к отношению людей к своим домашним животным и к Богу.
К домашним животным и к Богу?
– Существуют люди, которые поддерживают отношения с питомцами или с Богом – и я не приравниваю домашних животных к Богу, просто говорю, что процесс похож. Вы можете быть надежно привязаны к Богу или же тревожно: «Я боюсь, что Бог обо мне подумает, и я постоянно ищу способ угодить ему». Или вы можете иметь избегающую привязанность: «Богу не важно, что со мной происходит».
Гарри предложил провести мысленный эксперимент.
Он сказал: «Закройте глаза и попытайтесь вспомнить ситуацию, когда ваши мать, отец или романтический партнер вели себя так, что это усиливало ваше доверие к ним, и другую ситуацию, когда ваше доверие уменьшалось».
Я тут же подумал о моменте, когда мне было три года. Я пытался самостоятельно одеться, но не был уверен, на какую ногу надевать носок. Мама разговаривала по телефону в другой комнате, я позвал ее и спросил. Она крикнула в ответ: «Не важно. Их можно надевать на любую ногу». Но в тот момент я подумал, что она врет, и не стал их надевать.
Гарри показал слайд с диаграммой, демонстрирующей, как в эксперименте, когда людей просили вспомнить две ситуации, люди с надежной привязанностью вспоминали положительные ситуации быстрее, чем отрицательные. Люди с тревожной и избегающей привязанностью быстрее вспоминали отрицательные моменты.
– Эти ментальные модели фиксируют определенные виды убеждений и удерживают их на поверхности сознания, чтобы к ним легко было обратиться, – объяснил он. – Это похоже на операционную систему компьютера. Они все контролируют и не позволяют компьютеру делать то, что ему не нравится.
СТИЛЬ ПРИВЯЗАННОСТИ влияет не только на наше отношение к близким людям, но даже к домашним животным и к Богу.
Гарри перешел к слайду с заголовком «Паттерны привязанности во взрослом возрасте»21. Там были изображены две оси: одна для «избегания», вторая для «тревожности».
– Мы говорим уже не о теории, – сказал Рейс, – а о людях, которые оказываются в разных точках на этих осях: с высокой степенью избегания и низкой степенью тревожности или наоборот, или с низким уровнем и того, и другого – последнее мы и называем надежным типом. Некоторые могут иметь высокий уровень и тревожности, и избегания – их мы относим к «неорганизованным» («тревожно-избегающим»). Обычно сюда попадают дети, которыми пренебрегали или с которыми плохо обращались. Это, конечно, худший вариант, – добавил он.
Хорошо зная своих слушателей, Гарри сказал, что дальше он опишет то, как стили привязанности влияют на взрослых в романтических отношениях.
«Есть нить, соединяющая жизнь в объятиях матери и жизнь в объятиях возлюбленного»22.
ТЕОДОР УОТЕРС, ПСИХОЛОГ
Надежная привязанность
Гарри пояснил, что люди, которые в детстве имели ответственных и компетентных родителей и сформировали надежный тип привязанности, чувствуют себя комфортно в близких отношениях. Они готовы доверять и позволяют себе быть уязвимыми. Они верят, что окружающие по своей сути хорошие и имеют благие намерения. В романтические отношения такие люди вступают, ожидая, что их партнеры тоже будут любящими и отзывчивыми. Они способны сообщать о своих потребностях и реагировать на нужды близких; не слишком чувствительны к отказам и не боятся остаться одни. Если отношения не складываются, их чувства собственного достоинства хватает, чтобы верить, что они найдут другого человека, чувство к которому окажется взаимным.
Они также лучше справляются с эмоциями перед лицом таких угроз, как болезнь, потеря работы, смерть любимого человека или страх собственной смертности. В случае заболевания, например, такие люди будут реалистично оценивать свое состояние, доверять врачам и выписанному лечению, справляться со слабостью и сосредоточатся на выздоровлении.
Гарри подытожил, что люди, которым повезло вырасти с надежной привязанностью, становятся лучшими партнерами.
– Так что, если вы сами не обладаете этим стилем привязанности, но можете найти такого партнера, – добавил он, – вы на пять шагов впереди.
Избегающая привязанность
Гарри отметил, что опыт с неотзывчивыми опекунами, которые, по сути, транслируют: «Позаботься о себе сам», – порождает взрослых, говорящих: «Мне некомфортно сближаться с людьми. Мне сложно доверять и открываться другим, и я не могу позволить себе зависеть от окружающих. Часто партнеры хотят, чтобы я был более открытым»23.
– Люди с избегающим стилем привязанности, – продолжил он, – меньше вкладываются в отношения, потому что те их не заботят. Они говорят: «Все эти близкие отношения – ерунда». Они верят в самодостаточность, в то, что ты сам должен уметь решать все свои проблемы. Такие люди не любят говорить о себе и не одобряют тех, кто так делает. В общении они могут быть обаятельными, но, как правило, остаются прохладными, как будто играют на сцене. Когда люди с избегающим стилем привязанности вступают в отношения, они достаточно редко поддерживают партнера, который в этом нуждается, а при возникновении конфликта они склонны отдаляться.
Что касается контроля эмоций, люди с избегающим стилем привязанности часто отрицают свои чувства в трудных ситуациях, таких как болезнь, потеря работы или скорбь, и вместо того, чтобы положиться на кого-то, будут пытаться решить проблему самостоятельно.
Тревожная привязанность
Человек, который недополучил заботу в детстве, жаждет близости во взрослом возрасте. В то же время он беспокоится, что отношения могут распасться.
– Тревожные люди, – объяснил Гарри, – говорят: «Я боюсь, что мой партнер не захочет остаться со мной. Мне кажется, что другие не готовы быть настолько близки. Я хочу полностью слиться с любимым человеком, но это желание иногда отпугивает людей»24. Многое из этого основано на осознании того, что «когда я хотел, чтобы мама успокоила меня, она не делала этого, так что, видимо, я недостоин любви, поэтому мне стоит контролировать других людей».
У людей с тревожным стилем привязанности формируется привычка «тяни-толкай» («иди сюда, уходи») в отношении близких, что отражает их сильную потребность быть с партнером и в то же время обиду из-за чувства сильной тревоги от того, что партнер не может постоянно быть рядом. Они излишне критичны по отношению к людям, и чувствуют, будто их подвели или бросили, как только партнер уделяет им немного меньше внимания. Также они склонны много рефлексировать, и часто это их беспокоит.
Именно ощущение постоянных взлетов и падений («Это то самое! Нет, это не то!»), а также чувство сильной потребности в отношениях в совокупности с неуверенностью формируют типичную черту тревожного стиля привязанности: общее ощущение двойственности.
Столкнувшись с серьезной угрозой, люди с тревожным стилем привязанности склонны испытывать трудности с контролем эмоций. Пережив смерть любимого человека, например, они будут горевать дольше и глубже, чем остальные. В период болезни они будут искать того, кто «улучшит ситуацию», представлять худший вариант развития событий и испытывать недоверие к врачам.
«Генетическая лотерея может определять карты в вашей колоде, но партия, которую вы сыграете, зависит от опыта»25.
ТОМАС ЛЬЮИС И КОЛЛЕГИ
В продолжение лекции Гарри задал вопрос: «Хорошо, но разве все это не может быть обусловлено генетически?»
Я уверен, что эта мысль была у многих на уме.
– Это справедливый вопрос, – сказал он, – но мы считаем, что генетика хоть и влияет на стиль привязанности, но не определяет его.
Он рассказал об экспериментах с «перекрестным воспитанием».
– Можно взять мышь, генетически предрасположенную к тревожности, – продолжил он, – и предположить: «А что, если ее вырастит надежная мать? Станет ли эта мышь похожа на нее или все же она окажется тревожной в соответствии с генами?»
Гарри объяснил, что «ген тревожности», связанный с депрессией и тревогой, влияет на белок-транспортер серотонина 5НТТ, регулирующий количество серотонина в синаптической щели.
ГЕНЕТИЧЕСКАЯ предрасположенность мало влияет на стиль привязанности.
– Мы узнали, – продолжил он, – что комбинация высокого уровня тревожности родителя и соответствующего гена дает наиболее тревожных потомков. Смотрите, сразу после рождения связи в нашем мозге гибкие, пластичные и готовы к любому варианту формирования. Позже это уже не так. Так что процессы, в которых участвуют те, кто о нас заботится, могут или усилить, или затруднить развитие паттернов тревожности.
На самом деле, несмотря на все попытки, определенной связи между генами и стилями привязанности не обнаружено. Одно из исследований, в котором приняли участие 2,5 миллиона людей, не обнаружило значимого влияния наследственности на стиль привязанности26.