Czytaj książkę: «Бессмертника несчастные цветы»
Предупреждения
«Бессмертника несчастные цветы» содержит сцены жестокости и затрагивает тяжёлые темы, которые могут вызвать негативные эмоции у части читателей. Пожалуйста, отнеситесь бережно к своему состоянию. Берегите себя!
Полный список предупреждений:
сцены насилия и жестокости;
физическое и психологическое насилие;
потеря памяти и идентичности;
жестокое обращение с пленными;
подразумеваемое сексуальное насилие (без прямого описания);
суицидальные мысли (в контексте сюжета);
бранная лексика;
смерть и кровь.
Пролог
Вначале был звон. Тонкий и протяжный, как дребезжащая струна, которую ущипнул неловкий палец музыканта.
Воздух полнился прохладным, травянисто-сладким ароматом. Его источали темно-фиолетовые колоски цветов, что усеяли всю лесную поляну. Лаванда. Ветер зарывался в растения, как в волосы любовницы, и пожухлые листья шептали ему слова любви. Но Она не понимала этих слов. Может, потому что эта любовь – не для Нее?
Голова была тяжелой, при каждом движении тонкие косички с медными колечками дребезжали, будто подражая насекомым в траве. Длинные рыжие волосы спутались и выглядели, как пакли, из локонов торчали трава и ветки, затылок почему-то был влажным, вниз по шее текло что-то теплое.
По-летнему выгоревшая, бесконечно высокая синева кружила голову. Жаркое марево плавило воздух. Из леса тянулся черный дым – плотной, тяжелой завесой, – растворяясь в бездонном озере неба. Если бы Она не лежала на земле, то тотчас бы упала вверх и летела бы так долго, что уже и позабыла бы, кем является.
А, к слову… кто Она?
Земля была рыхлой, влажной, комьями прилипала к пальцам и оставляла грязно-алые следы. Она привстала и поднесла руку к лицу, принюхавшись, скорее, ради любопытства, а не чтобы выяснить причину причудливого цвета. Пальцы пахли металлом. Рядом лежала сломанная еловая ветка, приминая цветы. Из леса? Но лес был в паре прыжков от Нее, а ветка – тут, совсем рядом. Там, в полутьме чащи хвойных деревьев, что-то гудело. Ветер доносил до поляны и рев, яркими огоньками плясали далекие языки пламени. Изредка земля начинала дрожать, но это очень быстро заканчивалось.
В голове пусто. Она не помнила ничего. Из-за кустов лаванды вверх взмыли большие черные птицы, вырывая друг у дружки что-то, чего Она разглядела. Еще несколько сидело на ветках, любопытно оглядывая поляну. Большая часть оставалась на земле, укрытая цветами, потому Она не могла сказать, из-за чего животные ссорятся, но с их стороны раздавалось карканье, хруст и мокрые, чавкающие звуки.
«Лаванда. Пусть меня будут звать Лавандой, раз я появилась в таком чудесном месте!» – восторженно подумала Она, вставая.
Тело было тяжелым, непослушным. От напряжения заныли кровоточащие раны. Лаванда с удивлением поглядела на глубокие ровные порезы на бёдрах, что скрывались под кожаными обмотками – тугие полосы, покрытые вытисненным узором из переплетенных линий. Вниз ползли алые струйки, пахнущие металлом.
Нагрудник был разорван: половина чешуйчатых пластинок из бледного, переливающегося металла – не серебра, не стали, а чего-то, что отливало перламутром и лунным светом, – валялась в траве, как оброненная чешуя речных рыб. Остальные всё ещё держались, закрывая стёганый жилет, на котором проступали выцветшие спирали. Она не почувствовала ничего, кроме странного покалывания, словно от сотни иголок, и хихикнула. Как забавно!
Сверху упало несколько невесомых хлопьев. Лаванда сморщила нос, но затем постаралась поймать первую снежинку ртом. На языке растекся привкус пепла, и Лаванда удивилась – какой сухой снег!
«Й…ль…» – шепнул ветер.
Лаванда оглянулась, надеясь найти нового друга, но никого, кроме птиц, не увидела.
«Й…и…ль…» – вновь послышалось… снизу.
Лаванда опустила свой взгляд в цветы. Нежный оттенок лепестков будоражил, порождая новое чувство, тугим комком скрутившее желудок. Как необычно! Там, наполовину поглощенные землей, лежали красивые существа. Кожа их отливала жидким оливковым золотом, она, если бы не черная копоть и грязно-багровые разводы, вспыхивала бы яркими солнечными искрами. Глаза этих существ были устремлены в небо, но они, пустые, как у мертвых рыб, ничего не видели. Из их ртов слышались булькающие звуки, и вместе с грязью оттуда вырывались слова:
«Йо…ри…ль… Оч… ни…сь!»
И Лаванда послушно открыла глаза.
Глава 1
«Ветер носил наши имена,
но земля их забыла.
Мы пришли с песней,
а нас встретили молчанием.»
– из собрания утраченных песен.
Погода не задалась с самого утра. Проливной дождь бился в окна и стучал по лакированному красному дереву кареты, которую нещадно мотало в разные стороны по размытой дороге. За несколько недель поездки Ламир устал созерцать виды бесконечных выгоревших полей, тянущихся до самого горизонта угольным полотном, точно саваном. Иногда эта понурая картина разбавлялась куцыми деревеньками да попадающимися на пути крестьянами.
Они кидались под колеса, завидев экипаж, запряженный четверкой лошадей. Кто-то молился, взывая к милости Триады, кто-то молча протягивал руки, кто-то показывал иссохшие тела малых детей, которые не пережили месяцы голода. Всадники, что сопровождали пассажиров, не несли ни стягов в руках, ни гербов на себе, потому селяне едва ли могли определить Дом или хотя бы чин того, кто едет внутри. Враг ли, друг – для тех, кто изнемогал, уже не было никакой разницы. А ведь впереди ждала долгая зима. Ламир великодушно прощал их невежество, хотя и не без легкого раздражения, которое усиливалось с каждым часом.
Вечер рокотал громом в черных, низких тучах. В такую погоду все попрошайки забились в свои хлипкие дома, и на пути экипажу встречались лишь одинокие столбы. На них, раздираемые жуткими порывами ветра, раскачивались длинные тела. Свет от кривых молний, озарявших небо, бился о стекло экипажа и без спроса вваливался на пару мгновений внутрь. После этого рокота, в секунды тишины, Ламир слышал кроткую женскую мелодию, заглушаемую ненастной погодой. Юноша мог бы сослаться на случайность или проходящих мимо женщин, если бы не улавливал одну и ту же песню который день подряд.
Ламир наблюдал за мутными каплями, что наперегонки скатывались вниз. Их мерное покачивание в экипаже сопровождал лишь скрип колес, фырканье лошадей да лязганье доспехов сопровождающих. Два пузатых фонаря внутри экипажа неуклюже покачивались и скрипели. Тусклый свет от свечей внутри дергался, порождая тени вокруг себя. Господин Фогель давал о себе знать легким шелестом перелистываемых страниц. В этом невысоком, весьма костлявом мужчине, который скрывал свое тело за широкой темно-пурпурной мантией, было сложно угадать лорда-авгура.
Духовенство церкви Триады всегда выглядело внушительно, будто суровые боги вот-вот спустятся и дланью своих слуг покарают неверующих или оступившихся. Но церковный маг, занимающий один из самых высоких санов, был слишком… обычным. Бледное вытянутое лицо его не выражало, как правило, ничего, кроме скуки или отстраненности. Первые глубокие морщины, намекающие, что мужчина уже как лет тридцать перестал быть юнцом, паучьими лапками отходили от внешних уголков глаз. Седые, редкие волосы всегда были зачесаны назад, но через них слишком хорошо виднелась пятнистая кожа черепа.
Карету вновь дернуло. Юноша едва удержался на мягком сидении, вцепившись в бархатную обивку пальцами, чтобы не улететь на колени к господину Фогелю. Их тут же потянуло назад, деревянная конструкция завыла, как зверь, звякнули позади цепи, тянувшие за каретой длинный короб, больше напоминающий гроб.
Ламир старался не думать о том, что находилось позади. Господин Фогель почти ничего не говорил о цели их поездки, но в Дом де Монфор не катаются с дружескими визитами. “Ждем у порога”, – гласит их девиз. И юноша не помнил, чтобы эта семья ждала чего-то приятного.
– Вот уж ненастье… – пробурчал Ламир, оглядываясь назад. Будто бы сквозь стену можно было разглядеть поклажу, что тянулась за экипажем.
Господин Фогель поднял на юношу светло-серые, безжизненные глаза. Всякий раз Ламир съеживался от странного холодка, что пробегал по спине. Хотелось отвернуться, а лучше – уйти, чтобы избавиться от ощущения холодных пальцев, залезающих под ребра.
– Что же вас так удручает, уважаемый Ламир?
Лорд-авгур сказал последние слова без ехидства, но прозвучали они скомкано и противно, как застрявшее в глотке недожеванное мясо. Если бы не отец Ламира, не видать юноше места подле придворного мага. Больше книг Фогель любил сделки: общество юнца в обмен на крупные выплаты в угоду исследованиям мага. Мужчина закрыл измятые сшитые листы, что читал, почти не отрываясь, несколько последних дней. Он выменял их в постоялом дворе. Это были краткие очерки о жизни крестьян, записанные немногочисленными грамотными мужами. Ламир не находил в этом занятии ничего интересного. По его мнению, крестьяне жили не более увлекательно, чем скот, который они же выращивали, чтобы осенью пустить под нож. Юноша сдержанно кашлянул в кулак.
– Эта сырость… эти дороги… эта… – он вновь обернулся, но тут же воровато отвел взгляд. – Не маловато ли сопровождения? Времена нынче неспокойные.
Тонкие брови господина Фогеля удивленно поползли вверх.
– Мой дорогой Ламир, неужели вы боитесь разбойников? Разве не ваш отец дал мне блестящую рекомендацию, где описывал, как виртуозно вы владеете сталью?
Юноша почувствовал, как к щекам приливает предательский румянец.
– Ну что вы, господин Фогель! Пока я рядом, клянусь: никакое отребье от самого Клермона до Тулуза нас не побеспокоит!
Где-то наверху темное рыхлое небо озарила яркая вспышка, разгоняя сонные тени, что блуждали внутри их экипажа. Ламир вздрогнул, а затем еще раз, когда за бледным светом последовал оглушительный раскат грома. Словно Триада гневалась на их груз и желала всячески остановить богопротивную процессию. Ветер путался с далекой мелодией. Трепал ее, как волосы девицы, то подбрасывал вверх, унося далеко от невольных слушателей, то почти на ладонях, как родниковую воду, подавал к самым окнам.
В это мгновение юноша готов был поклясться, что в глазах господина Фогеля блеснуло что-то недоброе. Так может смотреть кошка, зажавшая в своих когтях издыхающую добычу. Она не голодна. Ей просто… любопытно.
