Przejdź do audiobooka
Но всё же лежит, смутно понимает, что-то не так. Просто со всей больницы народ потянулся. Врачи зайдут, посмотрят на нее, хватаются за рот и выбегают, хохочут в коридоре. А девка не сообразит никак, в чем дело. Все сестре говорит, мол, напрасно теплую шапку летом надела. Вон люди как смеются. Привезли другую роженицу, рядом на кресло положили. Та, естественно, без коньков. Непонятно… Городская же и спрашивает у доктора: «А почему вот та, вторая, без коньков?». Доктор ей и отвечает: «Так она и не просила их надеть, а у вас в рюкзаке лежали. Сами так заказывали!!!». И тут то выяснилось. Это они у родственника в рюкзаке лежали, а она в состоянии этого… аффекта и не заметила, когда собиралась. Разобрались в ситуации, хохот начался полнейший. Врач говорит: «А мы все ваши документы пересмотрели, справку от психиатра искали, прежде чем вам коньки нести. Мало ли, может, хотите, чтобы сын хоккеистом был? Вы же сами просили лишних вопросов не задавать». Так и родила под общий смех своего сыночка.
Старуха откинула голову назад и громко захохотала. Мы с Наташкой для приличия тоже улыбнулись.
В это время, какой-то мужик пробежал мимо нас к двери в конце коридора. Встал перед ней и очень громко объявил:
– Держись, Вера! Я с тобой, моя хорошая, держись, дорогая!!!
Тетки в очереди переглянулись. Цербер рядом с нами тяжело вздохнула. Но с места не поднялась. Наблюдала за мужиком с интересом. Тот постоял две минуты и снова крикнул в закрытую дверь.
– Вера, я тут! Я с тобой! Держись!
Старуха толкнула плечом Наташку.
– Вишь, че творится. Говорю же, мужики они в этом деле только груз.
Не знаю, кто такая Вера и за что она должна держаться, но странный тип орал эту фразу ещё раз пять. Потом цербер, видимо, сжалилась, поднялась со скамейки и пошла к этому ненормальному.
– Ты чего надрываешься, милок? Твоя в родильном. Родильное, вон, за углом. А тут – доктора у нас.
В подтверждении слов старухи, дверь открылась и оттуда выглянул высокий мужик в белом халате, который что-то жевал.
– Серафима Ильинична, что за цирк? Почему мужья по отделению бегают.
Старуха извинилась, схватила бедолагу за шиворот и практически допинала его до лестницы, попутно объясняя, что Вера уже, родила. А орать под дверью ординаторской неприлично.
– У вас месяц-то какой? – спросила тётка, которая сидела в очереди перед нами.
Думаю, во дают. Это наверное, правда, состояние аффекта. Соображает уже плохо.
– Вообще, у нас, начало июля. А у вас какой-то другой? – Я вообще ответил совершенно серьезно. Но судя по взгляду, которым меня одарили, ляпнул, походу, что-то не то.
Я понял, надо валить. Тем более цербер вместе с мужем Веры скрылись из поля зрения.
Подхватил Наташку, которая вообще прибалдела от происходящего, под руку, и потащил её к лестнице.
– Эй! Вы куда? – Тётка, спросившая про месяц, с удивлением смотрела нам вслед.
– А вы знаете, все прошло. Да, милая? – Толкнул незаметно девчонку локтем в бок. Она тут же закивала головой. Мол, да, отпустило.
Мы выбежали к лестнице и девчонка сразу же вытащила из-под платья свернутую валиком тряпку.
– Ну, Жорик… Ну, стратег. Чтоб я ещё на твои уговоры поддалась? Да ни за что!
Потом развернулась и потопала в нужную сторону. Туда, где находилось отделение, в котором лежала Нина Григорьевна.
Наташка на меня дулась. Серьезно. Топала целенаправленно, молча. Неслась вперед, словно бизон по саване. Но пыхтела и сопела так выразительно, что тетка в белом халате, видимо, кто-то из врачей, когда мы проскочили мимо, рванула к ближайшей палате. Подумала, там астматику поплохело.
Нам было на руку, что медицинский персонал суетился, занятый своими делами, потому как и я, и девчонка постоянно оглядывались назад, опасаясь, Цербер вернётся, увидит, пропажу роженицы и бросится на поиски. Старуха слишком настойчивая, судя по всему. Так всегда бывает. Чем проще должность в подобных заведениях, тем выше апломб. Старший помощник младшего конюха, а ведёт себя так, будто на ней все держится.
Не знаю, если честно, что Наташка распсиховалась. Вообще, это я пережил стресс, а не она. Ей-то что? Вот мне точно до конца жизни будет сниться этот коридор и много, очень много беременных женщин.
Как только оказались возле нужной палаты, девчонка открыла дверь и проснулась голову внутрь.
– Бабушка! Здравствуйте. Я к Вам. – Голос у Наташки звучал преувеличенно радостно. Видимо, чисто интуитивно она чувствовала, бабушка совсем не будет нам рада.
Нина Григорьевна что-то негромко ответила. Не слышно было за девчонкой, что именно. Наверное, как она счастлива видеть внучку. Скорее всего, велела не стоять в дверях.
Договорить мать председателя не успела, потому что Наташка шагнула внутрь палаты и Нина Григорьевна увидела меня. Это явно ввело её в некое замешательство. По крайней мере, лицо вытянулось, как у лошади. Причём, в одну секунду. Вроде она уже и предложила войти, но сейчас её взгляд говорил, что хорошо бы было, если бы вошли не все, а лучше, чтоб вообще никто. Но присутствие свидетелей в лице пяти женщин разной степени болезности, не позволяло ей это сказать прилюдно, поэтому фраза: «Гоните его в шею» осталась в немом взгляде Нины Григорьевны. Позже я об этом пожалел. Надо было не входить. Использовать любые возможные отговорки. Но категорически не входить. Сейчас же я перешагнул порог, а Нина Григорьевна вслух задала лишь один вопрос.
– Опять ты?
Тон у нее был при этом такой, будто я не Жорик Милославский, а любитель чужих бабушек, который их преследует. Реально. Старушечий маньяк.
– Опять? – Переспросила Наташка, в свою очередь, и вопросительно посмотрела на меня.
Ну, да. В той версии, которую ей поведал, факт предыдущих встреч я как-то опустил. Иначе сюжет становился чуть более запутанным, а, значит, пришлось рассказывать бы гораздо больше, чем рассказал.
– Потом объясню. – Со значением заявил девчонке, отодвинул её в сторону и в наглую двинулся к кровати Нины Григорьевны. На тумбочке стояла здоровая кружка чая. Свежего. Ещё горячего. Явно принесенного недавно.
– Выглядите гораздо лучше. Ужасно рад. Вот, пришёл. Как и договаривались. Дядька ничего не рассказал. – Заявил я и уселся на краешек кровати.
Думаю, ну, нет. В этот раз я покину больницу либо обладая информацией, либо вцепившись зубами в панцирную сетку кровати, когда меня насильно будут отсюда вытаскивать.
– Так и что? – спросила она, – Мне встать по стойке смирно или пойти помыть шею? Такое великое событие приключилось.
Её интонация как бы намекала, вообще не рада женщина меня видеть. Походу, серьёзную ответственность за экскурс в прошлое она хотела свалить все же на Виктора.
– Не надо, – сказал я. – Можете ходить с грязной.
– О, какой язвительный молодой человек! Жалко, я не знала, что у меня снова будет такой важный гость. Наташ, надо было купить чего-нибудь особенного к чаю. Вы, кстати, чай будете без каких конфет: без сосательных или без шоколадных? Угощайтесь.
Нина Григорьевна указала мне в сторону своей кружки. Явно настроение у неё было не для бесед. Стучать на Милославских их же сыну она категорически не хотела. А с другой стороны, вроде, подвязалась сама. Уже не откажешь. Но мне по хрену. Вот сейчас реально все равно. Не на мать председателя, а на её заскоки. Пусть хоть все рухнет к чертовой бабушке, я должен узнать правду.
В этот момент дверь открылась и в палате появилась, так понимаю, медсестра.
– Редькина и Марушко, у вас сегодня свечи. Дамы, подставляйте свои канделябры…
Женщина заметила нас с Наташкой, остановилась, разглядывая с интересом. В руках она держала какой-то маленький поднос с баночками и пузырьками. Мы напряглись. Наверное, спросит, кто такие и зачем пришли. Или потребует пропуск. Как Цербер. Я вообще не понимаю, на кой черт в деревенской больнице какой-то пропуск. Это же не секретное место, не военный объект.
– О! Нина Григорьевна, за тобой уже приехали? Быстро. Когда только успела сообщить? Скандал только час назад закатила, чтоб тебя отпустили домой. Вот твоя выписка. Там же лечение и лекарства. Не забудь печать поставить на выходе.
Медсестра достала из кармана халата свернутую в трубку бумажку и протянула матери председателя.
– Значит, так, напоминаю. Твоя диета на ближайшие дни: 300 грамм кабачков на пару, укроп, петрушка обязательно…
– А колокольчик на шею нужно вешать или можно так пастись? – С сарказмом перебила Нина Григорьевна медсестру.
– Знаешь, как же хорошо, что тебя выписывают. Вот по идее, надо двадцать один день, как положено, отбыть. Но боюсь, пока ты здесь лечишь свою поджелудочную, у всего персонала наоборот разовьется панкреатит, язвенная болезнь и даже частично начнутся проблемы с невралгией. – Медсестра явно была знакомая с матерью председателя. По крайней мере, описала она ее очень точно. Хотя, чего удивляться. Они тут все друг друга знают. – Характер у тебя, Григорьевна, не дай бог. Между прочим, не девочка. Органы твои не обновляются. Хочешь опять острый приступ? Доктор сказал, диета, значит, диета. Знаешь, как говорят? Время лечит, но доктор – быстрее. А так-то, конечно, ешь, что на душу ляжет. Дело твоё. Решила, отказаться от больницы, хотя бы указания выполняй. Внук?
Медсестра кивнула в мою сторону.
Нина Григорьевна аж вздрогнула от перспективы нашего родства. Даже вроде немного отодвинулась в сторону.
– Упаси боже… Внучка. – Она указала на Наташку. – Ладно. Буду собираться. Раз уж так вышло, что приехали, отвезете меня домой.
Это уже предназначалось нам с девчонкой.
Я был готов везти её куда угодно, лишь бы добиться правды. Просто ещё есть такой момент, когда желаемое совсем близко и вот-вот окажется в руках, меня аж кроет, как не терпится забрать это. В данном случае желаемое – важная информация. Уверен, она действительно важная. На фоне всех событий, в Москву я должен ехать уже готовым к любому повороту.
– Помоги переодеться. – Нина Григорьевна поднялась с кровати и полезла в тумбочку.
Я встал, как дельный, рядом. Стою, жду. Надо помочь человеку. Просит же.
Медсестра тем временем раздала таблетки и вышла из палаты.
– Ты чего? – Мать председателя повернулась, в руках у неё были вещи.
– Ну, Вы же сказали, переодеться.
– Совсем тютюкнулся? Наташке это говорила. Шуруй в коридор. Вон, лучше сходи печать поставь. На первом этаже окошко. Там больничные выдают, справки и все такое. – Нина Григорьевна протянула мне листок, который ей отдала медсестра.
Думаю, да блин… Там же Цербер. Хотя, с другой стороны, я ведь без Наташки пойду, у которой чудесным образом испарилась беременность. Значит, ничего страшного. Если что, скажу церберу, мол, все, определил жену.
Вышел из палаты и потопал вниз. Вот было предчувствие, не надо мне шататься никуда. Но я его, дурак, не послушался.
Народ на первом этаже сновал туда-сюда. Поэтому мимо старухи проскочил незамеченным. Она как раз что-то поясняла очередному бедолаге о пропуске.
Окошко нашлось в конце коридора, когда я пробрался через толпу желающих окунуться в пучину бесплатной медицины. Хотя, большая половина этих людей выглядела, на самом деле, гораздо здоровее меня. Какие-то бабульки сидели возле кабинета, живо обсуждая последние новости. Как на заваленке, честное слово. Мужик крепкого сложения, ломился в другую дверь, которую грудью закрыла тётка, шириной плеч напоминающая то ли Илью Муромца, то ли вышибалу из ночного клуба. Он громко объяснял ей, что «ему только спросить», тётка раскинув руки, голосила, что она вообще тут со вчера и скоро состарится в этой очереди. А спросить можно вон, во дворе у ясеня. Или у тополя. Выбор огромный.
Короче, мне кажется, даже в больницу местные приходят в поисках развлечений.
Окошко было открыто, на нем висела скромная табличка «канцелярия». Я заглянул. В помещении наблюдались две женщины. Обе – в белых халатах, как положено.
– Здравствуйте, а вот меня прислали…
– Ко мне? Иду! – Она из женщин раздраженно долбанула кружкой о стол. Они, так понимаю, пили чай. – Никакого передыху. Ходют и ходют… Всех уже прогнала. Один ты остался. Жди!
Я растерялся от её напора. Но промолчал. Подумал, может, человек есть хочет, а тут я со своей… вернее, даже не своей бумажкой. Женщина вышла из кабинета, хлопнув дверью, окинула меня злым взглядом, а потом скомандовала.
– За мной!
Во, блин, думаю. Куда-то идти, значит. Ну, ладно.
Мы пробились сквозь толпу болящих в обратную сторону. Тетка у кабинета продолжала держать оборону. Мужик не терял надежды эту оборону прорвать.
– Женщина, тут живая очередь, в конце концов! – Кричал он, напирая на неё.
– Это пока! Живая. – Тётка вспотела то ли от усердия, то ли от злости, и периодически сдувала с лица мокрую прядь.
– У меня с ногами плохо! – Орал мужик.
Ответ тетки меня просто убил.
– С ногами – хорошо. Вот без ног – плохо. Хочешь, покажу тебе, что такое «плохо»?
Медсестра, за которой я шёл следом, не обращая внимание на весь этот бедлам, остановилась возле очередной двери, открыла её ключом.
– Ну, заходи. Сейчас все быстро оформим.
Вот слово «оформим» и было основным. Оно сбило меня с толку. А вернее, заставило поверить, что все происходящее правильно.
Я, не сомневаясь, вошёл в кабинет. Столик на колёсах, где лежали какие-то шприцы, пузырьки и всякая подобная хреновина, смутил меня в первую же секунду. Но пока ещё не окончательно.
– Садись. Я сейчас подготовлю все. Можешь сразу лечь. – Медсестра указала на кушетку.
Сомнения стали сильнее. Думаю, неужели так хреново выгляжу, что мне предлагают отдохнуть, пока подписывается одна единственная бумажка. Её, кстати, бумажку, держал в руке. Хотя, после жизни в Зеленухах, вполне возможно, что и правда плохо. Одни нервы. Я покосился в небольшое зеркало, висевшее на стене, прямо над умывальником. Да нет. Рожа стала гораздо круглее. Загорел прилично, кстати. Сам не заметил, как. Светлые волосы и голубые глаза на фоне деревенского загара смотрелись ещё светлее и голубее. Красавчик! Чего Наташка носом крутила, не понятно.
– Спасибо. Постою.
– Стоя будем? – Медсестра покачала головой, – Ну, ты зря…
Она подошла к столику, а затем начала перебирать пузырьки и разные упаковки. Остановилась на клизме. Казалось бы, откуда мне знать, как выглядит клизма. Но я знал. Из такой же резиновой фигни наш садовник обрабатывал розы в саду, специальным раствором. И вот я точно понял, происходит какая-то хрень, но не ожидал, что настолько удивительная хрень.
– Простите, а зачем Вам эта штука? – Спросил я медсестру.
– Во ты даешь. А как еще? В твоем случае, правильнее всего внутренне впрыскивание сделать, – рассуждала тетка, наводя при этом какую-то подозрительную жидкость в стеклянную емкость. – Сейчас всю хворь естественным путём выведем. Облегчишься, и все бациллы наружу вылетят. Вмиг. Свиньям и то помогает, между прочим.
Мне показалось в этот момент, даже если раньше никакой хвори не имелось, то теперь она точно появилась. Сначала бросило в жар. С перепугу. Будто температура резко скаканула. Потом, я наоборот, похолодел. Даже на лбу выступила испарина.
Представил, каким путём хочет зайти эта странная женщина, и чуть сам, без клизмы, тут же не облегчился. Я за свои недолгие годы слышал о разных способах лечения, но подход данной особы меня пугал. Тем более в сравнении со свиньями. Тем более, последнее, в чем я нуждался, это – лечение. Буквально пять минут назад даже не догадывался, что оно мне требуется.
– Спасибо, не надо… – Затряс головой и попятился назад.
– Как не надо? Ты чего? Доктор велел. Надо! – Тётка наступала на меня, зажав в одной руке голубую, под цвет моих глаз, клизму. И такую же круглую. Потому что свои глаза я физически ощущал, как нечто большое, упорно лезущее на лоб. Я вообще в данный момент ощущал себя долбаным филином. Вот так скажу.
Просто когда-то давно, мы переехали за город из Москвы. Отец и мать решили, что уровень их дохода уже позволяет семье жить среди сосен, белочек и олигархов. Честно сказать, сейчас я понимаю, что уровень их дохода позволял на тот момент купить половину сосновых лесов Подмосковья вместе белочками. Но не в этом суть.
Место искали тщательно. Большой трехэтажный особняк они построили, выбрав окраину элитного посёлка. Поэтому большая часть нашей территории реально уходила в лес. Мне тогда исполнилось лет пять.
– Как же хорошо… И главное, Денис будет проводить много времени на природе. Слушать пение птиц. Стрекот сверчков. – Восторгалась мать.
– Судя по тому, что на заднем дворе у нас – практически лесная опушка, думаю, он будет слушать, как орёт в ночи филин. – Ответил отец, который изначально хотел остаться в Москве. Его вполне устраивала городская квартира в центре столицы.
Кто такой филин я догадывался, но не до конца понимал, почему несчастная птица орёт. Это не укладывалось в моём детском воображении. Естественно, вопрос был задан непосредственно отцу.
– Ты не слышал, как кричит филин… – Засмеялся он. – Ясное дело, дети сейчас и филина-то в глаза не видели. А уж тем более, как кричит, точно не слышали. Ну, я как-нибудь ночью тебя разбужу – послушаешь.
Прошло какое-то время, история в суматохе мальчишеских забав забылась. А потом случился первый всплеск осознания себя, как личности. Родителей не было дома. Это, в принципе, привычное явление. Меня отругала няня за какую-то шалость. Я решил, ни хрена б себе. Собрал в маленький рюкзак вещи: плюшевого медведя, компас и несколько шоколадок. Решил, я – взрослый человек, мне целых пять лет. Чтоб на меня орала какая-то там прислуга? Да щас! Короче, малолетним придурком я был в то время. Ну, и соответственно, в ночи, решил сбежать из дома, найти родителей, а потом объяснить им, что эта злая баба нам не нужна. Вполне могу обходиться сам.
Вышел во двор. На улице – темень. Стоял возле забора, думая, в какую конкретно сторону мне надо идти. Даже компас достал и крутил его в руке. Правда, ни черта не понимал, но старался усердно.
И тут меня ждал сюрприз, мляха муха. Сначала раздался шорох. Шёл звук из леса, причём, приближался он ко мне. Я обернулся. А там – два глаза на уровне забора. Сказать, что я охренел, это вообще ничего не сказать. Я прирос к земле. Буквально укоренился в ней. Вдруг это НЕЧТО начало орать. Ужасающим, блин, голосом. Каким-то диким криком. Таким, что, наверное, черти в аду попрятались… Бежал в дом я быстро. Честно говоря, даже сейчас, во взрослом возрасте, не хотел бы услышать такую «распевку» ночью. Ну, его на фиг.
Так вот в данную минуту, стоя напротив медсестры, которая двигалась в мою сторону со зверским выражением на лице и клизмой в руках, я ощущал себя одновременно и тем самым мальчиком, который вдруг узнал, что в пять лет можно обоссаться от страха, и тем самым филином. Мои глаза стали такими же огромными, а звук, который я издал, сильно напоминал крик ночной птицы.
– Изращенка!
Я вылетел из кабинета и побежал в сторону лестницы, намереваясь подняться в палату Нины Григорьевны. Имелось сильное желание объяснить ей, что печать она может ставить сама. Сколько угодно, где угодно и каким угодно местом. А я в этой больнице лишней минуты быть не хочу. Дурдом форменный.
Не успел сделать несколько шагов, как в дальнем конце коридора нарисовалась та самая старуха в жилете.
– О! Папаша. А ты что здесь делаешь? Жену-то оформил? – Крикнула она и пошла навстречу. Мне, естественно. Мне навстречу. Думаю, да твою ж мать…
От слова «оформил» мне стало нехорошо. Я вообще теперь к этому слову буду относиться с осторожностью.
– Ты куда, сердешный?! – Тётка с клизмой тоже выскочила из кабинета и планировала, походу, догнать свою жертву. То есть меня.
Я, не долго думая, рванул к лестнице.
– Ты зачем всю больницу на уши поднял, убогий? – Нина Григорьевна сурово свела брови и посмотрела на меня так, будто я виноват во всех мировых катаклизмах последних тысячи лет.
– Жорик, поставь чаю. – Попросила Наташка, которая разбирали вещи, доставая их из сумки своей бабушки.
Мы уже сидели в кухне матери председателя. Вернее, я сидел. На табурете. Нина Григорьевна устроилась напротив, изучая меня внимательным взглядом. Она точно подозревала, что шум и гам в больнице поднялся из-за меня, но доказать это не могла.
– С ума сошла? – Зыркнула бабуля глазами в сторону Наташки. – Хочешь, чтоб этот больничный Прометей нам тут настоящий пожар устроил? Это же не человек, а самое настоящие бедствие. Если он пойдет зажигать газ, то единственным делом на ближайшее время станет желание спасать имущество от пожара. Нашла кому доверить.
Пришлось скромно пожать плечами и потупить взгляд. Это мать председателя ещё деталей не знает. Вообще бы, наверное, в психи записала.
Просто, когда я забежал в палату, оказалось, что ни Наташки, ни вредной старухи там нет. Они уже вышли на улицу и теоретически должны были ждать меня возле машины. Так, по крайней мере, заверили женщины, лежавшие на кроватях. Я выскочил обратно в коридор, а там – цербер и тётка с клизмой. Эта привязалась вообще намертво. Просто какая-то фанатка своего дела.
– Ильинична, держи его! – Гаркнула медсестра.
Я понял, жизнь повернулась в очередной раз тем самым местом, в которое мне очень сильно мечтали определить голубую резиновую дрянь. Цвет прям нервировал, если честно. Не то, чтоб розовая пришлась бы по душе, но блин…
Ещё беспокоила мысль, пока я тут в «догонялки» играю, Нина Григорьевна, пользуясь случаем, смоется и все, ничего опять не узнаю.
Это был момент решительных действий. Ну, я и пошёл на крайнюю меру. Открыл дверь в соседнюю палату, сунул туда голову и гаркнул со всей дури.
– Чего разлеглись? Пожар! Бегом на улицу!
А что мне, блин, ещё было делать. Сейчас эта ненормальная с клизмой и цербер меня схватят. Начнутся разборки, что да как. Выяснится, не было вообще никакой беременной жены. Но даже не это страшно. Я не знаю, почему медсестра ко мне привязалась, и выяснять это не хочу. В любом случае, потратится время. Нина Григорьевна либо реально свалит, либо на фоне случившегося дурдома, откажется говорить. И что? Опять иди Жорик, как идиот, тыкайся носом в темноте. Разбирайся сам, кто там, в чем виноват. Поэтому, крикнул то, что в любой ситуации сработает безотказно. Ну, и не было других вариантов. Когда тебя со всех сторон обложили враги, особо быстро не соображаешь.
Тетки из соседней палаты выскочили с такой скоростью, что меня чуть не сбило этой электричкой орущих женщин. Я не знаю, кто тут, с каким диагнозом, но бежали они покруче любого марафонца. Возможно, резко выздоровели.
Естественно, кричали то же самое – пожар! Моментально посыпались люди из других палат. Удивительно, как не затоптали цербера, которая почти подобрала ко мне. Кроме того, общая паника сделала свое дело. Старуха в жилете сначала охренела от скорости развития событий. Тем более, буквально пять минут назад, все было хорошо, никаких пожаров никто не заказывал. А тут – началось чистое светопреставление.
– Где горит? Кого спасать? – Подбежал ко мне бравый мужик, с генеральскими усами, в тельняшке и татуировкой на плече «ВДВ».
В руках у него было шерстяное одеяло. Не знаю, зачем. Может, оно ему, как память дорого, может, он планировал прилечь поспать. Десантники – народ специфический. Мало ли. Вдруг у человека триггер на такие события. Пожар – спать. Потоп – плыть.
Я посмотрел на мужика, потом повернул голову к двум своим преследовательницам. Цербер пыталась навести порядок среди бегущих ей навстречу людей. А вот женщина с клизмой в руке смотрела прямо на меня. Она точно понимала, кто виновник этой суматохи, и взгляд её не обещал ничего хорошего.
– Вот её спасайте. Она самая главная. – Я ткнул пальцем в ненормальную фанатичку.
Мужик удивился, даже пытался убедить меня, что главврач вроде другого пола и выглядит иначе, а это – вообще медсестра, которая работает в процедурном кабинете. Я в ответ, заверил его, что сейчас она точно круче главврача. Потому как, если старший по званию выбыл, то на его место становится другой. Мне казалось, с десантником, хоть и бывшим, надо говорить именно так. На понятном ему языке военной дисциплины.
– Как выбыл? Что с Леонидычем?
– Леонидыч взял огонь на себя. – Я хлопнул мужика по плечу, а сам думаю, етить колотить… хоть бы не спалил. Этот просто мне голову открутит и все. А без головы от клизмы не сбежишь.
Мужик вроде засомневался, потому что на такой бред и я бы повелся с трудом, но, видимо, стремление спасать и бороться с трудностями – его второе имя.
– Имейте в виду, она будет сопротивляться. Так что, не спрашивайте. Просто хватает и тащите к выходу. У неё ключи от сейфа и сильная гражданская позиция.
Мужик снова посмотрел на медсестру, которая со зверским выражением лица пыталась пробиться к нам сквозь толпу больных. Но потом все-таки рванул в её сторону, распахнув свое одеяло. Вот есть полное ощущение, что я реально не в обычной больнице, а в психушке. Один с одеялом бегает, вторая нормальным людям клизмой угрожает.
Короче, под шумок, выскочил из больницы через главный вход. Машина стояла неподалеку, а рядом с машиной наблюдались Наташка и Нина Григорьевна. Обе они с ошалевшим видом смотрели на то, как из медицинского учреждения выбегают граждане. Но колоритнее всего в этой толпе выглядел бравый мужик с усами, который тащил на плече завернутую в одеяло медсестру. Она что-то орала. Мне показалось, матом. Шумно, толком не поймёшь.
Я рванул к тачке, на ходу доставая ключи из кармана.
– Валим! Валим! Валим!
Дверь открыл, как заправский взломщик замков, один движением.
Наташка сразу плюхнулась на заднее сиденье, а вот мать председателя с подозрением рассматривала творящийся дурдом. Потом с таким же подозрением повернулась ко мне и уставилась, вопросительно подняв одну бровь.
– Да что?! Не знаю я, чего они бегут. Правда. Говорят, пожар. Садитесь!
Нина Григорьевна продолжала стоять на месте.
– Слушайте… – Я плюнул на все и решил сказать, как есть. – Пожара нет. Но будет. Сейчас все успокоются и меня сожгут к чертовой матери, как этого… как ведьму на костре. Садитесь, блин. А то и Вам перепадет.
Вот только после этого вредная старуха залезла в машину и мы тронулся с места. Уже сворачивая на улицу, где жила Нина Григорьевна, я заметил, как мимо промчался знакомый мотоцикл. Ехал Ефим Петрович в сторону больницы. Видимо, ментам уже кто-то сообщил. Сейчас еще пожарные подтянутся.
И вот в данную минуту я сидел в кухне Нины Григорьевны. С одной стороны – в предвкушении, когда все вскроется, с другой – на заднем фоне крутилась настойчивая мысль, только бы участковый не узнал меня по описанию. Иначе мандец.
– Наташ, выйди. – Сказала вдруг мать председателя.
Девчонка, которая несла как раз чайник, наполненной водой, с удивлением посмотрела на бабулю. Мол, как это её выгоняют? Меня – было бы понятно. Такое желание периодически возникает у многих. А её то за что?
– Выйди, говорю. У нас с Георгием Аристарховичем разговор серьёзный. Тебе не надо его слышать.
Наташка молча поставила чайник на плиту. Подошла к здоровенному газовому баллону, открыла вентиль, зажгла огонь под чайником спичками, а потом, крутанувшись на месте, гордо удалилась из кухни. Обиделась, короче.
– Ладно. Давай о прошлом. Случилось это чуть больше двадцати лет назад. Светка и Виктор только устроились на Авиационный завод. В отдел главного технолога. В то время это было секретное предприятие. Даже заводом не называли. А/я 71. Ну, то есть, абонентский ящик. Чтоб ты понимал уровень секретности, на территории имелись цеха, например сорок первый или седьмой, куда другие сотрудники не могли попасть. Запрещено. Только по специальному пропуску. А брали на работу после тщательной проверки. Не только самого человека, но и его родню проверяли досконально. Виктор хорошо прям шёл. Талантливый парень. Инженер от бога, что говорится. Светка только за его счёт и тащилась следом. Что в институте, что на работе. Он почти все за нее делал. И ещё в одном направлении рос твой дядька. По партийной, так сказать, линии. Комсомольская организация была на заводе мощная. Больше тысячи человек. На уровне райкома комсомола практически. И вот Виктора заметили. Выделили среди многих. Он действительно этого заслуживал. В общем, ему светила очень хорошая перспектива. А потом произошло…
Нина Григорьевна резко замолчала. Встала зачем-то, подошла к чайнику, который ещё не закипел, выключила огонь и села обратно. Я бы сказал, что старуха волнуется. Хотя, факт это был удивительный.
– В общем… Виктор работал в отделе главного технолога, как и говорила. А был ещё четвёртый отдел. Специальный. Военные принимали всю работу. Проверяли и так далее. Начиная от чертежей и заканчивая сборкой. Оказалось во время такой проверки, что на заводе готовилась диверсия. Некоторые детали по чертежу обработали неверно и в таком виде отправили в цех. А рабочий что? Ему инженеры спустили, он делает все по проекту. Поэтому на уровне проверки и выяснилось. Началось разбирательство. Сам понимаешь, дело в общем, не шуточное. И вдруг, все концы, которые вообще только у главного технолога и могли всплыть, сошлись на Викторе. А донёс на него некий товарищ Милославский. Как преданный патриот и честный гражданин. Виктору это грозило… Да ты сам понимаешь, чем… Вот тут начинается та часть истории, в которой оказалась замешана я. В этом четвёртом отделе работал мой хороший друг. Во время войны с ним в Воронеже мы встретились. Многое прошли. Так связь и держали. Он, как раз, четвёртым отделом руководил. Я была в Зеленухах, когда пришла телеграмма от него. Срочно, мол, приезжай. Ну, знаю, Сергей просто так подобного не сделает. Я ж и поехала. Там на месте узнала, в чем обвиняют Виктора. Он просил тоже, чтоб меня, как председателя колхоза, позвали. Мол, дать ему рекомендацию. А я ведь его ещё пацаном знаю. Думала, ну, не может такого быть. Просто не может. Умышленно он никогда бы не пошёл на предательство. Витька. Не верю. И значит, Сергею то же самое сказала. Понимаешь, говорит, чувствую нутром, парень не виноват, но фактов нет, чтоб оправдать. И в то же время, доказательств саботажа мало. Скажи, говорит мне, как товарищ, как человек, с которым мы не одну бомбёжки пережили. С кем город от врага отбивали. Что за человек этот Виктор Щербаков. Ну, я все как есть, и выложила. Мол, ерунда какая-то. Ну, всякое бывает, конечно. Всякое… А вот в это не верю. В общем, говорили мы с Сергеем почти всю ночь. Он человек настоящий. Понимаешь значение этого слова? Настоящий человек. Не хотел Витьке зазря жизнь портить. И знаешь… В итоге, под свою ответственность, списал все на ошибку. Мол, случайность, невнимательность. Но не умысел. А вот за Милославского зацепился. Говорит, тут наоборот чутье ему криком кричит. Подвох какой-то.