Za darmo

Санаторий «Сказка»

Tekst
Z serii: Сказка #1
26
Recenzje
Oznacz jako przeczytane
Санаторий «Сказка»
Audio
Санаторий «Сказка»
Audiobook
Czyta Алиса Поздняк, Михаил Нордшир
6,54 
Zsynchronizowane z tekstem
Szczegóły
Czcionka:Mniejsze АаWiększe Aa

Он прижался ко мне бёдрами, я и почувствовала, что, будь здесь достаточно комфортно, он уже был бы во мне. И вдруг он медленно вернул обе руки на мой живот и, нежно поглаживая, тихо прошептал мне на ухо:

– Никогда не забирайся наверх, если не знаешь, как спуститься. Держись земли – не ниже не выше. В подвалы – ни ногой, они все глухие. Никогда не заходи в здания слишком далеко – там могут быть тупики. Веди себя тихо, не высовывайся, даже если тебе очень хочется. Тишина – твой лучший друг. Не оставайся на одном месте – все самые тихие, укромные места мы знаем наизусть. Ни с кем не разговаривай. Ты теперь сама за себя. Каждая из вас теперь сама по себе. И твоя Света первая свернет тебе шею, если понадобится. Слышишь меня?

Я кивнула. А он продолжал:

– Останешься самой последней – мы тебя щедро вознаградим. Будешь невнимательной – подохнешь.

– А тебе-то, какое дело? – прошептала я, протянула руку и нежно сжала пальцами крепкую шею. Он вздохнул и прижался ко мне еще сильнее.

– Хочу получить обещанное.

Тут за окнами послышался собачий лай. Он быстро повернул меня лицом к себе и сказал:

– Сейчас выйдешь в коридор, посредине будет лестничный пролет. Мы пойдем именно по нему. Соображаешь?

Я быстро кивнула:

– Мне туда нельзя.

– Слава Богу. Куда пойдешь?

– Не знаю.

– Это не ответ. Куда пойдешь? – повторил он, под усиливающийся лай собак за окнами.

– Да не знаю я! Просто скажи, куда бежать!

– Не скажу! Ты должна сама учиться, должна сама понимать, как и куда. Если по лестнице нельзя, куда можно?

– Пожарная лестница.

– Снаружи её будут караулить.

– Лифт.

– Правильно.

– Он работает?

– Нет, конечно.

– А как же я…

– По тросам. Кабина стоит на первом самом верхнем этаже, а потому внизу просто откроешь двери шахты. Все стопоры мы давно убрали, и сейчас они открываются очень легко. Руки накрой тряпкой – сдерешь кожу до крови – собаки тебя из-под земли достанут и разорвут.

– Я высоты боюсь.

– А сдохнуть не боишься?

– Почему ты просто не прекратишь это все? Почему просто не скажешь стоп? Ты ведь можешь?

– Могу, но не буду.

– Почему?

– Потому что мы здесь на равных. У каждого свои любимцы, но…

– Не ври! Я же вижу. Ты заправляешь этими ублюдками.

Он засмеялся и ласково погладил меня ладонью по щеке:

– Ну ладно, пусть не на равных.

– Пожалуйста, останови все это…

– Не могу. Парни скучают, знаешь ли, и без таких забав начинают делать вещи гораздо хуже.

– Что может быть хуже?

– То же самое, но за пределами «Сказки».

К собачьему лаю за окном примешались людские голоса и зазвучали ближе.

– Все, кукла, времени не осталось, – сказал он и, схватив за руку, потащил в коридор. Мы остановились напротив дверей лифта. Максим быстро и с невероятной легкостью раздвинул толстые стальные створки и указал на тросы, видневшихся в сумраке. – Тебе туда. Пошевеливайся.

– Где я тряпку возьму? – начала паниковать я.

Тут дворняжка повернулся ко мне, схватил меня за нижний край свитера и рванул наверх, снимая с меня одежду. Свитер он сложил пополам и отдал мне:

– Все, что тебе нужно для выживания у тебя уже есть. Вот! – он кинул быстрый взгляд на мою грудь, которая только благодаря хорошему бюстгальтеру выглядела презентабельно, и улыбнулся. – Жду не дождусь, когда ты выберешься.

И он побежал по коридору и скрылся за поворотом, ведущим на лестницу.

Дважды просить меня не нужно было. На подгибающихся ногах, трясущимися руками я схватилась за металлические направляющие лифта, дотянулась до троса и обернула его своим свитером, вцепилась в него руками и, шагнув за порог, повисла над пропастью примерно в семь этажей. Закрыв за собой створки шахты лифта, что далось мне гораздо сложнее, чем Максиму, я оказалась темноте, но глаза довольно быстро привыкли к сумраку, и я начала различать стены шахты, перекладины укреплений и направляющие. Вниз и вверх я смотреть себе запретила. Сначала я поползла медленно. Мысленно я благодарила тренера в тренажерном зале, который убедил меня, что качать следует не только попу. Я не культурист, но минимальная физическая подготовка позволила мне ускориться с черепашьего темпа на умеренный, и вскоре я одолела первый пролет вниз. Дальше дело пошло быстрее, я было воодушевилась, пока где-то в районе четвертого этажа я чуть не сорвалась вниз – за дверью лифта послышались лай и человеческие голоса. Я застыла, зажмурилась, вжала голову в плечи и перестала дышать. Прямо за дверью раздавалась возня, топот и хриплое дыхание псов. Под грохот собственного сердца в ушах, я отсчитывала секунду за секундой. Я слушала их развеселую болтовню, смех и мат. Они обсуждали машины. Машины, мать их! Эти молокососы, идущие по пятам за тремя живыми людьми, чтобы изощренно убить их, между делом обсуждали тачки. Вот от этого-то мои кишки завязало узлом. Что же должно происходить в головах у людей, для которых убийство было приятным досугом и к которому они стали настолько привычны, что между делом обсуждали преимущества «механической блокировки межколёсного дифференциала». Я не понимала, что это значит, но я знала, что человек вменяемый на такое не способен. Не должны парни в семнадцать быть такими зверьми. Я верю, что можно озвереть к концу жизни, спившись, сколовшись или по иной прихоти судьбы. Но хладнокровные палачи до совершеннолетия… Меня снова затрясло.

– Тузик, мудак, обожрался тем мужиком. Ни хера не хочет делать.

В такой интерпретации голос херувимчика звучал до дрожи неправдоподобно – ласковые, нежные интонации из голоса никуда не делись, отчего смысл сказанного еще сильнее контрастировал с реальностью. От такого контраста мое нутро закрутилось еще сильнее, и я побоялась, что меня вырвет. Нечеловеческими усилиями воли я держала в себе содержимое желудка и слушала встречные реплики.

– Каким? Тем здоровым? – спросил, судя по голосу, Низкий.

– Угу, – промычал Еврейчик.

Вадика пустили на корм собакам. Я стиснула зубы, крепче впилась руками в металлический канат. Я, как могла, пыталась отогнать от себя видения произошедшего, но упрямое подсознательное рисовало красочные картины того, что произошло с Вадиком после того, как мы пустились врассыпную. Картины, звуки и даже запахи. Меня снова чуть не вывернуло, и я заставила себя думать о чем-то другом. О чем-то, что совершенно не относится к смерти. О кредите на машину, о том, что моя лучшая сотрудница уходит в декрет через два месяца, а мне до сих пор некем её заменить, а двое других спят друг с другом, хотя оба семейные, что мой любимый комплект нижнего белья порвался, и не от страсти, а от старости, о том, что мой муж, возможно, прямо сейчас занимается сексом с другой женщиной.

– Здесь никого нет, – услышала я голос Максима.

Сердце мое забилось сильнее прежнего. На чьей же ты стороне, крысеныш? Что за игру ты ведешь? И вашим и нашим? Так не бывает.

– Идем выше, – пролепетал Херувимчик.

Голоса, продолжавшие рассуждать о превратностях жизни между убийствами, затихли.

Я поползла вниз.

На первом этаже было тихо. Я выждала, но недолго. Внимательно вслушиваясь в темноту, я мысленно напоминала себе, что у меня не так много времени, и психи, что сейчас ищут меня, двигаются гораздо быстрее. Я медленно раздвинула двери лифта на несколько сантиметров. Здесь света было больше, а потому первый этаж, который представлял собой огромный холл с проходной на том конце, просматривался очень хорошо. Здесь никого не было. Открыв двери ровно настолько, чтобы суметь пролезть, я выползла наружу и, быстро оглядевшись, напялила на себя свитер. Он порвался в нескольких местах и весь затянулся, но мне сейчас не до эстетики. Унести бы ноги. Памятуя о том, что сказал Максим, я не побежала напрямик, а торопливо прижалась к стене, где гуще тень и больше мусора и, добравшись до стены, ведущей к проходной, побежала вперед. Аккуратно перескакивая мусорные кучи и зажимая рот от крыс, разбегающихся из-под моих ног в разные стороны, я бежала так быстро, как позволяли мне ноги и окружающая обстановка. Обогнув огромный диван, который почему-то лежал на боку, я оказалась у вертушек и без труда просочилась сквозь них. Я оказалась на улице. Огляделась и рванула, куда глаза глядят.

Мне казалось, прошла целая вечность, между шахтой лифта и моими быстрыми шагами по раскуроченной асфальтовой дороге. Время в моей памяти стало разбиваться на осколки, и я начала ловить себя на мысли, что некоторые моменты просто вылетели из моей головы. Например, я совершенно не помню, как пересекала большую часть холла, или как спускалась последние несколько метров в шахте. Лишь яркие вспышки событий, которые я, по-моему, меняла местами и путала их очередность. Страх заставлял меня сомневаться во всем. Даже в том, что я видела собственными глазами. Я ставила под сомнение и то, куда иду – продвигаюсь ли я дальше, в глубину завода, или возвращаюсь обратно к тому месту, с чего все началось. Никакого плана у меня не было. Я просто шла наугад, не понимая, что мне делать даже теперь, когда я благополучно улизнула из-под носа у ищеек. Дальше – то что?

Из-за очередного производственного цеха показалась крыша, очень похожая на огромный ангар. Не знаю, почему, но я пошла туда так же уверенно, как и направилась в свое время к пожарной лестнице. И как только я вспомнила об этом, встала, как вкопанная.

Все укромные местечки мы знаем наизусть.

Похож ли ангар с покатой крышей на укромное местечко?

Как это выяснить? Как вообще понять, что есть укромное, а что заброшенное? В чем разница? В том, что там так и тянет спрятаться? Философствовать некогда. Мне нужно укрытие.

Короткими перебежками я добралась до огромных ворот и приоткрыла их – внутри темнее, чем я надеялась, наверное, потому, что единственными окнами служили узкие бойницы наверху, кольцом обрамляющие все здание под самым сводом потолка. Этого было достаточно, чтобы ориентиры и очертания угадывались, а на большее мне сейчас надеяться не приходиться. Судя по всему – это бывший склад, потому как здесь валялись картонные коробки, целые и сложенные вдоль стен, а иногда и посредине, пылились металлические каркасы стеллажей и деревянные и металлические поддоны. Я шагнула в темноту, сделав над собой неимоверное усилие, потому как теперь любой темный угол, любая тень, каждая непрямая линия вгоняли меня в истерику – я была пуганой вороной среди кустов. Мелкими шажками я продвигалась вглубь здания, вертела головой, шла, согнувшись в три погибели. Я кралась, как вор. И тут я услышала то, что заставило меня остановиться. Звук был приглушенный и исходил из противоположного моему угла здания. Расстояние и огромная пустота лишали его какого-то смысла, а потому я никак не могла понять, что именно слышу. Я снова начала двигаться по направлению к звуку, но на этот раз, двигалась так тихо, что не слышала сама себя. Звук становился громче, внятнее, и внезапно так же резко, как пришло осознание того, что я слышу, я его увидела его. Увидела то, что слышала.

 

За огромными деревянными поддонами, которые наспех составили один на другой, сидел человек. Он был похож на сугроб грязной, рваной, черной одежды, который шевелился, склоняясь на чем-то, что закрывал от меня своей спиной. Его голова, которая странным образом находилась ниже уровня плеч, и наклонялась почти к самому полу, дергалась и вертелась в разные стороны, но не поднималась выше спины. И вот именно эти движения – короткие рывки с последующим кручением головы в разные стороны, и заставили меня увидеть подсознанием быстрее, чем глазами. Но было уже поздно – человек замер, прислушиваясь, а затем резко повернулся ко мне. Я не выдержала и взвизгнула, зарывая руками рот, запихивая страх и ужас обратно в горло.

Рот его был измазан кровью и ошмётками мяса, а в руках человек держал женскую руку. Оторванную женскую руку.

Мы уставились друг на друга, и в полутьме я слышала, как он не перестает работать челюстями, пережевывая человечину, глядя на еще один кусок мяса, стоящий перед ним. И только когда он, не отрывая от меня взгляда, медленно положил оторванную руку на пол, оцепенение уступило место инстинкту выживания.

Я рванула. Понеслась к двери, расталкивая в стороны коробки и картонные кучи, огибая металлические остовы стеллажей, отчетливо слыша вторую пару ног за своей спиной. Он гнался за мной. Меня преследовал каннибал!

Вылетев на улицу, я свернула направо, и понеслась по гравийной дорожке, углубляясь на территорию склада. За моей спиной быстрый топот ног ускорился, и к нему прибавилось хриплое, рваное дыхание. Я забежала на огромную территорию, размером примерно в сотню гектаров. Металлический забор, окружавший её, напоминал дырявое решето, а в некоторых местах зияли дыры, при взгляде на которые возникали ассоциации с машиной, таранившей его на полном ходу. Я летела, не разбирая дороги, покрывая пустое поле метр за метром. Никакого плана действий, в голове было пусто, а потому я просто молотила ногами по земле, ничего не чувствуя, не понимая, слыша только собственное сердце, бешено мечущееся по грудной клетке. Сзади послышался хриплый возглас, больше похожий на звериный вопль и прозвучал он слишком близко. Паника взорвалась во мне и понесла вперед с невероятной силой. Топот ног за моей спиной стал тише, и я услышала еще один крик существа бегущего за мной, уже громче и отчаянней. Оторвалась. И тут мое внимание приковала цепь грузовиков, стоящих на приколе вдоль задней, самой дальней линии забора, и я рванула туда. Зачем? На что я рассчитывала? На ни на что. Я просто увидела что-то большое и темное и рванула туда, понимая, что долго такой темп мне не выдержать. Именно так, как строго настрого запретил делать Максим. Но сейчас плевать мне на то, что сказал этот ублюдок. Я жить хочу.

Машины были разные, начиная от иностранных полуприцепов и заканчивая старыми добрыми «Газелями». Они и были ближе, а потому, как только я добралась до длинной шеренги автомобилей, подбежала к первой же «Газели». Холодными руками вцепилась в ручку двери и дернула. Раз. Еще раз. Дверь открылась. Я залетела внутрь и нажала кнопку блокировки двери. Замок сработал с громким щелчком. Я тут же метнулась к пассажирской двери и сделала то же самое. А в следующее мгновение огромное тело со всего размаху врезалось в водительскую дверь, сотрясая кабину, оглушая глухим грохотом, с каким сбивают человека. Я закричала, я завизжала, закрывая голову руками. Крик перерос в истеричный плач и меня затрясло. Каннибал колотил по двери и кричал «выходи», выплевывая это слово снова и снова. Его голос, хриплый, совершенно не похожий на человеческий, коверкал это слово, превращая его в месиво из едва различимых звуков, и от этого стало невыносимо страшно – это было похоже на фильмы о зомби. Это был уже не человек. Глухие, громкие удары сыпались без остановки, обрушиваясь на дверь, капот, стекло. Стекло. Стекло, Марина! Стекло с минуты на минуту треснет, и эта сволочь сожрет тебя с потрохами. Закрой рот и думай! Я перестала визжать, открыла глаза, но снова заорала и зажмурилась – в этот самый момент каннибал с разинутым ртом навалился на стекло, врезаясь окровавленной пастью, оставляя на стекле красные разводы, брызги крови и запотевшие от дыхания мутные круги. Господи, помоги же мне! Изуродованное безумием, лицо этого человека мгновенно отпечаталась в моей памяти, и теперь уже до конца жизни останется, какой бы долгой или короткой она ни была. Я снова рявкнула на себя и заставила закрыть рот, а открыв глаза, сразу же метнулась к рулю, щиткам приборов и ключу зажигания. Ничего из этого давным-давно не работало. Ключ был в замке. Я провернула его и, естественно, ничего не произошло. Сколько здесь стоят эти машины? Пять, десять, пятнадцать лет?

Еще один сильный удар в бок автомобиля поднял новую волну паники. И вдруг каннибал остановился и, сильно разевая пасть, словно что-то во рту мешало ему говорить, сказал, пристально глядя на меня сквозь грязное, залапанное стекло.

– П… п… – он мотнул головой и раскрыл пасть, как будто что-то застряло в горле. – Пош… пож… п-п-п… Пожалуйста? – это слово он вытащил из себя с явно вопросительной интонацией.

Я застыла.

– Пожалуйста? – повторил он вопросительно.

Я повернулась к нему. Мы уставились друг на друга через стекло, молча изучая друг друга. И тут он, жутко выгибая губы, и вытягивая вверх подбородок говорит:

– Я спр… спр…

А дальше все произошло так быстро, что ни он, ни я не успели среагировать.

Каннибала сбило с ног. Я взвизгнула и отшатнулась назад, переползая на пассажирское сиденье и тут по стеклу с пассажирской стороны долбануло. Я обернулась назад. Там был Херувимчик. Он улыбался самой ласковой из своих улыбочек. В руках у него был нож. Боковым зрением я увидела еще одну фигуру и посмотрела на лобовое – там стоял Максим. Взгляд его был напряженным и злым. Он сверлил меня глазами.

Конечно, такой переполох в полном молчании не мог укрыться от ушей дворняг, чьи инстинкты заточены слышать даже самые легкие шорохи. А мы с каннибалом тут шороху-то навели. Слева, где на каннибала что-то упало, завертелась нешуточная заварушка – псих быстро сбросил с себя низкорослого, который снес его на полном ходу, и теперь, забравшись на него сверху, молотил его здоровыми кулаками. Низкий съежился под огромным чудовищем и закрывая голову руками, заорал, что было мочи. Максим бросился к нему на выручку, но Еврейчик даже с места не сдвинулся. Он так и смотрела на меня, лаская меня хрустальными голубыми глазами.

И тут меня пронзило – гребаный псих сражается за свою жизнь так отчаянно, словно она еще чего-то стоит. Мужик, который ест людей, мать его, дерется изо всех сил! А меня дома ждет дочь.

Я открыла замок и толкнула дверь. Вылетев из машины, я немало удивила кудрявого сопляка, и он отреагировал лишь мгновение спустя. Мне этого было достаточно. Всем весом, что есть во мне, я толкнула его в грудь, и тот повалился на землю, выпуская из рук нож. Он просто не ожидал ничего подобного и вероятно поэтому, первые секунды лишь смотрел на меня огромными голубыми глазами, хлопая невероятно длинными ресницами. Я пнула нож, и тот залетел под днище соседней машины, пропадая где-то в темноте. А потом я от всей души прошлась кроссовкой по его печени. Херувимчик заорал, а потом его крик перешел в жалобный скулеж.

Максим оторвал голову от заварушки с Низкорослым и увидел, как я улепетываю за ближайшую машину, сверкая пятками.

– Стой, сука! – заорал он мне вслед, и повернулся, чтобы побежать за мной. Но тут ему прилетело справа.

Уже подбегая к дырке в заборе, я услышала его разъяренный рык, сквозь который он поливал Херувимчика матами за то, что тот был обдолбан «в дрова».

Так вот почему все произошло так просто – мальчик просто расслабился больше, чем позволяли обстоятельства.

Возня на стоянке дала то единственное, что было так необходимо мне сейчас – время. Сразу за оградой начиналась длинная, широкая дорога, по обе стороны которой стояли склады, размерами чуть меньше основного, но было их очень много – примерно по пятнадцать штук с каждой стороны, что образовывало длинную, широкую улицу, формируя кварталы, с, располагающимися строго друг напротив друга, зданиями. И когда я выбежала на эту широкую дорогу, я почувствовала себя маленькой спортивной машинкой – с нуля до ста за четыре секунды. И пока склады быстро проносились мимо меня, в голове гремела мысль – с ними не было собак. На стоянке были только люди, а значит, собаки в свободном плавании и могут быть где угодно. Но сейчас не в этом суть, а в том, что без псов взять мой след они не могут, а потому найти смогут, только если увидят.

Я резко свернула за очередной квартал, и тут сердце моё остановилось, ухнуло куда-то в желудок, но потом резко толкнуло меня в грудь, заходясь в бешенном ритме. В том, что я сделала дальше, я могу благодарить лишь адреналин, кипящий в моей крови – он до предела упрощал задачи, мгновенно позволял решить сложное уравнение на одних инстинктах, и одномоментно вывел решение на экран моего подсознания, незамедлительно приводя его в исполнение.

Она увидела меня первой, потому что была ко мне лицом. Её, полные ужаса, глаза, впились в меня. Она смотрела поверх его плеча, которое прижало её к стене одного из складов. Я, быстро оглядев землю вокруг себя, взяла первое, что попалось мне под руку из всей кучи мусора, что валялась под ногами – стеклянная бутылка, и медленно направилась к ним под его быстрое, торопливое дыхание и её всхлипы. Он так и не заметил меня, потому как был слишком занят тем, что стягивал с себя штаны. Я замахнулась и только когда бутылка, описывая дугу, стала опускаться вниз, рука моя дрогнула, побоявшись взять на себя грех – лишь благодаря этому я не прикончила парня. Бутылка с глухим звуком пришлась по затылку Молчуна. Тот замер, словно бы призадумался, осел, а затем свалился на землю, как куль дерьма, кем он, собственно, и был. Почему-то первой мыслью было разочарование – бутылка не разбилась эффектными брызгами осколков, как это показывают в фильмах. Она даже не треснула. Я аккуратно поставила её на пол, а потом подбежала к нему, присела на корточки, протянула руку и нащупала пульс на шее – сильный, ритмичный. Жить будет. Слава Богу. Мой взгляд скользнул на спущенные штаны, где под трусами готовый к использованию член уже начал терять форму, но все еще совершенно недвусмысленно говорил о его намерениях относительно девушки. Ну что ж, Максим, в отличие от тебя, твои прихвостни не брезгуют трахаться в грязных, вонючих подворотнях, как самые настоящие дворняги.

Девушка заплакала.

– Тихо! – рявкнула я, поднимая на нее глаза.

Она тут же закрыла рот одной рукой, а второй опустила вниз задранную юбку. Её трусики валялись на асфальте в шаге от нее. Я кивнула головой, указывая на них:

– Подбери.

Та быстро сделала, что было велено, пряча нижнее бельё в кармане.

И тут меня мгновенно осенила мысль, что из всей этой ситуации мы сможем извлечь пользу.

Глава 5. На моей стороне

Максим смотрел, как, оставшийся в одних трусах Молчун медленно приходит в себя. Он сидел прямо на асфальте, не решаясь вставать, и лишь ощупывал затылок. Немного крови оставалось на его ладони, и он удивленно смотрел на неё, словно видел эту субстанцию впервые. На самом деле, соображал он туго потому, что пришел в себя лишь пару минут назад.

Херувимчик и Низкий тоже смотрели на Молчуна, но в отличие от Максима, на их лицах застыли глупые улыбки. Наконец, Низкий пробурчал:

– Похоже, брат, тебя собирались поиметь, – с этими словами он закатился в приступе хохота на пару с Херувимчиком, но тут же зашипел, поднося руку к разбитой губе. – Сука… – сквозь зубы прошипел он, все еще похихикивая.

Молчун обернулся, и под его взглядом полоумные друзья замолчали. Молчун перевел взгляд на Максима и долго всматривался в его лицо, пытаясь понять, о чем тот думает, и чем грозит ему, Молчуну, это затишье.

 

А думал Максим о том, что кучка болванов совсем расслабилась. Это плохо. Это очень плохо, даже здесь, в «Сказке». Теряешь бдительность – автоматически превращаешься из охотника в жертву. Что весьма наглядно доказывала картина, открывающаяся перед ним – Блоху (Низкого) хорошенько потрепал Псих, разбив ему губу и нос, под глазами уже начали наливаться синяки; Белку (Херувимчика) он хорошенько долбанул сам, и теперь у того надулась нижняя челюсть с левой стороны – тоже будет синяк; Егор сидел с разбитой башкой в одних трусах. Самому ему досталось не сильно – Псих вмазал ему по касательной, причем открытой ладонью, поэтому самым неприятным было то, что он сильно поцарапал его своими грязными ногтями. Надо будет поставить прививку от бешенства, столбняка, ну или что там еще.

А потом он подумал о ней. И так же, как и в первый раз, нутро свело приятной судорогой, которая спустилась вниз живота, превращаясь в возбуждение. Так же, как и тогда, когда он держал её за шею и прижимал к стене. Так же, как и тогда, когда он увидел её в первый раз. Только на этот раз к возбуждению примешивалась ненависть, вкус которой он знал наизусть, а потому звучало оно острее, ярче. Оно пульсировало и горело, заслоняя собой все. Все, да не все. Вожделение, страстное желание иметь эту женщину, вплеталось в ненависть, превращая такое знакомое, такое привычное чувство во что-то совершенно новое. Во что-то, с чем Максим не был знаком. Он не знал, что так бывает – не знал, что можно хотеть и ненавидеть одновременно. Он прекрасно знал эти эмоции по отдельности – алая ненависть и ультрамариновое вожделение. Но никогда до этого они не соединялись, смешивались внутри него. Никогда до этого он не видел, как вплетаются друг в друга разные эмоции, превращаясь во что-то принципиально новое – искрящийся, сверкающий, фиолетовый. Он ни разу в жизни не ощущал фиолетового. Он просто не знал, что с ним делать – как подчинять, как управлять, как использовать в своих целях. Пальцы вспомнили её тело. Максим закрыл глаза, пытаясь отогнать воспоминания о тепле её кожи, рельефе и запахе, о тембре её голоса, и стиснул зубы – сейчас не время и не место. Пошла вот из моей головы!

– Ладно, поднимайся, – сказал Максим тихо. Он еще раз окинул взглядом свору обленившихся и зажравшихся дворняг. Раньше они были неуловимыми в прямом смысле этих слов – Блоху невозможно было догнать, Белку – схватить, даже если ты в шаге от него. Егор всегда был медлительным и долго раскачивался, но уж если разгонялся…

– Макс, давай пустим по следу Тузика и Машку. Они быстро их… – прервал его мысли Блоха, но тут же закрыл рот, потому Максим рявкнул, срывая на нем свою злость:

– Они уже никого не найдут! – он вцепился в него взглядом, понимая – еще одно тупое предложение с его стороны, и он доведет его нос до состояния каши. – Ты не понимаешь, зачем она его раздела? У неё теперь его запах, и по запаху псы её уже не найдут, – тут он снизил голос до ядовитого шипения. – Если этой твари хватило ума выбросить свою одежду, то собаки не только не найдут её, но и пойдут по ложному следу.

Повисло молчание, в течение которого расслабленные и обдолбанные лица начали приобретать некое осмысленное выражение. И только Егор, будучи слишком внимательным для своих лет и единственным трезвым из всех, внимательно глядя на старшего брата, сказал:

– У них, Макс. У них, а не у неё.

Максим посмотрел на Егора. Егор заметил. Егор – не дурак, в отличие от этих болванов. Егор что-то понял, что-то увидел, но пока еще и сам не осознал, что. Потому что и сам Максим этого еще не понял.

* * *

Я внимательно наблюдала за тем, как четверо молодых парней, которые еще не могут самостоятельно купить сигареты в приличном магазине, обсуждают мою жизнь. Таня лежала у меня под боком так тихо, словно заснула. Я прекрасно слышала все, кроме последней фразы, потому что, даже находясь всего в нескольких десятках метров от них, невозможно расслышать шепот.

Мы залегли на дно. Точнее на крышу. А если еще точнее – на дно под крышей.

Здание склада, к стене которого и припечатал Таню Молчун, было оборудовано какой-то сложной системой чердачной перегородки – под самым потолком проходила сеть переходов и небольших ниш, которые спускались к самому полу лестницами в четырех местах – по лестнице на каждый угол. Не знаю, для чего это нужно, но я, недолго думая, забралась туда сразу же, как только мы с Таней переоделись. На мне теперь была тонкая ветровка из приятной ткани, застегнутая под самый подбородок. Мой же свитер валялся на полу склада на самом видном месте. Не знаю, поможет ли это, но мне казалось, что вещь, брошенная у всех на виду, собьет ищеек с толка и заставит думать о ней, как о следе ложном. Джинсы все еще были на мне, хотя толстовка была мне настолько велика, что спокойно сошла бы за платье. Молчун – довольно высокий. А вот Таню мы переодели полностью – сняли с нее обтягивающие юбку и блузку (выбрасывать не стали) и одели её в темно-синее «поло», джинсы, которые пришлось подворачивать трижды и даже носки с кроссовками. Это был очень спорный момент, потому как сложно было решить, что же лучше – туфли на десятисантиметровом каблуке или кроссовки на шесть размеров больше. Выбор пал на кроссовки, в которые мы запихали пресловутые юбку и блузку. Теперь они не сваливались с ноги, но по-прежнему были слишком велики. Один туфель она держала в руках. Второй мы выбросили так далеко от нашего склада, насколько смогли. Это я настояла на том, чтобы она несла его с собой – никогда не знаешь, где тебе пригодится острый, тонкий каблук. Как сказал Максим, раздевая меня – для выживания у тебя уже есть все, что тебе нужно. Будем беречь то, что у нас есть, надеясь, что мелкий засранец не обманул меня хотя бы здесь.

Таня больше не тряслась и не плакала. Она тихонечко, словно мышь, лежала рядом со мной, пока я всматривалась в то, что происходит буквально у нас под ногами, пытаясь еще и услышать. Смотрела я сквозь тонкую щель между крышей и стеной. Как ни странно, но довольно крепкое и основательное на вид здание склада имело щели между крышей и основной коробкой здания, которая тянулась вдоль всего периметра стены. Возможно, намеренно. Может, это был «холодный» склад и здесь важно было сохранить температуру окружающего воздуха. Мы залегли под самой крышей и ждали результата – правильно ли мы выбрали. На побег времени у нас категорически не оставалось, поэтому было принято решение прятаться. Было принято мной, но Таня особо не возражала. Она вообще не могла возражать, так как все произошедшее окончательно выбило почву у неё из-под ног, и теперь она послушно делала то, что я говорила, не задавая никаких вопросов. Но пока мы переодевались, она успела ответить на мой:

– Что вы здесь делали? – потом я поняла, что сформулировала его неправильно, а точнее по-идиотски, и перефразировала. – Они притащили тебя сюда или поймали тебя здесь?

– Поймали, – трясущимся голосом ответила Танечка-солнышко. Лицо её было совсем бледным, но движения уже стали быстрыми и собранными.

– Что ты здесь делала? Пряталась? Как он нашел тебя?

– Я не пряталась. Я пришла сюда посмотреть… – тут она замолчала и начала прятать от меня глаза, хмурясь и кусая губы. – Убедиться… нет, нет, увидеть… – тут она окончательно замолчала, не смея поднять на меня глаза.

– Ты хотела убедиться, что меня убили? – спросила я.

Танечка-солнышко, не поднимая на меня глаз, кивнула. Её лицо снова скривилось в плаче.

– Тань, прекрати, – девушка тут же закусила губу, послушно пытаясь привести себя в равновесие, но давалось ей это из рук вон плохо. Она все еще всхлипывала, натягивая на себя джинсы, пока я говорила ей: