Czytaj książkę: «Октавиан и Ливия. Венценосная любовь»

Предисловие.

Внимательные читатели наших произведений давно заметили нашу склонность: спорить с «научным» историческим официозом. В жёстком споре с ним родился наш Калигула, в менее жёстком, но уже в партнёрстве с самим Зигмундом Фрейдом, на свет появился наш общий с ним Моисей (Мозе), мы одними из первых «вытащили» на свет великого Воронцова, «оплёванного» самим Пушкиным. В данном произведении мы попытались показать истинное лицо человека, который основал одну из самых великих империй в истории человечества - Римскую империю.

Увы, но если на улице, а к сожалению зачастую и в академической среде, задать вопрос: "Кто был первым императором Рима", то ответ будет на почти 100% неверным. В большинстве случаев ответом будет "Юлий Цезарь".

Для того, чтобы ответить правильно на заданный вопрос, надо задать встречный вопрос, и это один из немногочисленных вариантов, когда не правильно звучит утверждение: "Некрасиво отвечать вопросом на вопрос".

Вопрос же звучит так: "А что вы понимаете под термином император, - его военную или политическую сущность?".

Если военную, то здесь ответ будет невнятным даже среди профессионалов. Почётный титул появился, с большей степенью вероятности, в период Второй Пунической войны, первым военным императором стал Публий Корнелий Сципион Африканский, хотя существуют и другие мнения специалистов. Как правило, солдаты называли своего полководца императором после победы в крупном сражении. Полководец-император получал право на триумф и на использование титула в своём полном имени. Никаких изменений правового статуса он не давал. Тем не менее, титул императора и триумф были максимальным возможным достижением для римских военачальников.

Последним императором - не принцепсом - был Квинт Юний Блез, и это подтверждено исторически.

Так что Юлий Цезарь точно не был императором в политическом смысле данного слова, и очень возможно, не удостоился чести стать императором в военном.

Первым императором (в современном смысле) Рима стал Октавиан Август. После победы над Марком Аврелием и по возвращении из Египта он устроил триумф, а 13 января 27 г. до н.э. сложил с себя чрезвычайные полномочия перед сенатом, объявил о реставрации республики, но оставил за собой командование 75 легионами и титул императора, как постоянный - praenonen.

Но вернёмся к нашему произведению. Это не очень длинный рассказ о любви Октавиана и Ливии. Любви возвышенной. но сложной, в отличие от любви Ирода Великого к своей второй жене - Мариамне ,- во многом трагичной и неразделённой.

А если вернуться к Вильяму нашему Шекспиру, то он не очень жаловал недушераздирающие истории, поэтому и не увековечил в своих праведных трудах эту возвышенную, сложную, но отнюдь не трагическую любовь.

Кстати, в первой части антологии "Венценосная любовь", в последней её главе, два наших героя встречаются друг с другом. И один, - как победитель, и другой - как побеждённый, ведут себя более, чем достойно.

Глава 1. Женщина Осень.

Когда Ливия[1] уже была признанной владычицей мира — а это истинно так, когда владеешь Римом, — и ее уже называли Юлией Августой, и лишь немногие близкие люди отваживались на дружеское обращение к ней по имени, данному с детства, один из ее внуков сказал ей странные слова. Он подтвердил всегдашние ее мысли об этом, и упрочил свое место в сердце бабушки.

— Ты, — сказал ей Клавдий, — женщина осени. Ты вспыльчива и целеустремленна, любишь делать подарки, но тебя не назовешь щедрой. Никто не осмелится сказать, что ты зря потратила хоть один сестерций. Ты расчетлива и самолюбива, и всегда больше всего, и, прежде всего, заботишься о себе самой. Даже если речь пойдет о безумно любимом тобой супруге, все равно это так. Ты ревнива, и…

Она не дала договорить внуку.

— Никогда и никто не упрекал меня в том, что я ревнива. Даже Август, а уж он так часто подавал повод…

На этом самом месте Ливия остановилась, будто натолкнувшись на любопытный, изучающий взор внука. Не стоило бы говорить с Клавдием об изменах Октавиана Августа[2]. Ей не пристало обнажаться на людях, и она никогда не позволяла себе этого. Что это с ней, стареет?

Ее умница внук улыбнулся и продолжил:

— Ну да, ведь ты независима, очень независима. Ты не терпишь сцен ревности. Если бы кто посмел устраивать их тебе самой, ты ведь стала бы поступать назло?

Она не отвечала. Только холодно пожала плечами, отвернувшись от внука. Даже если это твой родной внук, надо ли позволять читать собственное сердце? Кто обязал ее к этому?

— Вот потому ты не устраивала сцен ревности Октавиану… полагая, что и он не станет их терпеть, и все сложится еще хуже. Ты — женщина осени, и ты умна. Ты умеешь подчинить сердце разуму. Ты, как никто другой!

На самом деле ей часто приходило на ум, что время рождения во многом определило и характер, и саму ее судьбу.

Она родилась накануне сбора винограда. Еще целый месяц после ее рождения вся округа (найти место, где родилась) срывала спелые, тяжелые грозди, давила их, и жила, увлеченная сладким, ароматным, кружащим голову духом.

В одну из их первых встреч, Август, будущий муж, сказал ей, что никогда еще не видел подобных губ, яркий, насыщенный цвет которых сравним лишь с красным вином. А карие ее, слегка отдающие зеленым, очень светлые глаза прозрачны, насквозь пронизаны солнцем, как грозди созревающего винограда…

Ей же самой было гораздо ближе другое сравнение. Она родилась в имении, где в зеленом море виноградной листвы утопало все вокруг. Лоза уходила корнями в землю. Земля была черной и грязной. Все же остальное стремилось к солнцу, вверх. Ей нравилось наблюдать, как удивительная ягода выпускает свивающиеся в кольца стебли, и эти стебли, эти кислые на вкус усики цепляются за плетень, за все, что позволит подняться выше. Ближе, все ближе к солнцу, к голубому, в редких облачках небу, чтобы утонуть в море воздуха и света…

Это было ей понятно. Она сама была такой!

Она была второй по счету дочерью Марка Ливия Друза Клавдия. Тот, в свою очередь, восходил корнями к Аппию Клавдию Цеку и его жене Авфиде, дочери Авфидия Луркона из плебейского сословия, трибуна[3]. Было ли это черным пятном в их истории, истории невообразимо гордого рода Клавдиев[4]? Она осмелилась однажды спросить об этом своего надменного, всеми патрициями Рима уважаемого отца.

Тот ответил не сразу. Призвал ее к себе в экседру[5] через час-другой, развернул свиток. И прочел ей, юной дерзкой дочери, отрывок из Плавта[6], коего любил, громким, поставленным голосом, от которого у жены его и всей многочисленной дворни, если в этом голосе проскальзывало неодобрение, душа уходила в пятки:

— Если бы все богатые люди брали, так же, как и я, дочерей бедных граждан, то в нашем государстве было бы больше согласия, мы бы возбуждали меньше ненависти, а наши жены, удерживаемые страхом наказания, не разоряли бы нас своей расточительностью. Они старались бы хорошими качествами возместить недостаток приданого и поэтому стоили бы больше, чем теперь. Жена не приходила бы к тебе, говоря: приданое мое больше чем удвоило твое имущество, ты должен мне давать пурпурные ткани, драгоценные камни, рабов, мулов, кучеров, слуг, которые бы следовали за мной, еще слуг для посылок, экипажи для разъездов… Обычно бешеные расходы сопровождают богатое приданое. Жена, которая ничего не принесла, подчинена мужу; но жена с большим приданым — это бич, это несчастье.[7]