А однажды Поэ спаслась в ёлке. Вернее, ёлка её спасла. Она тогда была ещё совсем ребёнком, маленькой девочкой, и ехала на велосипеде по обочине дороги. Жили они в пригороде, их дом был на лесной лужайке, а других домов рядом не было. Мимо проехала машина, в ней сидел человек, который посмотрел из окошка на девочку и улыбнулся. Он остановился и ласково позвал Поэ, помахав ей рукой. Поэ спустила ножки с педалей велосипеда. Он вытащил из салона автомобиля связку воздушных шариков. Девочка молчала. Он протянул ей большую куклу. Девочка прищурилась. Он как фокусник извлёк из ниоткуда торт и сделал шаг к ней навстречу. Девочка помотала головой и, оторвав ножки от земли, вновь нажала на педали. Незнакомый дядя пошёл быстрее. Поэ добавила скорость, потому что папа всегда просил её не разговаривать с незнакомцами, особенно, если они взрослые, и в первую очередь, если рядом больше никого нет. А тот, отбросив торт, зачем-то побежал за девочкой.
Он бежал быстрее, чем Поэ ехала. Тогда она бросила велосипед и понеслась через лес, хотела срезать напрямик, чтобы быстрее добраться до дома, до папы. Но незнакомый человек бежал так быстро, что, казалось, дышит в затылок, дышит горячо и с брызгами слюней. Кусты хлестали девочку по животу и коленкам, она пригибалась под низкие ветки и судорожно искала место, где можно спрятаться, потому что уже почти выдохлась, а страх только сжимал лёгкие. Запнулась, ножка застряла в каком-то корневище, Поэ дёрнулась, вырвалась, но сандалик слетел и остался в траве.
Вдруг под какую-то хвойную лапу она на бегу не смогла поднырнуть. Еловая густая ветка обхватила Поэ и прижала к стволу, тут же сдвинув много других веток. Девочку не было видно, но хвойная лапа так её сжала, что хвоинки быстро бились в такт испуганному маленькому сердцу. Мимо ели пробежал незнакомец, держа в руке сандалик. Остановился, как будто принюхался, огляделся вокруг. Он перестал слышать топот маленьких ножек, и понял, что девочка где-то рядом, что она просто спряталась. Он присел, наклонился и прищурился, раздув ноздри и сдерживая дыхание, чтобы не мешало слушать звуки леса.
Ты замечал, что когда заходишь в лес, то цивилизованный мир теряет право на звук. Что в лесу слышно то, чего не слышно в городе. И если в лесу слышно то, что обычно слышно в городе, то это выглядит настолько чужеродно, что лес словно выпячивает такой звук, как будто, усиливая его, пытается побыстрее вытолкнуть из себя. И незнакомец ждал звук, не присущий лесу. Ну, хоть что-нибудь, что многократно усилит лес.
По ножке Поэ быстро полз муравей. Она округлила глаза и сжала губы, но не смогла сдержаться и дёрнула ногой, пытаясь стряхнуть муравья. Звякнули застёжка сандалика и железная пряжка пояска платья, и незнакомец с глубоко удовлетворённым лицом, полным сладострастия, резко повернулся, как ищейка, в нужную сторону и, не поднимаясь, двинулся туда на согнутых в коленях ногах. Как краб, который загнал малька к берегу, и щёлкает клешнями, не давая обойти себя сбоку. Он придвинулся к ели, в которой пряталась Поэ, на расстояние вытянутой руки и уже в предвкушении вытянул губы трубочкой, как вдруг мохнатые еловые лапы сами широко распахнулись перед ним, как двери гостеприимного дома, выставив девочку напоказ. Но как только незнакомец, перекосив рот, словно пытаясь не удивляться движению веток, потянулся руками к девочке, так ветки стали с немыслимой скоростью стегать его по лицу! И по рукам.
Поэ, перед тем, как зажмуриться, успела заметить, что хвоя вытянулась и стала твёрже и острее. Прошла всего секунда, но ветки ели успели хлестнуть человека по лицу десятки раз. Всё его лицо было глубоко исполосовано хвоёй, клочки кожи и даже мяса разлетались во все стороны. И когда избиение закончилось, человек без сил упал плашмя назад, он был жив, но вместо лица пузырилось кровавое месиво пополам с соплями. Почти все пальцы на руках были отрублены. И один палец с отполированным ногтем ещё даже летел медленно по дуге, когда девочка уже рванула прочь…
Она прибежала домой, отдышалась, села поближе к папе и посмотрела на сандалик, оставшийся без пары. Поэ не выбросила его, а оставила как напоминание самой себе об этом страшном непонятном случае в лесу. Пока она росла, сандалик всегда был с ней. Сначала она носила его в кармашке платья. Потом как брелок на ключах от дома. Потом, став почти подростком, переложила в сумку, в которой он всегда был как предупреждение быть осторожной, даже если девочка кажется себе самой уже достаточно взрослой.
Без мам, вообще, дети на всю жизнь остаются взрослыми детьми. Они остро готовы к любой жизни, но всегда на пределе сердцебиения ждут заботы, внимания и участия. Даже изрядно опекаемые родителями в детстве, вырастая, становятся просто несамостоятельными взрослыми, но никак не испуганными детьми. А без мам именно так.
У Поэ не было мамы, чтобы учить её жизни, читать нотации, может быть, даже ругать, а папа часто отлучался в экспедиции, не долгие, но отлучался, и тогда он вызывал няню. А девочке Поэ приходилось в вопросах отношения к жизни рассчитывать, в основном, только на себя. И этот сандалик, одна-единственная вещь, заменил, возможно, ежедневные нотации, мамины слезы, переживания. Достаточно было только взглянуть на сандалик, чтобы уже в любой ситуации поступать так, что мама, будь она жива, не волновалась бы за дочку.
И вот теперь самолёт падал… И время внутри него наконец-то снялось с паузы.
Папа и Поэ так крепко, насколько позволяли им ремни безопасности, обнялись, словно объятия что-то могут гарантировать кроме того, что внушают иллюзии. Ну, в этом случае, иллюзорную надежду на спасение. Падение самолёта от этого не замедлилось, но они всё-таки не разбились. Деревья смягчили катастрофу, они как будто спружинили и бережно опустили самолёт на землю. Правда, вещи из рюкзаков и сумки пораскидало, но так кого в такие моменты, когда на кону сама жизнь, расстраивает беспорядок?
Хотя это вовсе не значит, что если сейчас, вот прямо сейчас в твоей комнате беспорядок, и всё валяется, не пойми как и где, то на кону стоит сама жизнь: на кону стоит твоё отношение к тому, будет ли в твоей дальнейшей жизни всё разложено по полочкам, или в ней так и будут царить хаос и неопределённость…
Придирчивый и внимательный читатель скажет, что ведь у папы Поэ в кабинете был бардак, неужели же в жизни этого взрослого царили хаос и неопределённость?! Кто знает, может и так. Главное, чтобы не в голове. Учёные часто бывают рассеянными, что определённо не способствует порядку на их рабочих столах, в кабинетах, даже в жизни. Знаешь, в учёной среде иногда это даже на пользу. Полезную штуку пенициллин никогда бы не изобрели, если бы в лаборатории учёного был порядок, чистота и стерильность. Учёным, наверное, это прощается, всем остальным пойдёт не на пользу, однозначно!
Тем временем папа с дочкой при крушении самолёта даже не ушиблись сильно, и от страха, в общем-то, не заметили, как целыми и невредимыми оказались внизу.
Лично мне бояться тоже как-то легче с закрытыми глазами. Вот, и они, падая в самолёте, на всё страшное закрыли глаза. И всё происходящее, перестав быть видимым, как будто перестало происходить. Думаю, что если бы при этом они ещё заткнули уши и перестали думать о падении самолёта и неизбежном столкновении с землёй, то вообще вполне могли в этот момент оказаться в другом месте.
Кажется, чушь, зато какая обнадёживающая! На Земле именно так: самые глупые вещи только и внушают надежду, а серьёзные вещи её отбирают.
Я в детстве много раз закрывал глаза, затыкал уши и не думал о том, где нахожусь, а когда через какое-то время открывал глаза, то мне казалось, что всё стало немного каким-то другим. Как будто я был в своей комнате, а теперь она стала тоже, конечно, моей комнатой, но только дру-го-ой моей комнатой, которую снова можно с интересом исследовать. И чем дольше держишь глаза закрытыми перед тем, как открыть, тем больше комната какая-то другая. Наверное, поэтому, когда я в детстве просыпался утром, мне хотелось вприпрыжку обежать весь наш дом, чтобы убедиться, что он точно другой, и можно начинать новое кругосветное путешествие по нему. По пути натыкаясь на родителей, которые могли показаться то инопланетянами, то пиратами, то шпионами!
…Папа Поэ вылез из самолёта и огляделся. Ему показалось, что его брюки за что-то зацепились. Он обернулся и увидел, что большой взрослый слон, только почему-то очень маленький, поддел его брючину бивнем и держит, и треплет её, как собака, трубя в хобот. А с той стороны, где был его хвостик, поднимается туча пыли, как будто приближается всё слоновье стадо, словно этот маленький слон специально придерживал папу за брюки, ожидая прихода остальных. И эта пыль, кажется, размазывает в кисель лес, на фоне которого слоник держит бивнем папину ногу. Словно стадо слоников выбегает, трубя, из дверного проёма, в котором от потолка до пола густо свисают декоративные висюльки, деревянные или пластиковые, исполняя роль занавески, видел такие? Вот, а тут в роли декоративных висюлек были сосны.
Несмотря на то, что слоны, наверное, тоже были маленькие, земля ощутимо дрожала. И папа, смешно пытаясь отпихнуть слона ногой, втолкнул вылезающую Поэ обратно в самолёт. Чем ближе, казалось, подбегало невидимое стадо слонов, тем больше тряслась земля и тем чётче становились края какой-то дыры, возникающей на фоне размытого леса и поглощающей его.
В кино или мультиках такую дыру в пространстве назвали бы портал. Слово, конечно, заезженное, а как иначе сказать, ведь для старых понятий новых слов нет. А если что-то старое взять и назвать по-другому, то кто тебя поймёт? Кроме тех, с кем заранее договоришься.
Внезапно около папы возник статный красивый юноша и стукнул, нет, скорее, щёлкнул слона по лбу. Потом быстро вытащил из брючины бивень, ухватился за него и, несильно раскрутив, закинул слоника в дыру навстречу туче пыли. Затем, взявшись руками за края дыры, стал с ощутимым напряжением стягивать их. И когда почти дотянул противоположные края друг до друга, то отскочил, а края с шипением склеились сами, словно сварочный шов сам собой, разбрызгивая искры, поднимался вверх и опускался вниз. Сосны перестали быть кисельно размазанными и вновь встали на свои места. Земля перестала дрожать.
Поэ выглянула из иллюминатора. Перед папой стоял красивый юноша с непривычно совершенной осанкой и длинными волосами, собранными в хвостик с такой петлёй у затылка, которая напоминала птичий хохолок. Росту в юноше было навскидку где-то метр восемьдесят или восемьдесят пять, около того. Лицо у него было светлое и такое спокойное и умиротворяющее, что, глядя на него, невольно можно было заметить, как расслабляются до этого зачем-то напряжённые свои собственные лоб и щёки. И был он в доспехах – толстые кожаные щитки на груди, плечах и бёдрах. На нагрудном щитке было выдавлено стилизованное изображение птицы с широко расправленными крыльями.
– Мог Амадей, – сказал он, положив ладонь правой руки себе на грудь.
– Что это было?! – воскликнул папа, раскинув руки и повернув ладони с растопыренными пальцами вверх.
– Я приветствую вас, Что Это Было! – чётко произнёс юноша и, секунду помедлив, раскинул руки в стороны и повернул ладони с растопыренными пальцами вверх.
Он подумал, что эта такая форма приветствия у незнакомцев.
– Да нет, что это было?!
Юноша молчал.
– Ну, м-м, вот эти маленькие животные, одно из которых зацепило меня бивнем, откуда они взялись и почему такие маленькие, ведь на самом деле они большие?!
– Дело в том, Что Это Было…
– Да не называй ты меня Что Это Было!
– У нас, Что Это Было, первое слово важнее второго.
– Папа, – тихонько сказала Поэ, выходя из самолёта и стесняясь, – пусть называет тебя, как хочет, пусть только скажет, что это было, и… кто он?
– Ладно, дочка. Так, что? – папа Поэ настолько сконцентрировал взгляд, что если бы в этот момент разместили между ним и могом Амадеем лист бумаги, то он бы просто вспыхнул и сгорел за доли секунды.
– Дело в том, что вы находитесь рядом с мысленным лабиринтом, из которого часто выходят фантомные образы, сформированные до степени условной физической оболочки, мы их называем иллюзоиды, которые складываются из мыслей, которым долго не удаётся овладеть ничьим сознанием, а они очень хотят кого-нибудь увлечь и запутать, – видя замешательство на лицах мужчины и девочки юноша сам заколебался. – Э-эм-м, не знаю, как сказать понятнее, я-то сам это понимаю, но понимаю, понимаете ли, как бы это… целиком, целостным образом… который лично мне не нужно разбирать на детали, чтобы понять…
Труднее всего подобрать слова, чтобы объяснить то, что сам понимаешь без слов, замечал?
У папы и Поэ постепенно округлялись глаза.
– К-к-как бы вам это объяснить простым примером?.. – Мог Амадей даже стал заикаться. – Вот представьте, что вы смотрите на своё отражение на поверхности слегка неспокойной воды. На берегу вы и в воде вы. Только на берегу вы чётко очерченный, а в воде какой-то условный, размытый. И вы глубоко думаете о чём-то, что, будь это видно со стороны в виде неких завихрений, спиралей, вспышек, как минимум бы удивило, а как максимум ввело бы случайного прохожего в ступор с последующей полной дезориентацией в пространстве и в собственной голове. И вот этот вот вы водный и расплывчатый вдруг выходите из воды, проецируя вокруг завихрения, спирали, вспышки, и ищете, кого бы дезориентирвать, как минимум, напугать, а как максимум, лишить дееспособности и даже погубить… Вышедшее из воды ваше отражение и будет иллюзоидом. А-мм, это понятно?
Папа и Поэ не синхронно мотнули головами, папа сверху вниз, Поэ слева направо. Потом, переглянувшись, мотнули головами наоборот: папа слева направо, Поэ сверху вниз.
– Ну, вот, а в случае с нашими иллюзоидами, то они выходят не из воды, а из мысленного лабиринта, сложной и не измеряемой в силу невидимости конструкции, которую мы, моги, можем устанавливать по собственной воле для защиты рубежей нашего поселения. Чтобы отпугивать незваных гостей. А поскольку лабиринт состоит из множества отпущенных на волю мыслей, то некоторые из них могут, со временем самостоятельно научились, уплотняться, сгущаться из состояния невидимых мыслей в форму видимой материи. И уходят из мысленного лабиринта за его пределы плутать по свету. Но далеко уйти не могут, потому что материализовавшимся мыслям всё-таки присуща нестабильность, ну, то есть, долго в одном и том же неизменном виде они не существуют, потому что домысливаются и передумываются – это заложено в характеристики мыслей. И, в конце концов, исчезают. Поэтому, если встречают кого-то, то ведут себя чрезвычайно агрессивно, экономя время своего существования.
Глаза папы и Поэ, пожалуй, достигли максимально возможного диаметра. Но папа нашёл силы спросить:
– Если на меня напал слон… ник, это значит, что этот иллюзоид сформировался из чьих-то… ваших… кого-то из вас… мыслей о слонах?
– Совершенно верно! Иллюзоиды формируются из подобных мыслей. Ну, то есть, из мыслей о слонах иллюзоид голубя не получится, только слон.
Мог Амадей вгляделся в лица своих собеседников, помялся, потом, растопырив пальцы и пожав плечами, развёл руки в стороны с ладонями вверх, тем самым сделав паузу, чтобы мужчина и девочка неуютно поёрзали. Помолчав, продолжил.
– Бывает, что мысленные фантомы, иллюзоиды, натыкаются на остаточную пустоту.
– А это что такое?!
– Мы, моги, иногда, когда хотим или когда очень надо, можем мгновенно преодолевать максимальные расстояния, только сильно сосредоточимся на том месте, где нужно быть, и мы уже там. Но в том месте, откуда мы исчезли, какое-то время существует остаточная пустота. Это не затягивающееся какое-то время пространство. Вы, если порежете палец, то видите, что кожа стягивается не сразу, а постепенно, вместе с тем, как ранка заживает. Так вот, мгновенно преодолевая какое-то расстояние, мы волей-неволей наносим рану пространству. И эта рана не сразу затягивается. И значит, там остаётся пустота.
– Не верю своим ушам, Поэ… – с трудом пошевелил губами папа.
– Так вот. Когда иллюзоид натыкается на пустоту, его дееспособность усиливается. Он может пробить брешь в пространстве в какую угодно сторону. В данном случае, это был мысленный фантом взбесившегося слона, который пробил брешь в места, где водятся слоны, чтобы они усилили его влияние. Поэтому на вас очень издалека бежали реальные слоны. И поверьте, если бы я не успел вовремя, а тут важно вовремя успеть стянуть края дыры, они бы выскочили из бреши пространства прямо на вас. Всем своим стадом. И они были бы уже не маленькими, а в натуральную величину. И были бы уже не иллюзоидами, а реальными слонами.
– Но этот же слон был маленький…
– Этот иллюзоид слона прекращал своё существование, постепенно теряя размеры и реалистичность. И когда наткнулся в месте падения вашего… этого, как называется то, в чём вы падали, на пустоту, оставшуюся после недавнего перемещения, или мгновенного прыжка, одного из нас, то изо всех своих последних сил решил воспользоваться шансом повлиять на вас.
– И что бы он сделал?
– Стадо слонов гнало бы вас, пока вы не заблудились бы в чаще леса, или ещё что похуже.
– Что похуже?
– Затоптали бы вас.
– Да уж, а что с ними было бы потом, – спросил папа, потому что был учёным, и привык во всём доходить до конца, даже если едва не стал жертвой.
– Иллюзоид бы исчез. А вызванные им из бреши слоны остались в этих лесах, то есть в несвойственных для них районах. Вы же, наверное, когда-нибудь слышали про дожди из лягушек?
– Ну, да.
– Иногда это именно так и происходит.
– В смысле?
– В смысле, их могло затянуть при помощи бреши и через остаточную пустоту выбросить в том регионе, где они не водятся или не падают с неба.
– А почему лягушки могут падать в виде дождя с неба, позвольте полюбопытствовать, – слегка ехидно, что означало, что он постепенно приходил в себя, спросил папа, – это значит, что один… э-э… из вас мгновенно переместился в небо, что ли, а и… ил… иллюзоид какой-нибудь взбесившейся лягушки пробил туда брешь из остаточной пустоты?
– Вы неплохо ориентируетесь, Что Это Было. Могло и так быть. Могло быть как угодно, потому что брешь из пустоты можно пробить в любую сторону. А в небо мы перемещаемся мгновенным прыжком, если надо оказаться, например, на пролетающем объекте…
Что Это Было сейчас интересовала совсем другая тема, поэтому он не обратил внимание на последнее предложение в словах мога Амадея, и продолжил всё о том же.
– А вот если и… ил-лю-зо-ид не пробил брешь из остаточной пустоты, ну, просто не наткнулся на неё, блуждая по свету, то из этой остаточной пустоты ничего не может посыпаться с неба, так сказать?
– Может. Если в остаточную пустоту попало что-то, а брешь в конкретном направлении не пробита, то это что-то может оказаться абсолютно в любой точке пространства, в том числе, и упасть там с неба.
– А-а то, что ты стягивал руками, – Что Это Было дополнял свой вопрос усиленной и даже какой-то клоунской жестикуляцией, – и называется брешь в пространстве?
– Нет. Это дыра остаточной пустоты. Но в ней была брешь.
– Но-о, как бы это сказать-то, – призадумался папа Поэ, – ведь она в воздухе и из воздуха, да?
– Да.
– Но как же ты мог схватиться за воздух, – вскричал Что Это Было, – то есть, за, по сути, ничто?! Как за то, что нельзя взять, да даже увидеть, можно схватиться, и тянуть, и стянуть?!
– Когда делаешь и не думаешь, получится или нет, то получается, – убеждённо ответил мог Амадей.
– Поэ, я не могу, где мой диктофон? – прошептал папа уголком рта.
– Я уже давно записываю, папа, – прошептала в ответ Поэ другим уголком, и слегка толкнула его локтем, показывая, что диктофон у неё за спиной.
И подмигнула.
– Вот смотрите, – предложил юноша. – Я сейчас наберу воздух, чтобы слепить из него комок.
Он решительно и спокойно провёл перед собой раскрытой ладонью, как будто зачерпывал снег из сугроба, чтобы слепить снежок, потом помял что-то невидимое в руках, словно уплотняя. Взглядом попросил девочку вытянуть руку, диктофон неслышно упал, примяв траву за спиной Поэ, и положил ей на ладонь невидимый, но плотный, шероховатый, увесистый комок, надо полагать, воздуха.
Лицо девочки онемело от удивления.
– Он скоро исчезнет, – комментировал свои действия юноша. – Как растаял бы снежок в твоей ладони.
Видимо, ком воздуха исчез, потому что девочка начала отряхивать ладони.
– Хочешь попробовать? – предложил мог Амадей. – Просто не думай, получится или нет.
И, глядя, как забавно и безуспешно девочка царапает, как кошка, воздух, спросил:
– Как тебя зовут, спутница Что Это Было?
Поэ перестала хвататься за воздух и, вспомнив, что у могов, как сказал этот удивительный юноша, первое слово важнее второго, ответила не сразу. Но, кажется, изрядно членораздельно, чтобы быть верно расслышанной.
– Поэ.
Чтобы стало понятным, как это прозвучало, произнесите это имя раздельно и максимально твёрдо. Вот так. П! О! Э! Вот так она и сказала. Но мог Амадей сообразил, что не надо называть её Пэ О Э, он правильно понял слишком усердное желание девочки оказаться понятой.
– Что вас привело сюда, Что Это Было и Поэ?
– Э, как бы это попроще сказать-то, – неуверенно начал папа, потому что не сомневался в том, что его в очередной раз не поймут
Всякий раз, когда он начинал говорить кому-нибудь о том, что его волнует, в ответ он слышал безудержный смех. И видел, как крутят пальцами у виска. Или пожимают плечами и отворачиваются, потеряв к нему интерес. Или машут раздражённо руками и толкают, выпроваживая, в спину. Поэтому, собираясь сказать что-то о том, что его волнует, каждому новому человеку, папа очень тщательно подбирал слова. И сначала как будто настраивался.
Если бы ему встретился кто-то, кто так же, при столь странных обстоятельствах терял свою любимую жену, то, наверное, он не стал бы смеяться. Но у большинства его собеседников с близкими людьми было всё в порядке, поэтому его не понимали. Тебя лучше поймёт тот, кто испытал нечто подобное. А искать понимания и участия у того, кому хорошо, чаще всего бесполезно. Вот и сейчас, глядя на стройного красивого юношу, мог ли папа быть уверен в том, что тот, кто выглядит столь блестяще, не посмеётся над ним?
Папа или, как его назвал мог Амадей, Что Это Было, хотел, чтобы мамы не уходили из жизни, рожая детей. Тем более, если бы вдруг с ними произошло то, что произошло с его Эммануэль. Поняв, что на организм его беременной жены неким образом повлияла смола упавшего дерева, он очень захотел выяснить влияние смолы этого дерева на организм человека. Но его сосна на ту пору уже высохла. А найти другую такую же, со светящимися в темноте хвоинками, не получилось.
Он снова направился в то место, где когда-то выкопал саженец светящейся сосны, но почему-то не смог найти его, хотя место было точно нанесено на карту предыдущей его экспедиции.
– Это потому, – пояснил мог Амадей, – что моги над своими кладбищами, как и над поселением, тоже ставят мысленные лабиринты. А в тот раз, когда вы смогли выкопать саженец, вероятно, по каким-либо причинам лабиринт был снят на время или ещё не установлен.
– Кладбищами? – Подумала Поэ. – Почему кладбищами? Какие кладбища?
Но вслух ничего не сказала.
И тогда Что Это Было стал ездить по хвойным лесам всех стран, где они есть, в поисках светящейся сосны, но никак не мог найти. Местные жители какой-либо страны говорили ему, что да, им как-то встречалась такая сосна, но ему она не попадалась. Как будто избегала встречи с ним. А ему так нужна была смола, чтобы, исследовав её состав, воплотить свой невероятный проект. Из-за которого над ним и смеялись. Он хотел сделать специальный раствор, введение которого в организм беременной женщины вызовет определённую реакцию.
– Какую? – спокойно поинтересовался мог Амадей.
Что Это Было рассчитывал, что животик беременной женщины покроется древесной коркой и отделится от тела мамы. И в этом древесном инкубаторе ребёнок бы самостоятельно дозревал до распила коры. А мамы бы ходили с удовольствием по своим делам, периодически стирая пыль с деревянной родовой капсулы. Пришло время, привезли деревянную капсулу в больницу, распилили, ребёнка вытащили и домой поехали.
– А над чем смеялись? – опять спокойно поинтересовался мог Амадей.
Потому что так не бывает, а если у людей чего не бывает, то и быть не должно. Хотя, если бы так думали все люди, то всего того, что у нас сейчас есть, никогда бы и не было. Если б не смелые фантазёры, то мы, пожалуй, даже и не разговаривали сейчас, а продолжали рычать и мычать, безумно прыгая с ветки на ветку.
И вообще, чтобы ты понимал: фантазёры – это инженеры Вселенной.
…Что Это Было пробовал сделать нужный раствор из смол разных хвойных деревьев, но результата добиться не мог. Он не проводил эксперименты над беременными женщинами, нет, что вы. Он экспериментировал над лягушками, ящерицами, мышами. Причём только над теми, которые по каким-либо обстоятельствам были неизлечимо больны, и им всё равно умирать. Он ходил в ветеринарные клиники и покупал таких животных. Долго шёпотом просил у них прощения, а потом вводил им экспериментальные препараты. Ничего не получалось, только иногда подопытные частично деревенели. То у них лапки становились веточками, то спинка пеньком, то живот покрывался хвоёй. А когда они умирали, то Что Это Было выставлял их заспиртованными в специальных стеклянных банках в своей лаборатории. Смотрел и очень-очень хотел найти смолу нужного дерева.
Даже если он когда-нибудь смог бы сделать такой препарат, то вовсе не обязательно, что все женщины кинулись бы его пить. Это ведь необычно. И даже странно. Но ведь может быть так, что организм какой-нибудь больной женщины не смог бы самостоятельно выносить младенца, а медицина в её случае вдруг расписалась в бессилии, вот таким бы препарат доктора наук Что Это Было очень бы даже пригодился. Как последний шанс иметь своих детей. Поэтому, несмотря на насмешки, он продолжал ездить по миру в поисках светящейся сосны.
Правда, его мысль бежала впереди него, и он уже представлял, как детей выращивают на грядках. Он бы тогда вырастил для Поэ сестрёнку, потому что после Эммануэль ни с какой другой женщиной больше жить не хотел, а без них дети не получаются. Этим он обязательно запланировал заняться как-нибудь в будущем, но сначала хотел создать препарат на основе смолы для созревания детей в деревянных капсулах-инкубаторах…
Из-за дерева вышел огромный двухэтажный кот и, не моргая, сверху вниз уставился на собеседников, дёргая хвостом.
– Пойдёмте отсюда, – сказал мог Амадей, – а то у засидевшихся без дела иллюзоидов нюх на людей. Сейчас они все здесь соберутся. Подойдите ко мне.
Он прижал их к себе за плечи, чуть присел, вгляделся куда-то, и вдруг всё резко смазалось, раздался дикий свист, и они ухнули в темноту. Это и был тот самый прыжок, травмирующий пространство.
Напоследок Что Это Было успел разглядеть, как из-за другого дерева вышел динозавр и плотоядно посмотрел на них, переведя недовольный взгляд на кота.
Когда мог Амадей обнял Поэ, она хотела в шутку спросить «Мы что, полетим?!», но успела только сложить в голове «Мы что, полети…», а дальше в темноте повис один только визг – «и-и-и-и-и-и-и-м…».
Диктофон остался лежать в траве. А в нём информация, которую никто никогда уже не узнает? Кто знает…