Czytaj książkę: «Дневник тапочка, который сбежал»

Вступление

Запись в дневнике:

Привет. Я — Лёвка.

Просто тапок. Не супергерой. Не балетная туфля. И даже не меховой.

Обычный.

Правый.

Лежу себе в прихожей. Молчу. Иногда поднываю в подошву — не от боли, от тоски.

Мой брат Левый говорит, что у меня слишком много лирики для домашней обуви. А у него — слишком много самоуверенности. Он считает себя главным, потому что его надевают первым. Типа задаёт направление. О, великий навигатор.

Коврик — наш сосед снизу — вечно ворчит:

— Опять ты! Лежишь как пельмень. Хоть бы раз ногу поймал сам!

Ха-ха. Смешной он, коврик.

А ещё есть Лампа. Потолочная. Очень умная и очень грустная. Она мигает и говорит загадочные вещи вроде:

— Мы всего лишь пыль во Вселенной. Даже я. Даже ты. Особенно ты.

Но я не пыль. Я — тапок. И у меня есть мечта.

Я не хочу просто лежать и ждать, когда на меня снова наступят.

Я хочу знать, что такое свобода, сквозняк в носке и независимость от Егоровой ноги.

Поэтому я стал записывать всё.

Чтобы каждый тапок — левый, правый, ортопедический — знал: он не один.

Однажды я понял: я не вещь. Я — личность.

Может, слегка приплюснутая временем...

Может, пахну носком...

Но всё же — личность с правом на приключения!

У каждого из нас есть история. Просто не все успевают её рассказать до стирки.

Так начался мой путь. Путь простого тапка, решившего стать кем-то.

Это была не просто прогулка по подъезду.

Это было... приключение всей жизни.

Большой побег

Запись в дневнике:

Я — тапок. Не левый и не правый. Просто тапок, уставший быть чьей-то частью.

Сегодня я начинаю новую жизнь. Не под ногами.

Всё началось в обычное утро. Я лежал в прихожей, как всегда.

Чуть сбоку от коврика, на котором написано «Welcome», но никто меня не велкомил уже третий год.

Рядом развалился мой брат — Левый Тапок. Он вечно храпит подошвой и задирает носок, будто знает, что его всё равно первым наденут.

А я — правый. Меня всегда хватают наощупь, с недоверием. Как будто я могу укусить.

Хотя... иногда и правда хочется.

С потолка лениво свисал провод от Лампы. Лампа — депрессивная. Вечно моргает и шепчет:

— Всё тленно. Даже шнурки. Особенно шнурки.

Коврик бурчал:

— Опять ты, опять утро. Сколько можно лежать и ныть?

А я и не ныл. Я думал. Мечтал. Про что-то большее.

Например, стать сланцем на тёплом пляже. Или хотя бы балетной туфлёй.

Пусть даже ластой! Хоть кем-то, кроме половинки Егоровой ноги.

И тут, как по команде, в прихожую закатился Борис Моющий. Пылесос.

Он остановился рядом, посмотрел сверху вниз и сказал:

— Все мы — пыль на пути судьбы. А ты, тапок, больше всех.

Вот тут меня и прорвало.

Пыль? ПУТЬ? Нет уж! Не хочу быть ни пылью, ни частью чьего-то пути. Хочу свой собственный!

Я шепнул брату:

— Эй, пойдём со мной?

Он фыркнул:

— Куда ты денешься? Нас всегда носят только вместе.

Ага. И я так думал. До сегодняшнего утра. До слов Бориса. До того, как почувствовал: в глубине пятки у меня есть... мечта.

Перед уходом я попрощался с жильцами прихожей.

Зонт вздохнул:

— Ты промокнешь. Вернёшься сопливый.

Коврик шепнул:

— Беги, пока не затоптали.

Пакет мечтательно прошелестел:

— Возьми меня! Я как новенький… ну, если не трогать снизу. Лёгкий, как воздушный шар — и шуршать буду только от радости!

Но не успел я ответить, как в прихожую вошёл Он.

Егор. Хозяин. Наступатель. Тот, кто всегда давит на меня всем весом своего понедельника.

Он шарил глазами. Я застыл.

Левый, как всегда, сам прыгнул под ноги. Его схватили.

— Где второй? — буркнул Егор.

Моё время пришло.

Я вжал носок, сжался в пятке, изобразил на стельке «ничего не знаю» — и медленно отполз за коробку с видом «меня вообще подкинули». Как будто я — неопознанный текстильный объект времён генеральной уборки.

Применил технику «мёртвый тапок»:

— скукожился,

— изогнулся,

— и в режиме невидимки пополз за коробку с зимними ботинками.

Там темно, тесно, пахнет нафталином — и свободой.

Егор подошёл вплотную.

Я замер.

Ткнул палец в бок — больно.

Но я не шелохнулся. Даже мысленно.

Он пофыркал, пробормотал что-то про «мусор» — и, поскрипывая на одной ноге, ушёл.

Побег активирован. Я жив.

Я знал: у меня есть всего пара минут.

Быстро перекатился к двери. Скользнул мимо пылесоса.

Тот лишь кивнул:

— Уважение.

Дальше — лестница.

Три пролёта вниз. Один — прыжком. Второй — падением. Третий — кувырком через шапку дяди Васи.

И вот я в подъезде.

Свежо. Пахнет чем-то... свободным.

Я дрожал. То ли от холода, то ли от счастья.

Но я знал точно: я больше не просто тапок.

Я — Лёвка.

Тапок, который сбежал.

Герой, о котором никто не подозревал...

Но очень скоро обо мне заговорит весь подъезд. А потом — кто знает? Может, и целый дом.

Знакомство с холодильником-мудрецом

Запись в дневнике:

Я лежал за батареей в подъезде и дрожал. Не от страха — от холода. Хотя… от страха тоже.

Подъезд оказался совсем не таким, каким виделся сквозь щель под дверью:

пол — ледяной, стены — облупленные, воздух — как будто здесь одновременно жили кошка, рассол и старый диван. Причём не просто жили, а уживались.

«Ну всё, — подумал я. — Замёрзну. Меня найдёт дворник и сдаст в пункт приёма тапок».

(Спойлер: такого пункта нет. Я проверял.)

И тут я увидел его.

В углу стоял Холодильник. Старый. Белый (местами). С облезлой ручкой и дверцей, которую лучше было не трогать без особой надобности.

Он выглядел так, будто участвовал в битве бытовой техники — и проиграл. Но с честью.

Я подошёл ближе.

— Ну и ну, кто тут дрожит у моей дверцы? Не бойся, я не кусаю. Я охлаждаю, — сказал он, не поворачивая дверцу.

Я подпрыгнул. Настолько, насколько тапок вообще может прыгнуть.

— Ты… говоришь? — прошептал я.

— Говорю. Думаю. И иногда вспоминаю варенье из крыжовника. Зови меня Холод. Бывший «Норд-260». Сейчас — пенсионер. И мудрец.

— Я Лёвка. Тапок. Беглец. Герой поневоле.

— Приятно, Лёвка. Я давно не встречал героев с подошвой. Присаживайся. Только осторожно — я в почтенном возрасте.

Я взобрался на крышку. Она была холодной, но надежной.

— Скажи, Холод… как жить в этом мире, если ты — просто тапок?

— Жить? Просто. Главное — не терять хладнокровие. Особенно если ты правый. Левые всегда паникуют.

— Ха! Мой брат наверняка сейчас кричит из-под кровати: «Где моя пара?!»

— Вот видишь. Жизнь продолжается. Даже без пары. Особенно — без пары.

Я молчал. Он тоже. У холодильников, как оказалось, отличное чувство паузы.

— Все мы — хранилища, — продолжил Холод. — Я, например, храню воспоминания. И банку огурцов, которую никто не открывал с 2004 года.

Иногда ночью она булькает – будто вспоминает, зачем ее туда поставили. У каждого – свое. Даже у огурцов. А ты?

— Я? Я храню мечту...

(Ну и немного пыли, если честно.)

— Прекрасно. Тогда иди за ней. Только запомни: если совсем не знаешь, куда идти — сначала проветри голову. А потом уже топай.

Он открыл дверцу и протянул мне магнит.

— Сочи 2008, — прочитал я. — Это… сувенир?

— Почти. Это твой новый компас. Не указывает на север, но в трудный момент напомнит, что ты уже однажды рискнул.

Я посмотрел на него.

— А если снова испугаюсь?

— Тогда вспомни: ты не просто тапок.

Ты — тот, кто решился на первый шаг.

Он слегка хлопнул дверцей.

— А это многое значит.

— Спасибо, Холод. Ты — настоящий друг.

— Я просто холодильник. Но бывали времена, когда я хранил действительно важные вещи.

(Хотя чаще — салат, который никто не доел. И одинокий пельмень, переживший три переезда.)

Он замолчал. Видимо, прокручивал в голове список содержимого за последние десять лет.

— Ты, кстати, не первый у меня на крыше, — добавил он. — Была ещё курица.

— Настоящая?

— Плюшевая. С голосом. Кудахтала каждые три минуты. Даже ночью.

Я фыркнул от смеха, представив, как Холодильник с плюшевой курицей на голове выглядит.

— И как она туда попала?

— Отец семейства, видимо, дошёл до точки. Проворчал: «Не квартира, а куриный концертный зал!» — и водрузил её мне на крышу.