Czytaj książkę: «Одержимый. Ты станешь моей»

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ О ТРИГГЕРАХ

Данное произведение предназначено исключительно для совершеннолетних читателей (18+) и содержит материалы, которые могут быть триггерными или дискомфортными для некоторых людей. Роман включает в себя следующие потенциально травмирующие элементы:

● Эмоциональное давление и манипуляции;

● Физическое насилие и похищение;

● Селфхарм и само разрушительное поведение,

● ПТСР;

● Насилие над детьми (упоминания в прошлом персонажей);

● Сексуальное рабство и торговля людьми;

● Токсичные отношения;

● Стокгольмский синдром;

● Газлайтинг,

● Навязчивое поведение и собственничество;

● Нецензурная лексика, алкоголь, курение;

● Откровенные сексуальные сцены;

● Dub-con – Сомнительное согласие;

● Power Play – Игры с обменом властью, доминирование и подчинение;

● Breath Play – Игра с дыханием;

● Sensation Play— Игра с ощущениями;

● Temperature Play – Игра с температурой;

● Primal Play – Первобытная игра (рычание, метки зубами);

● Impact Play – Игра с нанесением контролируемых ударов (шлепков/хлестания);

● Orgasm Control – Контроль оргазма;

● Orgasm Denial – Отказ в оргазме;

● Marking – Оставление меток владения (засосы, укусы);

● Praise, Humiliation and Degradation —Похвала, деградация и унижение;

● Dirty Talk – Грязные разговоры;

● Сомнофилия – сексуальная активность со спящим партнером;

● Фингеринг и мастурбация;

● Гигрофилия – возбуждение от пота партнера;

● Вуайеризм;

● Секс перед зеркалом.

Автор не романтизирует и не пропагандирует насилие, токсичные отношения или незаконные действия. Все события и персонажи вымышлены и созданы исключительно для художественных целей в рамках жанра темной романтики. Если вы чувствительны к перечисленным темам, пожалуйста, воздержитесь от чтения или подходите к материалу с осторожностью.

Берегите свое ментальное здоровье.

Пролог

Тень

Я люблю ее, и это начало и конец всего.

Фрэнсис Скотт Фицджеральд

Я убил ее соседа.

Его звали Эрик Мерфи. Друг Даны, и, надо признать, был хорошим парнем. Я проверил его, когда он только въехал: ни наркотиков, ни серьезных долгов, ни приводов в полицию. Стабильная работа в финансовой конторе, ипотека на тридцать лет и бывшая жена, которой он аккуратно платил алименты. Мои люди перетряхнули все его прошлое, вплоть до школьных оценок и медицинских записей о детской аллергии на арахис. Он был настолько чистым и предсказуемым, что даже скучно.

Я потратил почти год и вбухал целое состояние, скупая квартиры у упрямых собственников через подставные фирмы. Но деньги – всего лишь ресурс для создания безопасной атмосферы, где ничто не нарушает ее покой. И Эрик был единственным исключением по одной лишь причине: мне нравилось, как Дана улыбалась, когда тот травил свои дурацкие шутки в коридоре.

Видел эти моменты на записях с камер и часами напролет прокручивал их на повторе в своем кабинете, где на стене висели два десятка мониторов. Как она смеется, чуть запрокидывая голову назад и прикрывая рот ладонью. Как морщит свой маленький нос, когда его шутка оказывается особенно глупой.

Каждый раз одна часть меня хотела вырвать Эрику кадык. Схватить его за глотку и выдавить из него жизнь. Но другая, более прагматичная, понимала: пока Мерфи вызывает ее улыбку, он полезен.

Но вчера идиот все испортил. Снова включил свою гребаную музыку на полную громкость и нарушил сон моей девочки. Я увидел на мониторах, как в ее спальне зажегся ночник. Дана проснулась и металась по квартире почти час. Потом все-таки подошла к входной двери и подняла руку, но постучать так и не решилась. Моя мягкая, неконфликтная девочка. Наблюдая за ее мучениями, я не выдержал и приказал своим людям разобраться с ним. Вскоре дискотека закончилась, и малышка, наконец, вернулась в постель. Когда ее дыхание выровнялось, я принял решение убить Эрика.

Сегодняшний день стал настоящим испытанием на выдержку. Сидел на встречах, смотрел на рожи партнеров, кивал в нужных местах, а в голове прокручивал варианты, каждый кровавее предыдущего. Представлял, как ломаю ему пальцы один за другим, с наслаждением слушая хруст костей. Как втыкаю в его горло нож. С трудом дождался, когда он вернется с работы, посмотрит телевизор, сожрет пиццу и наконец-то уснет. Когда свет в окне погас, выждал еще час, отсчитывая минуты, а потом бесшумно пробрался в квартиру через соседский балкон.

В комнате стоял тяжелый запах выдохшегося пива и несвежего белья, смешанный с кислым духом пота. Идиот спал, раскинув руки, и мерзко похрапывал. Я замер над ним, разглядывая уязвимую, покрытую щетиной шею и то, как подрагивают его ресницы. Затем достал подготовленный шприц с концентрированным хлоридом калия, нащупал двумя пальцами пульсирующую вену и плавно нажал на поршень.

Он дернулся, тело выгнулось дугой в жесткой судороге. Глаза распахнулись, полные животного ужаса, но сфокусироваться уже не могли. Он попытался вдохнуть, закричать, но парализованные мышцы гортани не слушались, и изо рта вырвался только влажный булькающий хрип. Ноги и руки беспомощно заскребли по простыне в предсмертной агонии, пока сердце не сделало последний удар.

Я постоял еще немного над остывающим телом на всякий случай, прислушиваясь к тишине в квартире. Ничего. Только с кухни доносилось дешевое тиканье настенных часов. Убедившись, что все чисто, я покинул жилище тем же путем, аккуратно прикрыв за собой балконную дверь, и перемахнул через невысокое ограждение в соседнюю гостиную.

Единственное место во вселенной, где гребаный шум в голове затихает, когда мои легкие наполняются ее ароматом. Внутри черепа без остановки работает тупой бур. Он давит на глазные яблоки с такой силой, что хочется размозжить голову о стену, лишь бы это прекратилось. Убийства слегка приглушают визг металла до монотонного гула. Только ее запах способен выключить его. Но стоит мне выйти отсюда, а ее аромату выветриться из легких – шестерни заскрежещут снова.

Бесшумно прикрываю за собой балконную дверь и, затаив дыхание, крадусь в спальню. На пороге застываю и боковым зрением замечаю свое отражение в зеркале в полный рост. Темный силуэт, с ног до головы в черном. Рубашка плотно обтягивает плечи и торс. Прямые брюки не стесняют движений, позволяя двигаться абсолютно бесшумно. Даже дорогие кожаные туфли со специальной подошвой, которые поглощают звук шагов. И черная балаклава с прорезями для глаз.

Я отворачиваюсь и делаю первый полноценный, глубокий вдох, наполняя легкие до отказа. Смесь миндального кондиционера для белья, шампуня с ароматом пиона и ее кожи. Эффект мгновенный: гул в черепе, сверливший мозг весь день, ослабевает. Мышцы шеи и плеч расслабляются, и в глазах на секунду темнеет от резкого спада давления.

Я снова могу дышать. Как и каждую ночь последние два года, что прихожу сюда.

Наконец, отрываю взгляд от пола и смотрю на кровать. Моя спящая красавица, свернулась калачиком, занимая лишь крошечную часть огромного матраса. Светлая прядь волос упала на лицо, и едва заметно колышется от ее дыхания. Губы чуть приоткрыты, из них вырывается еле слышный выдох. Грудь медленно поднимается в ровном, спокойном ритме.

Моя девочка… Спит и даже не догадывается, что я здесь. Что стою в нескольких шагах и оберегаю ее сон.

Но мне мало. Только смотреть на Дану после суток разлуки – это не утоление жажды, а пытка. Секундное облегчение сменяется новым приступом голода. Мне нужно больше. Что-то материальное, что смогу унести с собой.

И я точно знаю, где это взять.

Тихо ступая по мягкому ковру, прохожу в ванную. Не включаю свет, ориентируясь по памяти. На ощупь достаю из корзины для белья пару черных кружевных трусиков. Пальцы безошибочно узнают тонкую сетку среди остальной одежды. Я возвращаюсь в комнату, и несколько секунд стою у изножья ее кровати, сжимая в кулаке маленький комок ткани.

Затем занимаю наконец кресло в углу, не издавая ни единого скрипа. Оно давно стало моим безмолвным сообщником с идеальным обзором. Поднеся ткань к лицу, я закрываю глаза и делаю еще один глубокий, медленный вдох. Ее личный, сокровенный аромат. Сладковатый, мускусный, чуть терпкий, с едва уловимой нотой геля для душа – такой же, как у меня дома. Запах заполняет легкие, и тело мгновенно отзывается. Джинсы становятся тесными, грубая ткань болезненно врезается в плоть.

Но не спешу прикасаться к себе. Еще нет.

Я держу ткань у лица одной рукой, снова и снова втягивая носом воздух, пока голова не начинает кружиться, а другой сжимаю подлокотник, впиваясь пальцами в потертое дерево. Мучить себя и растягивать агонию – моя любимая прелюдия последние несколько месяцев.

Если раньше я приходил сюда и часами мог просто наблюдать за тем, как спит Дана, то теперь каждая ночь превращается в войну с самим собой. Мне все труднее сдерживаться, чтобы не прикоснуться к ней и не убрать чертову прядь волос со лба. Я почти физически ощущаю на своих подушечках пальцев фантомный жар ее кожи. Фантазия жжет изнутри, отчего мышцы живота и бедер сводит судорогой.

Сглатываю вязкую слюну, челюсть ноет от напряжения. Хочется встать. Сделать три шага к кровати, лечь рядом и почувствовать ее тепло. Прикоснуться губами к запястью, прямо к тонкой синей венке, что едва заметно бьется под светлой кожей. Но вместо этого заставляю себя сидеть неподвижно. Еще несколько секунд смотрю на ее умиротворенное лицо, на то, как подрагивают длинные ресницы во сне. Пытаюсь дышать. Не получается.

К черту. Больше не могу.

Опускаю свободную руку к паху и обхватываю член сквозь жесткий деним. Он твердый до боли, рвется наружу. Но я, наоборот, мучительно медленно, растягивая каждую секунду, двигаю ладонью вверх-вниз. Шершавая ткань трется о чувствительную головку, царапает, и грубый контакт сводит с ума. Сжимаю член так сильно, что перед глазами плывут темные пятна, но не останавливаюсь. Не могу. Не хочу. Я полностью растворяюсь в Дане, в ее близости и запахе, который стал моим воздухом.

Внезапно она начинает ворочаться и бормотать что-то нечленораздельное во сне.

Я замираю, не веря собственным глазам. Дыхание застревает в глотке. Ее правая рука отталкивает одеяло, открывая мне вид на гладкую кожу плеча, на хрупкую ключицу, и скользит ниже, к плоскому животу.

Что тебе снится, моя девочка?

Ночная рубашка натягивается, и под ней проступают два упругих бугорка с отчетливо затвердевшими сосками. А потом ее пальцы исчезают под тонкой кромкой кружевных белых шортиков. Мое сердце пропускает удар и тут же заходится в бешеном, рваном ритме. Член дергается в плену джинсов, требуя свободы. Но я терплю, сжимая зубы до скрипа.

Сколько раз я уже находил разрядку, глядя на ее фотографии? Сотни. Дрочка давно превратилась в рутиу и перестала приносить удовольствие. Лишь способ спустить пар с приятным бонусом в виде ясной головы после. Но это единственная форма близости, которую я себе позволяю.

Секс с другими девушками недопустим. Я пробовал в самом начале. Первые несколько недель заставлял себя трахать безликих кукол, чьи имена забывал еще до того, как кончить им на спину. Лишь бы вытравить Дану из головы хоть на час. Но безуспешно. Несколько минут кайфа, а потом снова пустота и ее лицо перед глазами.

Дана.

Дана.

Всегда только Дана.

После пары таких жалких попыток я понял: мой член, мозг и больное сердце нашли ту, кого они хотят. Ни одна другая женщина больше не подойдет. Никогда.

И тут раздается ее вздох.

Дана снова шевелится, бедра слегка приподнимаются над матрасом. Следует еще один стон, уже громче. Ее прекрасные, бессознательные звуки расплавляют мне мозг вместе с последними остатками рассудка.

Видеть, как она ласкает себя – настоящий дар. Но не иметь возможности быть тем, кто вызывает ее стоны, и не дать ей то, чего она жаждет – это, блядь, чертова пытка.

Но кого она представляет? Какому ублюдку позволяет прикасаться к себе?

В голове на секунду вспыхивает чужое, размытое лицо, и я чувствую во рту привкус металла и собственной крови от прикушенной щеки.

Я должен быть там. В ее снах. В ее мыслях. Внутри нее. Везде, где только можно.

– Дана… – шепчу я в пустоту. – Что ты со мной делаешь?

Рядом с ней, как обычно, все правила летят к черту, вместе с моей выдержкой. Нахожу замок ширинки и резко тяну вниз. Скрежет молнии кажется оглушительным, но, к счастью, Дана не просыпается, лишь издает еще один тихий стон. Вытаскиваю наружу свой твердый член и торопливо, почти с остервенением обматываю вокруг него ее трусики. Затем начинаю грубо дрочить, не отрывая взгляда от Даны ни на секунду. Моя рука двигается в унисон с ее сбитым дыханием и тихими стонами, которые никто и никогда не услышит кроме меня. Иначе он просто перестанет дышать. Навсегда.

А мысленно прокручиваю очередную фантазию, где я не дрочу в кресле, а зарываюсь лицом в ее теплую плоть между бедер. Вдыхаю ее пьянящий аромат, слизываю языком солоноватую сладость с кожи, касаюсь нежных складок мозолистыми пальцами. А Дана извивается подо мной, дергает меня за волосы, и громко стонет мое имя.

Реальность и фантазия смешиваются, когда Дана приближается к собственной разрядке. Ее тело напрягается, бедра толкаются вверх, навстречу призрачному любовнику из сна. Мой пах сводит судорогой, движения становятся рваными, грубыми. Еще немного, еще чуть-чуть…

– Нгхх… ммм…

Ее рука соскальзывает в последний момент, а с губ срывается тихий всхлип разочарования.

И вот так тонкая нить моего контроля рвется.

Я поднимаюсь с кресла и бесшумно подхожу к кровати. Опускаюсь на колени и осторожно отвожу ее руку в сторону. Несколько секунд слежу за ее лицом, вслушиваясь в ритм дыхания, чтобы убедиться, что она крепко спит. Затем медленно, буквально по миллиметру, отодвигаю ткань шортиков, открывая себе вид на розовые складки и блестящий от влаги клитор. Кожа горит под моими пальцами, когда я нежно ласкаю узелок нервов.

Дана хмурится во сне, и дергает бедром. Я замираю. Сердце пропускает удар. Если она сейчас откроет глаза…

Я понимаю, что это ненормально, опасно и могу потерять все. Но я готов рискнуть.

Дана издает тихий, неопределенный звук, когда я склоняюсь ниже. Адреналин сильно бьет мне в голову. Свободной рукой снова обхватываю член сквозь шелк ее трусиков и продолжаю дрочить, полностью синхронизируя свои движения с покачиванием ее бедер. Мой палец кружит по клитору, слегка надавливая. Она становится все более мокрой, как ее соки пропитывают не только мою кожу, но и щетину на подбородке. Тело малышки начинает дрожать от наслаждения, а тихие стоны превращаются в нечленораздельное бормотание.

Я наклоняюсь ниже, мое лицо всего в нескольких сантиметрах от нее, и вдыхаю ее аромат прямо с кожи. Не в силах сдержаться, сдвигаю край балаклавы вверх, освобождая рот и скольжу языком по влажным складкам, пробую ее на вкус.

Ее бедра начинают двигаться мне навстречу, инстинктивно ища большего. И вот так я уже не контролирую себя, а просто следую за ней, за ее удовольствием.

– Да, моя девочка… вот так… – шепчу я в ответ, хотя она и не слышит.

Язык настойчиво ласкает ее, а рука на члене движется с бешеной скоростью. Волна удовольствия проходит по ее телу, заставляя ее содрогнуться раз, другой. Веки трепещут, но она не просыпается, а розовые губы приоткрываются в беззвучном крике.

Я больше не могу терпеть и следую за ней. Сжав зубы, несколько раз сильно дергаю член и кончаю в ее трусики. Упираясь лбом в матрас рядом с ее бедром, и пытаюсь прийти в себя, но голова кружится от прилива эндорфинов.

А Дана… расслабленно выдыхает и переворачивается набок, спиной ко мне, погружаясь в безмятежный сон, с едва заметной улыбкой на губах.

Я слизываю ее сладость дочиста и аккуратно поправляю на ней шортики. Затем отстраняюсь и возвращаю маску на место. И снова становлюсь тенью.

Призраком.

Воспоминанием, о котором она, наверное, уже забыла

Ты думала, что все закончилось в ту ночь, ангел. Но скоро ты снова будешь моей.

Я смотрю на нее еще несколько секунд, а затем разворачиваюсь и иду к выходу, растворяясь в темноте коридора.

С днем рождения, мой прекрасный ангел.

Глава 1. Дана

Лас-Вегас называют городом грехов. Любой, кто ступал на Стрипе, безусловно, слышал заезженную фразу: «Все, что было в Вегасе, остается в Вегасе». Дешевый слоган для туристов. Им нравится думать, что их измены и просаженные в блек-джек деньги – это и есть истинный порок. Детский лепет.

Настоящая грязь в Лос-Анджелесе.

Город, который продает мечту, обернутую в целлофан голливудской улыбки, но скрывает больше гниющих секретов, чем любой другой уголок на планете. Да, здесь есть все для идеальной жизни. Вечное солнце. Манящие прохладой пляжи. Головокружительная карьера. Но стоит свернуть с бульвара Сансет, и весь этот глянец осыпается, обнажая совсем другую реальность.

Прокуренные мотели, где за сотню баксов можно купить «тело» или забвение. Улицы, где по ночам воет не только ветер, но и сирены, спешащие к очередной передозировке или к трупу в канаве. Вечный страх в глазах тех, кому не нашлось места в сценарии «успешной жизни».

Поверьте, я знаю, о чем говорю. И теперь пытаюсь собрать то, что от меня осталось.

Забавно, но для всего мира моя жизнь – идеальная картинка. Дана Вега. Наследница, вытянувшая счастливый билет еще в колыбели. Золотая девочка, чья главная проблема – выбрать цвет «Мазерати» под подошву лабутенов. Они бы удивились, узнав правду.

Иногда мне становится смешно от собственной жалости к себе. На планете миллиарды людей, которые отдали бы душу дьяволу за мои «проблемы». Где-то прямо сейчас ребенок роется в мусоре в поисках ужина. Кого-то собственная мать толкает под клиента-извращенца за новую дозу.

А я?

Сижу в шелковом платье, которое стоит как годовая зарплата медсестры, и страдаю оттого, что у меня болит душа.

Жалкая. Избалованная. Девчонка.

Вот только я бы все отдала. За возможность прожить хотя бы день без ноющей боли в груди. Без мрачных мыслей в голове. Чтобы мама с папой снова могли обнять меня. Чтобы в зеркале увидеть девушку, которая еще не знала, что у монстров бывают красивые лица.

– Эй, очнись! Ты где витаешь? – раздается рядом со мной знакомый голос. – Перестань так напряженно думать, у тебя морщинка появится.

Я моргаю и фокусируюсь на Элле, моей лучшей и единственной подруге. Она стоит, уперев руки в бока, и в ее глазах плещется знакомое беспокойство. Привычка отключаться от мира – моя вторая натура. К счастью, Элла никогда не злится. Просто терпеливо возвращает меня на землю.

Иногда кажется, только она одна еще видит во мне человека, а не ходячую травму.

– Извини, – бормочу, пытаясь изобразить улыбку, но она получается натянутой. – Задумалась. Что ты говорила?

– Повторяю: в своем шелковом саване ты похожа на монашку, а не на именинницу! – фыркает она и сует мне под нос маленькое черное, кожаное платье. – Вот, надевай, и не спорь со мной!

– Элла, я не могу…

Я отшатываюсь и перед глазами на долю секунды встает чужой образ. Резко мотаю головой, отгоняя наваждение. От одной мысли о том, как кожа будет облегать тело, в горле встает ком.

– Это слишком.

– Слишком? Дана, это «Ангел», а не воскресная школа. Тебе двадцать. Твой день рождения. Может, хватит хоронить себя заживо?!

Ах да. «Ангел».

Гениальная идея Эллы. Закрытый клуб, о котором в приличном обществе не говорят. Место, где торгуют грехами, назвали в честь небесного создания. Иногда мне кажется, что моя подруга – ураган, облеченный в человеческую плоть, и ее главная цель: свести меня с ума и потом сдать в психушку.

– Ты же знаешь, я не могу. После… всего.

Слово «близость» царапает горло, оставляя во рту привкус меди. Я замолкаю. Боюсь, что воспоминания обретут голос.

– Именно поэтому мы туда и идем! – на секунду в ее глазах вспыхивает упрямство, но, увидев мой откровенный ужас, она тут же смягчается. Плечи опускаются, взгляд теплеет. Элла откладывает кожу и протягивает мне другое платье. Тоже черное, но из гладкого атласа.

– Послушай, я знаю, что тебе страшно. Но там есть правила и полная анонимность. Я же говорила: на входе забирают все гаджеты. Это абсолютно безопасно. Никто даже адреса не знает.

Она использует слово «безопасно» как главный козырь.

Бьет по больному.

И в глубине души, за толстым слоем страха, шевелится крошечное любопытство, которое подогревает постыдная тайна сегодняшней ночи.

Мне приснился мужчина – безликий темный силуэт. Прикосновения были до жути реальными и мое тело… плавилось в его руках. Отзывалось на каждое движение пальцев, н скольжение влажного языка между моих бедер. Во сне я не кричала от ужаса, а стонала от удовольствия.

И пусть утром шорты оказались сухими, все тело гудело так, будто это случилось на самом деле. Значит какая-то часть меня еще жива. И возможно, в полной анонимности и безопасности, мое тело и разум смогут снова довериться мужчине?

Но язвительный голос в голове шипит: «Наивная». После всего что случилось, так рисковать – глупость. Однажды я уже обожглась и поплатилась за это.

– А тебе-то это зачем? – выдыхаю я, впиваясь пальцами в прохладный атлас платья.

– О, милая, для меня это практически производственная необходимость, – усмехается Элла. – Сама прикинь: один неверный шаг в обычном баре, и завтра желтая пресса смешает меня с грязью. А там я могу расслабиться. И ты сможешь. Хотя бы попробуешь. Никто тебя пальцем не тронет, если сама не захочешь. Это же знак, Дана! День открытых дверей для новичков прямо в твой день рождения!

Элла смотрит с такой надеждой, что я чувствую себя последней дрянью. Она пытается вытащить меня на берег, а я, как камень, тяну ее за собой на дно. Но ее слова кружатся в голове на повторе: «если сама не захочешь». Возможно все-таки в ее идее есть смысл. Контроль в моих руках. Слово «нет» будет иметь вес. На этот раз.

Я сдаюсь. Опять.

– Ладно. Но если мне не понравится, мы уходим.

– Договорились! – сияет она и тут же подхватывает с кресла два платья. В следующую секунду подруга уже порхает по комнате, превращая ее в эпицентр торнадо. Передо мной мелькает алый наряд с агрессивным разрезом, и подобрать под него белье – отдельный квест. Следом – нежно-розовое, облегает так, что под ним не скрыть ни единого изъяна.

– Элла, может, не надо? – устало бормочу, опуская плечи. – Давай я просто надену что-нибудь из своего?

– Дорогая, там дресс-код – «искушение», а не «воскресная прогулка с собакой»! – начинает она привычным тоном, но вдруг осекается, заметив мой взгляд. – Дана, чтобы перестать бояться, нужно снова почувствовать себя красивой. Живой. Понимаешь?

– Я не хочу, чтобы на меня смотрели и видели… шрамы.

Элла замирает.

Весь оставшийся энтузиазм испаряется. Она осторожно кладет яркие тряпки на кровать и берет меня за руки.

– Послушай, ты прекрасна. И неважно, что случилось. Шрамы не делают тебя уродливой. Они – доказательство того, что ты выжила и победила.

Тепло ее слов медленно пробирается под кожу, находя трещинки во льду, которым скована моя грудь. Я чувствую, как что-то внутри болезненно тает, освобождая крошечную надежду.

– «Ангел» твой шанс оставить прошлое позади. Не для кого-то, а для себя. Быть собой и не бояться исследовать свои желания.

– У меня может начаться приступ, – наконец признаюсь, сжимая руки до боли в костяшках.

– Я буду рядом, – твердо отвечает она, согревая мои ладони в своих руках. – Мы справимся. Вместе.

Уверенность в ее голосе передается мне. Взор скользит на яркое, вызывающее пятно красного платья, брошенного на кровать.

А что, если Элла права? Может быть, это именно то, что мне нужно?

Не прятаться, а наоборот – сделать шаг навстречу своему самому большому страху. Окунуться в него с головой, чтобы либо утонуть окончательно, либо вынырнуть на другой стороне. Но зато возможно снова почувствовать себя женщиной, а не жертвой. Вспомнить, что значит желать, а не бояться.

Я медленно выдыхаю.

– Хорошо. Тогда красное.

Высвободив руки из ее хватки, я решительно беру платье. Шелк кажется обжигающе горячим. Не давая себе ни секунды на сомнения, иду в ванную и плотно закрываю за собой дверь.

Когда я возвращаюсь в комнату, Элла, листающая что-то в телефоне, поднимает голову и замирает.

– Ох… – только и выдыхает она, медленно откладывая гаджет. – Дана. Это… просто… нечестно по отношению к остальным женщинам. Богиня.

Я подхожу к большому зеркалу и невольно задерживаю дыхание. Из отражения на меня смотрит незнакомка. Дерзкая, опасная, соблазнительная. Бесконечный разрез, обнажающий ногу, высокая грудь, едва скрытая тонкой тканью, открытая спина.

Это не я.

А та Дана, которую я два года назад заживо похоронила под тоннами страха и ненависти к себе. Та, что не боялась жить, смеялась громко и танцевала до рассвета.

– Нравится? – Элла подходит сзади, и в ее тоне звучит нескрываемая гордость.

– Да, – шепчу я, не узнавая собственный сиплый от волнения голос. Мне не просто нравится. Я в ужасе. И в восторге.

– Вот и отлично, – она кладет руки мне на плечи, ее взгляд встречается с моим в зеркале. – Теперь последние штрихи.

Подводит к туалетному столику, усаживает в кресло и несколькими быстрыми, точными движениями завершает образ: еще один слой туши, отчего ресницы кажутся невероятно длинными, капля парфюма, и финальный мазок помады винного цвета.

– Никаких сумок, – командует она, протягивая мне крошечный черный клатч. – Только телефон и чуть-чуть косметики. Все. Ты идешь получать удовольствие.

– Или сердечный приступ, – бормочу я поднимаясь.

– Я выберу первое, – подмигивает она. – А теперь в путь! Наша карета ждет!

Сердце колотится в ребрах, отбивая бешеный ритм, пока мы выходим из дома. Каждый шаг на высоких каблуках – это вызов и внутренняя борьба. Прохладный вечерний воздух касается обнаженной кожи спины, и я инстинктивно ежусь, чувствуя себя беззащитной.

На тротуаре нас ждет абсолютно черный седан, роскошный даже по меркам Беверли-Хиллз. Рядом с ним стоит молодой мужчина в строгом костюме и с наушником в ухе.

– Добрый вечер, дамы, – приветствует нас водитель со сдержанной улыбкой и учтиво открывает заднюю дверь. – Прошу.

Элла грациозно ныряет внутрь. Я молча скольжу следом, стараясь, чтобы разрез не показал лишнего. В прохладном салоне пахнет новой кожей и едва уловимым, дорогим парфюмом. Я смотрю в окно, но плотная тонировка превращает огни ночного Лос-Анджелеса в расплывчатые, безжизненные пятна.

Теперь понятно, почему никто не знает, где находится клуб.

– Примерно через двадцать минут будем на месте, – объявляет водитель, когда машина плавно трогается. – Перед въездом на территорию мне придется попросить вас закрыть глаза.

Он кивает на две черные шелковые повязки, лежащие между сиденьями на кожаном подлокотнике. У меня внутри все холодеет. Потерять зрение. Добровольно отдать контроль, даже на пару минут… Все то, от чего я бежала, теперь предлагают мне в качестве входного билета.

Я бросаю панический взгляд на подругу, и та едва заметно кивает.

– Не беспокойтесь, это стандартная процедура безопасности, – добавляет мужчина, не отрываясь от дороги. – Конфиденциальность гостей – наш приоритет. Как только решите покинуть клуб, сообщите администратору, и я сразу за вами приеду.

– Спасибо, – отвечаю я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Элла наклоняется ближе и шепчет:

– Эй. Просто дыши. Ты со мной, и, черт возьми, сегодня твой вечер!

Молча киваю, не в силах произнести ни слова, и крепко сжимаю ее руку в ответ. Образ незнакомки из зеркала встает перед глазами. Ее дерзкий, уверенный взгляд. Я цепляюсь за него.

– Хорошо, – выдыхаю я, заставляя себя разжать пальцы. – Повеселимся.

Элла говорит без умолку, ее голос заполняет герметичное пространство салона. Она расписывает гостей, которые там будут – сильных, уверенных, знающих, чего хотят. Не мальчиков, а мужчин. Рассказывает про музыку – не просто фон, а глубокий, пульсирующий бит, который заставляет тело двигаться само по себе. Ее энтузиазм почти осязаем, и я киваю, изображая, что ее слова меня успокаивают, а не вгоняют в тихую панику.

Машина плавно сбавляет ход и останавливается.

– Ну вот мы почти на месте, – произносит водитель, поворачиваясь к нам. – Вам нужно надеть повязки.

Мои пальцы застывают в воздухе. Вся смелость, собранная по крупицам у зеркала, испаряется, оставляя после себя лишь липкий ужас перед темнотой и неизвестностью. Элла легонько толкает меня локтем.

– Не дрейфь, подруга! – подмигивает она и берет одну ленту. – Доверься мне.

Хочу отстраниться, сказать «нет», выскочить из машины и убежать, но тело сковано параличом. Ее пальцы касаются моих волос, и я вздрагиваю от неожиданности. Она осторожно заводит ленту мне за голову. Мягкая, прохладная ткань ложится на глаза.

Мир исчезает.

Он схлопывается до звуков: ее сбившееся дыхание рядом с ухом, шуршание одежды, гул крови и отчаянный пульс, грохочущий в висках. Инстинктивно вцепляюсь в ее руку.

– Я не вижу ни черта! – вырывается у меня сдавленным шепотом.

– Именно так и должно быть, – усмехается подруга. – Это часть игры. Расслабься.

Шуршит ткань, и я чувствую, как напряглась ее рука, которую все еще держу.

– Все. Теперь мы обе в одной лодке. Слепые котята.

Дверь машины открывается с тихим шипением, впуская в салон прохладный ночной воздух, пахнущий жасмином и озоном после недавнего дождя. Ладонь ложится мне на руку, помогая выйти. Под тонкими подошвами туфель хрустит мелкий гравий.

– Пожалуйста, будьте осторожны, – голос водителя звучит совсем рядом, заземляя, не давая панике поглотить меня целиком. – Несколько ступенек вверх.

Элла, с другой стороны, сжимает мою руку сильнее.

Мы входим в помещение. Воздух сразу становится теплее, гуще, наполняется сложным, пьянящим ароматом сандала, дорогих сигар и чего-то сладкого, цветочного.

– Дамы, добро пожаловать в «Ангел», – раздается мелодичный женский голос. Пальцы тянут за узел на моем затылке, и повязка исчезает.