Czytaj książkę: «Одержимый. Ты станешь моей»

ПОСВЯЩЕНИЕ

Для тех, кто любит вымышленных мужчин, от которых в реальности стоило бы бежать.

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ О ТРИГГЕРАХ

Данное произведение предназначено исключительно для совершеннолетних читателей. Книга содержит материалы, которые могут быть триггерными или дискомфортными для некоторых людей. Роман включает в себя следующие потенциально травмирующие элементы:

● эмоциональное давление, манипуляции и газлайтинг;

● сталкинг, слежку и вторжение в частную жизнь;

● похищение, плен и принудительное удержание;

● физическое и графичное насилие, пытки, изощренные убийства, жестокие расправы, нанесение генитальных увечий и расчленение тел;

● стрельбу и перестрелки;

● упоминания серийных убийств, совершенных второстепенным персонажем;

● самоповреждение, саморазрушительное поведение и попытки суицида;

● психопатию и социопатические проявления;

● изображение биполярного расстройства и депрессивных эпизодов у одного из второстепенных персонажей;

● посттравматическое стрессовое расстройство (ПТСР), панические атаки, эпизоды бреда и галлюцинаций и другие последствия тяжелой психологической травмы;

● упоминания жестокого обращения с животными и собачьих боев;

● упоминания смерти близких, горе и переживание утраты;

● воспоминания и рассказы о насилии над детьми и длительном детском плене;

● сексуальное насилие, а также воспоминания и упоминания о сексуальном рабстве и торговле людьми;

● токсичные и дисфункциональные отношения, болезненную привязанность;

● навязчивое поведение, контроль и собственничество;

● нецензурную лексику, употребление алкоголя, курение и упоминания наркотических веществ.

Откровенные сцены 18+ содержат элементы БДСМ и следующие сексуальные практики и кинки:

● Dub-con / Non-con — сомнительное или отсутствующее согласие;

● Power Play — доминирование, подчинение и обмен властью;

● Breath Play — ограничение дыхания;

● Impact Play — шлепки и контролируемое причинение боли;

● Sensation Play — сенсорная стимуляция и игры с различными физическими ощущениями;

● Temperature Play — игры с температурным воздействием;

● Primal elements — животная сексуальная динамика;

● Orgasm Control / Denial — контроль, отсрочка и отказ в оргазме;

● Marking — намеренное оставление следов на теле, включая засосы и укусы;

● Praise / Humiliation / Degradation — похвала, унижение и деградация в интимном контексте;

● Dirty Talk — грязные разговоры;

● сомнофилию и сексуальные действия со спящим партнером без предварительного согласия;

● фингеринг, оральный секс и мастурбацию;

● осмолагнию / ольфактофилию — сексуальное возбуждение от естественного запаха партнера и ношеного белья;

● вуайеризм;

● Mirror Sex — секс перед зеркалом.

Изображение насилия, токсичных отношений и незаконных действий в произведении не является призывом к подобному поведению. Все персонажи и события вымышлены. Пожалуйста, учитывайте перечисленные темы перед чтением.

Пролог

Тень

Я люблю ее, и это начало и конец всего.

Фрэнсис Скотт Фицджеральд

Я убил ее соседа.

Его звали Эрик Мерфи. Друг Даны и, надо признать, хороший парень. Я проверил его, как только он въехал: ни наркотиков, ни серьезных долгов, ни приводов в полицию. Стабильная работа в финансовой конторе, ипотека на тридцать лет и бывшая жена, которой он аккуратно платил алименты. Мои люди перетряхнули все его прошлое, вплоть до школьных оценок и медицинских записей о детской аллергии на арахис. Чистый и предсказуемый до скуки.

Я потратил почти год и вбухал целое состояние, скупая квартиры у упрямых собственников через подставные фирмы. Но мне плевать на деньги. Я заплачу сколько угодно, лишь бы в собственном доме она могла спокойно спать. И Эрик был единственным исключением по одной лишь причине: мне нравилось, как Дана улыбалась, когда тот травил свои дурацкие шутки в коридоре.

Видел это на камерах и потом часами пересматривал записи в кабинете, перед двумя десятками мониторов. Больше всего — те, где Дана смеялась над его шутками, запрокидывая голову и прикрывая рот ладонью. Если шутка была совсем глупой, она еще и морщила нос.

Каждый раз мне хотелось вырвать Эрику кадык. Схватить за глотку и выдавить из него жизнь. Но пока Мерфи заставлял Дану улыбаться, он был полезен.

Но вчера идиот все испортил. Снова включил свою гребаную музыку на полную громкость и нарушил сон моей девочки. Я увидел на мониторах, как в ее спальне зажегся ночник. Дана проснулась и металась по квартире почти час. Потом все-таки подошла к входной двери, но выйти в коридор так и не решилась. Моя мягкая, неконфликтная девочка. Наблюдая за ее мучениями, я не выдержал и приказал своим людям разобраться с ним. Вскоре дискотека закончилась, и малышка наконец вернулась в постель. Когда ее дыхание выровнялось, я принял решение убить Эрика.

Сегодняшний день стал настоящим испытанием на выдержку. Сидел на встречах, смотрел на рожи партнеров, кивал в нужных местах, а сам снова и снова возвращался мыслями к Эрику и тому, что сделаю с ним вечером. С трудом дождался, когда он вернется с работы, посмотрит телевизор, сожрет пиццу и наконец-то уснет. Когда свет в окне погас, выждал еще час, отсчитывая минуты, а потом бесшумно пробрался в квартиру через соседский балкон.

В комнате воняло выдохшимся пивом, несвежим бельем и потом. Идиот спал, раскинув руки, и мерзко похрапывал. Я замер над ним, разглядывая шею, заросшую щетиной, и подрагивающие веки. Затем достал подготовленный шприц и сделал укол.

Эрик резко дернулся, тело свело судорогой, а глаза распахнулись от ужаса. Он попытался закричать, но из горла вырвался только хрип. Его ноги и руки беспомощно заскребли по простыне в предсмертной агонии, и он наконец обмяк.

Я постоял еще немного над телом, прислушиваясь к тишине в квартире. Ничего. Только с кухни доносилось ровное тиканье дешевых настенных часов. Убедившись, что все чисто, я вышел тем же путем. Прикрыл за собой балконную дверь, перемахнул через невысокое ограждение на соседний балкон и через него вернулся к Дане.

Ее квартира — единственное место, где гребаный шум в голове затихает. В остальное время внутри без остановки сверлит тупой гул. Иногда так сильно, что хочется размозжить череп о стену, лишь бы это прекратилось. Только запах Даны приглушает его ненадолго. Но стоит мне уйти отсюда и перестать чувствовать ее аромат — все начинается заново.

Тихо прохожу в спальню и на пороге замечаю в зеркале во весь рост собственное отражение. С ног до головы в черном: рубашка, прямые брюки, туфли на мягкой подошве и балаклава с прорезями для глаз.

Отворачиваюсь и наконец глубоко вдыхаю. Смесь миндального кондиционера для белья, шампуня с ароматом пиона и ее кожи. Эффект мгновенный: гул стихает и я снова могу дышать. Так происходит каждую ночь уже два года — с тех пор, как начал приходить сюда.

Поднимаю голову и смотрю на кровать. Спящая красавица свернулась калачиком, занимая лишь крошечную часть огромного матраса. Светлая прядь волос упала ей на лицо, губы чуть приоткрыты.

Моя девочка… спит и даже не догадывается, что я здесь. Что стою в нескольких шагах и оберегаю ее сон.

Но мне мало только смотреть на Дану после дня разлуки. Облегчение длится несколько секунд, а потом меня снова начинает ломать. Нужно что-то материальное, что можно унести с собой, и я уже знаю, где это взять.

Тихо ступая по мягкому ковру, прохожу в ванную. Не включаю свет, ориентируясь по памяти. На ощупь нахожу среди остальной одежды кружевные трусики. Возвращаюсь в комнату и останавливаюсь у изножья ее кровати, сжимая в кулаке маленький комок.

Затем занимаю наконец кресло в углу, не издавая ни единого скрипа. Подношу ткань к лицу, закрываю глаза и вдыхаю. Ее запах — сладковатый, мускусный, чуть терпкий, с едва уловимой нотой геля для душа, такой же, как у меня дома. Брюки быстро становятся тесными, но я не спешу прикасаться к себе. Еще нет.

Я снова и снова втягиваю носом ее аромат, пока не начинает кружиться голова, и сильнее впиваюсь пальцами в подлокотник. Мучить себя и растягивать агонию — моя любимая прелюдия последние несколько месяцев.

Если раньше я мог часами сидеть в этом кресле и просто смотреть, как Дана спит, то теперь каждая ночь превращается в войну с самим собой. С каждым разом все сложнее оставаться в углу и не подходить к кровати. Хочется убрать чертову прядь с ее лица, провести пальцами по коже, проверить, такая ли она теплая, какой кажется отсюда.

До кровати всего три шага. Могу лечь рядом и прикоснуться губами к запястью, прямо к тонкой синей венке, проступающей под светлой кожей. Но вместо этого остаюсь в кресле и смотрю на ее умиротворенное лицо. Выдержки хватает всего на несколько минут, после чего я посылаю ее к черту. Опускаю свободную руку к паху и обхватываю член сквозь брюки. Он твердый до боли, и я намеренно медленно двигаю ладонью, усиливая давление через ткань.

Внезапно Дана начинает ворочаться и бормотать что-то нечленораздельное. Правой рукой отбрасывает одеяло и тянется ниже, к животу.

Что тебе снится, моя девочка?

Ночная рубашка натягивается, и под ней отчетливо проступают затвердевшие соски. Ее пальцы исчезают под кромкой белых шортиков. Я замираю и смотрю, как она ласкает себя во сне.

Сколько раз я находил разрядку, глядя на ее фотографии? Сотни. Дрочка давно превратилась в способ ненадолго прочистить голову, не больше. Сейчас передо мной настоящая Дана, и каждый тихий стон действует сильнее любой фантазии. Но это единственная форма близости, которую я себе позволяю.

Секс с другими девушками недопустим. Я пробовал в самом начале. Первые несколько недель заставлял себя трахать безликих кукол, чьи имена забывал еще до того, как кончить им на спину. Лишь бы вытравить Дану из головы хоть на час. Но безуспешно. Несколько минут кайфа, а потом снова пустота и ее лицо перед глазами.

Дана.

Дана.

Всегда только Дана.

После пары таких жалких попыток я наконец перестал притворяться, что другая женщина способна хоть ненадолго ее оттуда вытеснить.

И тут раздается ее вздох.

Дана снова шевелится, бедра слегка приподнимаются над матрасом. Следует еще один стон, уже громче.

Видеть, как она играет с собой — настоящий дар. Но не иметь возможности быть тем, кто вызывает эти прекрасные звуки, и не дать ей то, чего она жаждет — это, блядь, чертова пытка.

Кого она представляет? Какому ублюдку позволяет прикасаться к себе?

В голове на миг вспыхивает чужое размытое лицо. Я прикусываю щеку так сильно, что во рту появляется металлический привкус крови.

Я должен быть в ее снах и мыслях. Внутри нее. Везде, где только можно.

— Дана… — шепчу я в пустоту. — Что ты со мной делаешь?

Резко расстегиваю ширинку и тяну вниз. Она не просыпается, лишь издает еще один приглушенный звук. Вытаскиваю член и торопливо, почти с остервенением обматываю вокруг него трусики Даны. Начинаю грубо дрочить в ритме ее сбившегося дыхания и тихих стонов, которые никто и никогда не услышит, кроме меня. Я не позволю.

Мысленно представляю, как зарываюсь лицом в ее теплую плоть между бедер. Вдыхаю ее пьянящий аромат, слизываю солоноватую сладость с кожи, касаюсь нежных складок мозолистыми пальцами. А Дана извивается подо мной, дергает меня за волосы и громко стонет мое имя.

Реальность и фантазия смешиваются, когда Дана приближается к собственной разрядке. Она напрягается и подается бедрами вверх, навстречу призрачному любовнику из сна. Я ускоряюсь. Еще немного, еще чуть-чуть…

— Нгхх… ммм…

Ее рука в последний момент выскальзывает из-под шортиков, и Дана всхлипывает во сне.

Я подхожу к кровати, опускаюсь на колени и осторожно отвожу ее руку в сторону. Слежу за ее дыханием, убеждаясь, что она крепко спит. И только после этого медленно сдвигаю ткань шортиков и касаюсь пальцем клитора.

Дана хмурится во сне и дергает бедром. Я тут же замираю. Если сейчас откроет глаза, объяснить мое присутствие будет сложно. Но постепенно ее лицо снова расслабляется.

Склоняюсь ниже, и малышка тихо стонет. Свободной рукой снова обхватываю член и продолжаю дрочить. Она становится все более мокрой и уже дрожит от наслаждения, а тихие звуки удовольствия превращаются в нечленораздельное бормотание.

Не выдерживаю, подтягиваю край балаклавы, освобождая рот, и касаюсь ее языком. Дана тут же начинает двигать бедрами мне навстречу. Я уже не контролирую себя, а просто следую за ней, за ее удовольствием.

— Да, моя девочка… вот так… — шепчу я в ответ, хотя она и не слышит.

Настойчиво ласкаю ее языком и все быстрее дергаю член рукой. Дана содрогается раз, другой. Ее веки трепещут, но она не просыпается, а розовые губы приоткрываются в беззвучном крике.

Я больше не могу терпеть и кончаю. Упираюсь лбом в матрас рядом с ее бедром и остаюсь так на мгновение, пытаясь прийти в себя. Дана расслабленно выдыхает и переворачивается набок, спиной ко мне, погружаясь в безмятежный сон, с едва заметной улыбкой на губах.

Слизываю ее сладость дочиста и аккуратно поправляю на ней шортики. Затем отстраняюсь, опускаю балаклаву обратно и снова становлюсь тенью. Призраком из прошлого, о котором она, наверное, уже забыла.

Ты думала, что все закончилось в ту ночь, ангел. Но скоро ты снова будешь моей.

Перед уходом еще раз поправляю край одеяла, затем разворачиваюсь и исчезаю в темном коридоре.

С днем рождения, мой прекрасный ангел.

Глава 1. Дана

Лас-Вегас называют городом грехов. Любой, кто бывал на Стрипе, слышал заезженную фразу: «Все, что было в Вегасе, остается в Вегасе». Дешевый слоган для туристов. Им нравится думать, что измена жене или просаженная за ночь в блэк-джек сумма и есть настоящий порок. Детский лепет.

Я слишком долго живу в Лос-Анджелесе, чтобы верить в эту красивую версию города. Солнце здесь почти круглый год, океан рядом, а вдоль улиц растут пальмы. Люди приезжают в Эл-эй с уверенностью, что именно у них все получится. Нужно только хорошо выглядеть и улыбаться нужным людям.

А потом сворачиваешь с Сансет на пару улиц дальше, и картинка резко меняется. В прокуренном мотеле за сотню баксов можно купить чужое тело или несколько часов забвения. На тротуаре спит человек, которого прохожие спокойно обходят, продолжая смотреть в телефоны. Ночью почти постоянно слышны сирены. Иногда скорая едет к очередной передозировке, а полиция — к трупу в канаве.

Я хорошо знаю, о чем говорю. И сейчас сама пытаюсь понять, как вообще жить дальше.

Для остальных у меня вроде бы идеальная жизнь. Дана Вега. Наследница, которая вытянула счастливый билет еще в колыбели. Золотая девочка, чья главная проблема — выбрать цвет «Мазерати» под красную подошву лабутенов. Большинство даже не поверит, если я расскажу правду.

Иногда мне становится смешно от собственной жалости к себе. Достаточно опустить глаза на платье: шелк, идеальный крой, цена примерно как годовая зарплата медсестры. Где-то прямо сейчас ребенок роется в мусоре, потому что дома нечего есть. Где-то мать готова отдать собственного ребенка очередному извращенцу за новую дозу. А у меня есть дом, деньги, образование, возможность купить почти все, что захочу, — и я все равно сижу здесь и думаю о том, как мне тяжело.

Избалованная, черт возьми, девчонка.

Вот только я бы без раздумий отдала и платье, и деньги, и половину всего, что записано на мое имя, за один нормальный день. Такой, в котором мама с папой живы и могут меня обнять. В котором я смотрю в зеркало и вижу прежнюю себя — девушку, которая еще не знает, что у настоящих монстров бывают красивые лица.

— Эй, очнись! Ты где витаешь? — раздается рядом со мной знакомый голос. — Перестань так напряженно думать, у тебя морщинка появится.

Я моргаю, возвращаясь к Элле, моей лучшей и единственной подруге. Опять выпала из разговора и даже не поняла когда. Элла давно привыкла к таким провалам, не злится и не требует немедленно объяснять, что со мной происходит.

— Извини, — бормочу я, натянуто улыбаясь. — Что ты говорила?

— Повторяю: в своем шелковом саване ты похожа на монашку, а не на именинницу! — фыркает она и сует мне под нос маленькое черное кожаное платье. — Вот, надевай, и не спорь со мной!

— Элла, я не могу. Это слишком.

— Слишком? Дана, это «Ангел», а не воскресная школа. Тебе двадцать. Твой день рождения. Может, хватит хоронить себя заживо?!

Ах да. «Ангел».

Гениальная идея Эллы. Закрытый клуб, о котором в приличном обществе не говорят. Место, где торгуют грехами, назвали в честь небесного создания. Иногда мне кажется, что моя подруга не успокоится, пока окончательно не сведет меня с ума и не сдаст в психушку.

— Ты же знаешь, я не могу. После… — Я замолкаю, не желая даже произнести то, что со мной случилось.

— Именно поэтому мы туда и идем! — начинает Элла, но, заметив выражение моего лица, тут же сбавляет напор и протягивает мне наряд из гладкого атласа. — Послушай, я знаю, что тебе страшно. Но там строгие правила и конфиденциальность. На входе забирают все гаджеты, гостей не фотографируют, а адрес клуба не афишируют. Это абсолютно безопасно. Точного адреса не знает никто из гостей.

После слова «безопасно» спорить с Эллой становится сложнее. Пока она продолжает рассказывать о клубе, я уже возвращаюсь мыслями к тому, что приснилось сегодня ночью, хотя мне стыдно даже вспоминать об этом. Прикосновения мужчины были до жути реальными, и я… плавилась в его руках. Отзывалась на каждое движение пальцев, на скольжение влажного языка между моими бедрами. Во сне я не кричала от ужаса, а стонала от удовольствия.

И пусть утром шорты оказались сухими, все тело гудело так, будто это случилось на самом деле. Значит, какая-то часть меня еще жива. И, возможно, там, где никто из гостей не знает, кто я, мне будет проще снова подпустить мужчину близко? И тут же думаю: наивная. После всего, что случилось, так рисковать — глупость. Однажды я уже слишком дорого за это заплатила.

— А тебе-то это зачем? — выдыхаю я.

— О, милая, для меня это практически производственная необходимость, — усмехается Элла. — Сама прикинь: один неверный шаг в обычном баре, и завтра желтая пресса смешает меня с грязью. А там я могу расслабиться. И ты сможешь. Хотя бы попробуй. Никто тебя пальцем не тронет, если сама не захочешь. Да и день открытых дверей для новичков прямо в твой день рождения. Это же знак, Дана!

Подруга смотрит с такой надеждой, что я чувствую себя последней дрянью. Но фраза про «если сама не захочешь» не выходит из головы. Это имеет значение для меня. По крайней мере, там мое «нет» должно действительно что-то значить.

В итоге снова уступаю.

— Ладно. Но если мне не понравится, мы уходим.

— Договорились! — Элла тут же хватает с кресла еще два наряда.

Первым показывает алое платье с высоким разрезом. Подобрать под него белье — отдельный квест. Потом разворачивает нежно-розовое, которое облегает так плотно, что под ним не скрыть ни единого изъяна.

— Элла, может, не надо? — устало бормочу я. — Давай я просто надену что-нибудь из своего?

— Дорогая, там дресс-код «искушение», а не «воскресная прогулка с собакой»! — начинает она и осекается, заметив мое лицо. — Дана, тебе нужно снова почувствовать себя красивой.

— Я не хочу, чтобы на меня смотрели и видели… шрамы.

Элла сразу становится серьезной. Осторожно кладет одежду на кровать и берет меня за руки.

— Послушай, ты прекрасна. И неважно, что случилось. Шрамы не делают тебя уродливой.

Слова Эллы задевают сильнее, чем я ожидала. Я привыкла видеть в шрамах только то, что со мной сделали. О том, что я вообще оттуда выбралась, вспоминаю гораздо реже.

— В «Ангеле» ты хотя бы сама решаешь, что тебе подходит. Просто попробуй.

— У меня может начаться приступ, — наконец признаюсь.

— Я буду рядом. Если тебя накроет, сразу уйдем.

Ее уверенность передается мне и я немного успокаиваюсь.

Что, если Элла права? Если и дальше шарахаться от всего, что связано с близостью и чужим вниманием, ничего не изменится. Сегодня я хотя бы сама могу решить, чего хочу. И, возможно, впервые за долгое время попробовать желать чего-то без страха, что за это придется расплачиваться.

— Хорошо. Тогда красное.

Высвободив руки из ее хватки, я решительно беру платье. Все еще не верится, что я действительно собираюсь выйти в нем из дома. Но не давая себе ни секунды на сомнения, иду в ванную и плотно закрываю за собой дверь.

Ткань скользит по бедрам и садится почти идеально. Слишком идеально. Платье открывает плечи, подчеркивает талию и оставляет заметной часть шрама сбоку. Поворачиваюсь перед зеркалом, пытаясь найти ракурс, в котором его не видно, и злюсь на себя за саму попытку.

Последнее время я выбираю одежду не по тому, нравится ли она мне, а по тому, сколько кожи может спрятать: высокие воротники, закрытые спины, плотные ткани даже летом.

Провожу пальцами по неровной полосе на коже. Она давно зажила. Не болит. Тянусь за косметичкой, уже собираясь замазать видимый участок плотным тональным средством, но останавливаюсь. Закрываю крышку и убираю баночку обратно.

Пусть. Если кто-то решит пялиться — это будет его проблема.

Когда я возвращаюсь в комнату, Элла, листающая что-то в телефоне, поднимает голову и замирает.

— Ох… — только и выдыхает она, медленно откладывая гаджет. — Дана. Это… просто… нечестно по отношению к остальным женщинам. Богиня.

Я подхожу к большому зеркалу и невольно задерживаю дыхание. Незнакомка в отражении напоминает мне Дану, какой я была два года назад. Ту, что не боялась жить, смеялась громко и танцевала до рассвета.

— Нравится? — спрашивает Элла, останавливаясь у меня за спиной.

— Да, — шепчу я.

— Вот и отлично. — Она кладет руки мне на плечи, встречаясь со мной взглядом в зеркале. — Теперь несколько последних штрихов.

Подводит меня к туалетному столику, усаживает в кресло и быстро поправляет макияж: еще один слой туши и помада винного цвета. В конце наносит немного парфюма.

— Никаких больших сумок, — командует она, протягивая мне крошечный черный клатч. — Только чтобы положить телефон и чуть-чуть косметики. Все. Ты идешь получать удовольствие.

— Или сердечный приступ, — бормочу я, поднимаясь.

— Я выберу первое, — подмигивает она. — А теперь в путь! Наша карета ждет!

Сердце колотится, пока мы выходим из дома. Прохладный вечерний воздух касается обнаженной кожи спины, и я инстинктивно ежусь. На тротуаре нас ждет черный седан, роскошный даже по меркам Беверли-Хиллз. Рядом с ним стоит молодой мужчина в строгом костюме и с наушником в ухе.

— Добрый вечер, дамы, — приветствует нас водитель со сдержанной улыбкой и учтиво открывает заднюю дверь. — Прошу.

Элла первой ныряет в салон, я забираюсь следом, придерживая платье, чтобы не зацепить каблуком подол. Внутри прохладно, пахнет новой кожей и дорогим парфюмом. За плотной тонировкой огни ночного Лос-Анджелеса превращаются в размытые цветные пятна, и я окончательно перестаю понимать, где мы находимся.

— Скоро будем на месте, — сообщает водитель. — Перед выходом вам нужно будет надеть повязки.

Он кивает на две черные шелковые полоски, лежащие между нами на кожаном подлокотнике.

Значит, даже вход в клуб нам не покажут? Отлично. Добровольно закрыть глаза, сидя рядом с незнакомым мужчиной, и на несколько минут полностью отказаться от контроля — примерно все, что я обычно стараюсь никогда не делать.

Провожу большим пальцем по гладкому краю повязки, но брать ее пока не спешу. Элла замечает это и едва заметно кивает.

— Не беспокойтесь, это стандартная мера конфиденциальности, — добавляет водитель, не отрываясь от дороги. — Как только решите покинуть клуб, сообщите администратору, и я сразу за вами приеду.

— Спасибо.

Элла наклоняется ближе.

— Эй. Просто дыши. Ты со мной и, черт возьми, сегодня твой вечер.

Я ничего не отвечаю, только сильнее сжимаю ее руку. Вспоминаю свое отражение перед выходом: красное платье, прямые плечи и ту редкую уверенность, которую тогда действительно почувствовала. Цепляюсь за это воспоминание и улыбаюсь.

— Хорошо. Давай повеселимся.

Подруга начинает болтать о клубе и его гостях, а я делаю вид, что внимательно слушаю.

Вскоре машина плавно сбавляет ход и останавливается.

— Приехали, — произносит водитель, поворачиваясь к нам. — Можно надевать повязки.

Сейчас меня поведут неизвестно куда, и я уже не чувствую себя такой смелой, как перед зеркалом.

Элла легонько толкает меня локтем.

— Не дрейфь, подруга! — подмигивает она и берет одну ленту. — Доверься мне.

Хочу отстраниться, сказать «нет», выскочить из машины и убежать. Элла уже тянется к моим волосам, но я перехватываю ее за запястье.

— Подожди.

Она сразу замирает.

— Передумала?

Подруга наверняка расстроится, но через полчаса я окажусь дома, в своей спальне, где все знакомо и предсказуемо. Никто не заставляет меня выходить из машины или закрывать глаза. Элла сразу остановилась, как только я схватила ее за запястье. Я могу уехать. Еще секунду держу подругу, а потом наконец отпускаю.

— Нет. Завязывай.

— Точно?

— Пока не передумала.

Элла еще секунду смотрит на меня, словно проверяя, не передумаю ли прямо сейчас, а затем осторожно прикладывает прохладную ткань к глазам и заводит концы за голову.

— Я не вижу ни черта! — шиплю я.

— Именно так и должно быть, — усмехается она. — Это часть игры.

Водитель помогает и тихо открывает дверь, впуская в салон прохладный ночной воздух, пахнущий жасмином и влажной землей после недавнего дождя. Кто-то берет меня за руку и помогает выйти. Под тонкими подошвами туфель хрустит мелкий гравий.

— Пожалуйста, будьте осторожны, — предупреждает водитель совсем рядом. Его голос помогает сориентироваться, и я сосредоточиваюсь на следующем шаге. — Несколько ступенек вверх.

Элла идет вплотную с другой стороны, и мы вместе заходим в помещение. Внутри гораздо теплее, пахнет сандалом, дорогими сигарами и чем-то сладким, цветочным.

— Дамы, добро пожаловать в «Ангел», — раздается мелодичный женский голос. — Сейчас с вас снимут повязки.

Кто-то тянет за узел на моем затылке, и ткань соскальзывает с глаз.