Przejdź do audiobooka
В теплое росистое утро 14 июня 1954 года с группой ровесников я оказался с удочкой на берегу Кичуя. Там мы разбрелись по своим излюбленным местам. У каждого из нас такие места были. У кого-то именно там сорвалась с крючка большая рыба – голавль весом в 2 кг. У другого – попался когда-то на крючок голавль еще крупнее. И хотя он до конца боролся за свою жизнь, все же был вытащен каким-то чудом на берег и позднее угодил в домашнюю уху. Каждый из нас помнил такие места и ждал повторения былого, но на более удачной основе.
С утра уже жарко палило солнце, было душно. Через час-другой мы наверняка стали бы собираться в одном месте, и началось бы в сопровождении фонтанов брызг азартное купание. Но до этого радостного события дело в этот раз не дошло. Потягивал легонький юго-западный ветерок, на небе появились мощные кучевые облака, а издали стали доноситься до нас глуховатые раскаты грома.
Надо признаться, что летней грозы в сельской местности боятся сильнее, чем в городе. Деревня и вся окружающая ее местность полностью открыты перед любой стихией: нет там искусственных громоотводов и более надежных укрытий, кроме кроны раскидистой ветлы да ветхих соломенных крыш деревянных изб. В пору моего детства считалось, что переносить грозу в открытом поле или на лугах у реки еще опаснее, чем дома в деревне. Поэтому родители, уходя на работу, наказывали нам, чтобы мы бежали домой при виде надвигающейся свинцово-лиловой тучи.
Услышав на Кичуе первые раскаты грома, мы как-то разочарованно засуетились и стали обсуждать, что же нам делать. Тем временем туча взмывала, приближаясь, и заняла собой едва ли не половину неба. Поколебавшись, мы начали сматывать удочки и заторопились домой, постепенно ускоряя шаг. От Кичуя до наших хат было примерно 2,5 км пути. Бежали мы прямо навстречу двигающейся на нас туче. Тут мы, не зная того, действовали прямо по совету полководца А. В. Суворова: «Не ждать приближения опасности, а двигаться навстречу ей…». Гроза уже вовсю бушевала. Раскаты грома следовали почти мгновенно за многочисленными молниями. Гремело же так, что даже содрогалась земля под нашими босыми ногами. У леса, что находился за нашей деревней, темной свинцовой стеной шел уже мощный ливень. Попасть под него нам очень не хотелось, и бегу своему мы прибавили жару. Но когда бежали, грозы боялись еще больше: старшие нам советовали, что в грозу лучше не бегать, и приводили пример, свидетелями которого мы были сами. Однажды к соседскому дому во время сильной грозы и ливня мчался теленок, и в него попал разряд молнии. Мы видели, как он упал замертво, будто подкошенный. И все-таки мы бежали столь быстро, что успели заскочить в свои родные хаты, и одновременно с этим на деревню обрушился сильнейший ливень.
Бабушка была дома. Она обрадовалась моему возвращению. Она и моя сестра готовили ведра и тазики, поскольку из опыта знали, что наша ветхая крыша пропускает через себя, намокая, практически весь дождь в нашу «горницу».
Гроза и дождь усиливались: на улице стало сумеречно, как будто наступило полное солнечное затмение. Вскоре в ведра и тазики через крышу и потолок избы струйками и ручейками потекла желтовато-коричневая, как заварка чая, дождевая вода. Посуды явно не хватало: с потолка на пол текли все новые и новые струйки воды. От них уже негде было укрыться, и мы вымокли до нитки.
В самый разгар этого буйства стихии кто-то из взрослых пробежал по улице с отчаянным криком: «Пожар!». В деревне это слово наряду со словом «смерть» считается самым страшным. Бабушка рассказывала нам, как много раз горела деревня. Бывали случаи, когда не оставалось в целости ни одного дома: выгорало все подчистую. Люди после пожара ютились в погребах и землянках. В невероятных лишениях и муках на расчищенном пепелище снова стучали топоры и звенели пилы. Люди, как муравьи, строили себе новый приют, к сожалению, зачастую только до очередного пожара.
После услышанного возгласа мы с бабушкой выскочили во двор посмотреть, не мы ли горим. К счастью, в своем дворе мы не увидели ни пламени, ни дыма. А, выйдя на улицу, заметили поднимающийся большой столб дыма в районе дальнего нижнего конца нашей деревни. Ливень тем временем не прекращался.
Бабушка, явно перепуганная больше нас известием о пожаре, не находила себе места. Время от времени она произносила: «А что если огонь перекинется на соседние дома и заполыхает вся деревня?». Меня решили отправить к очагу пожара на разведку. С тревогой, хлюпая босыми ногами по ручьям и лужам, я приблизился к избе Ермиловых, полыхающей со всей силой. Бабушка дала мне строгий наказ: «В огонь не лазить и близко к нему не подходить!».
Погорельцы с минимальным скарбом, вымокшие до нитки, сутулясь, держались вместе. Кто-то из них навзрыд плакал. Часть деревенских мужиков суетились возле огня и обливали горящие бревна водой из ведер. Около огня было нестерпимо жарко. От людей шел пар: сохла вымокшая одежда. Невдалеке стояла запряженная в дрожки с бочкой воды на них единственная колхозная кляча. Никаких автомобилей, даже оборудованных для тушения пожаров, в нашей деревне и соседних с ней тогда не было.
Я вернулся домой, доложил бабушке обстановку на пожаре. Она выслушала мой рассказ с явной озабоченностью. Я заметил, что в мое отсутствие бабушка с сестрой начали связывать в узлы наши ветхие постельные принадлежности и какие-то носильные вещи. Они готовили их к тому, чтобы вынести подальше от строений на огород. Их намерения мне показались уж слишком неадекватными той реальной обстановке: до нашей избы от очага пожара было не менее 500 м. Однако напуганная в своей жизни всем, бабушка все же не удержалась и предложила часть нашего скарба вынести на огород.
Явно неохотно и под дождем этот замысел мы частично реализовали. После этого на место пожара мы отправились вместе с сестрой, ей тоже хотелось посмотреть на случившееся и даже побрызгать на огонь водой.
К нашему приходу изба Ермиловых практически уже догорала. Возле избы стало еще жарче. Жар доходил до соседних домов, что стояли слева и справа. Хозяева этих изб периодически плескали из ведра и вениками на бревна воду. Несколько мужиков находились на крышах этих изб. Они тоже ковшами плескали воду на соломенные крыши, и так уже хорошо вымоченные ливнем. От бревен, соломы и самих людей шел интенсивный пар. Создавалось впечатление, что все эти предметы, неодушевленные и живые, тоже вот-вот вспыхнут ярким пламенем.
А сам дом Ермиловых загорелся от попадания молнии. Вся семья из семи человек, обедая, сидела за столом. Никто, к счастью, не пострадал. Во время одного из проблесков молнии послышался характерный треск, и в то же мгновение раскололось висящее на стене зеркало. Когда люди выскочили наружу, соломенная крыша конька избы и часть карниза уже полыхали.
Ближе к концу пожара, когда тушить было практически нечего, из соседних деревень с бочками воды подкатили несколько ручных насосов на конской тяге. Четыре мужика должны были за деревянные ручки приводить в движение не очень послушные клапаны насосов. Тогда из его шланга начинала струиться со слабым напором вода, как будто из рукомойника.
Там же на пожаре я услышал полулегенду-полубайку о том, что пожары, начавшиеся от молнии, очень трудно тушатся. Их будто бы обычная вода по-настоящему и не берет. Говорили даже, что они поддаются тушению, если обливать пламя и огненные бревна молоком от коровы. Да и то, мол, для этих целей годится молоко только от коров черной масти. Это, была, конечно, шутка. Я, грешным делом, зная всех коров нашей деревни (приходилось их время от времени пасти в порядке очередности), сокрушался, что в нашем табуне не было ни одной коровы с черной шерстью.
Пожар, слава Богу, не перекинулся тогда на соседние избушки: возможно, ливень был на стороне людей тоже. К тому же не было сильного ветра. Но деревня наша много лет жила после под его впечатлением. Стали еще больше реально бояться грозы, особенно в ночное время.
Наша бабушка непременно будила нас ночью, как только собиралась гроза. Подниматься с постели нам не хотелось, и мы не понимали, зачем надо это делать. Когда мы повзрослели, она объяснила, что спящими мы могли сгореть, если попадет в дом молния и бабушку вдруг молния первой убьет. Так трогательно она переживала и заботилась о нас в каждую минуту своей жизни!
Неизгладимый след оставил тот деревенский пожар в моей душе. С оттенком грусти и неизбывной горечи я вспоминаю при этом слова А. И. Герцена, сказанные им когда-то: «В пожаре есть что-то революционное: огонь смеется над собственностью, нивелируя состояния…».
Мне думается, что вот такой нивелировки уж, конечно, никто не желает.
Рыбалку с лодки я не очень люблю. Мне больше нравится забрасывать удочку или закидушку с берега и постоянно чувствовать под ногами земную твердь. Тем не менее иногда выплываю на старенькой резиновой лодке на середину какого-нибудь озерца и караулю там окуней, линей и сорожек. Вот и на этот раз я отплыл от берега Пионерского озера и бросил якорь в самом глубоком месте. Клевало плохо. Я менял время от времени насадку, подбирая самую лакомую для капризной рыбки. С воды приятно разглядывать берега, любоваться живописным лесом со стороны Красного Ключа, отдаленными в синеватом мареве кручами на противоположном берегу Камы и красивыми домиками пробудиловских садоводов.
Неожиданно я заметил приближающийся к лодке длинный след на воде, тянувшийся со стороны леса. Как и подумалось, это был уж – отменный пловец. Плавают ужи удивительно легко и просто, как, впрочем, и ползают тоже: извиваясь всем телом и особенно чудным хвостом. Когда уж плывет, головенку он держит горизонтально, подняв чуть-чуть над водой то ли на уровне шеи, то ли на части туловища. При этом хвост заменяет ему и мотор, и весла, и плавники, и руль. Удивительное создание мудрой природы! «Минует лодку или заплывет в гости?» – мелькнуло у меня в голове. Уж был совсем рядом и, коснувшись низкого бортика, мастерски вполз в мою лодчонку. Некоторое время он поласкал меня своими глазенками, как бы гадая: выдворяться ему или нет. Не заметив в моей позе ничего угрожающего и агрессивного, уж принялся, как положено в гостях, за трапезу. Он быстро слизал ползающих по сырому дну лодки нескольких дождевых червей, подобрал парочку слизней, приготовленных мною для насадки на крючок, и затем вопросительно посмотрел в мою сторону. Я насыпал на дно лодки немного перловой каши, сдобренной анисом и подсолнечным маслом. Уж с завидным аппетитом собрал все до зернышка. После этого, немножко понежившись, он подполз к моей руке и ласково коснулся ее своим теплым тельцем. Я как давнего знакомого погладил его. Будь у ужа руки, думаю, он бы крепко пожал мою руку в знак благодарности за короткий отдых, за «шведский стол», за радушие и гостеприимство. Уж пристально, не моргая, поглядел мне прямо в глаза, всем видом своим выражая удовольствие. Затем он тихонько сполз в воду и опять поплыл в сторону пробудиловских дач. А я, любуясь, все смотрел ему вслед. Вскоре я заметил еще один след на воде, идущий со стороны леса. Все было так же: те же естественные бесшумные движения, в такой же позе такая же голова с характерной желтой полоской на ней и тот же маршрут. Я стал уже готовиться к приему еще одного гостя. Но что это: уж по дуге стал огибать мое утлое суденышко, подчеркивая, что не нуждается в отдыхе. И действительно, он так и поступил: не причаливая к моему борту, он, извиваясь, поплыл дальше. Я же задумался: почему этот уж повел себя по-другому? Возможно, он ошибочно принял меня за врага. А может быть, в отличие от первого, он был сыт и не нуждался в промежуточном отдыхе и соблазнительной трапезе. Однако это лишь мои догадки. Истинную причину такого поведения знает только сам уж. Как и в первом случае я, долго любуясь, проводил его глазами до самого берега.
Семилетний сын попросился со мной пойти на подлёдную рыбалку. И вот мы на льду Пионерского озера. Просверлили лунки, забросили удочки с мормышкой и мотылём.
Появился первый улов – маленькие окуньки и плотвички. Я поспешил поставить их для насадки на тройник – любил ставить жерлицы на щук. Изредка и в самом деле хищницы попадались. Отойдя на середину озера, я услышал крики моего мальчика. Он бежал ко мне со всех ног. Приблизившись ко мне и часто моргая глазёнками, он сказал, что на крючок попался чертёнок. Пока мы бежали к его снасти, сын торопливо рассказал, что попавшееся на крючок существо покрыто шерстью и хвостатое. Бывалый рыбак, я вздрогнул от неожиданности. Когда я попытался вытащить чудное животное, крючок высвободился из тела незнакомца и с клоком шерсти оказался на льду. А животное, обдав нас ледяными брызгами, исчезло на радостях под водой. Чертёнок сына на самом деле оказался обыкновенной ондатрой. Она, видимо, караулила мальков возле хлебных крошек и по неосторожности зацепила крючок.
За всю мою многолетнюю рыболовную практику это был единственный случай попадания ондатры на крючок. Но на свободе в летнее время я не раз наблюдал, как они плавают по озёрной глади. Иногда даже с пучком озёрной травы во рту. Наверное, для гнезда.
Я, сын Юрий и племянник Сергей прибыли ближе к вечеру на противоположный от города берег Камы. Пятого сентября погода стояла чудная. Мы размотали наши любимые рыбацкие снасти – закидушки. Клевало слабо. День быстро угасал. Возвращаться домой не хотелось. Мы решили заночевать на берегу. Собрали в кучу остатки сухого плавника, чем и обеспечили себя добрым костром на всю ночь. Он и обогревал нас, и отпугивал вездесущих комаров, и как неугомонный собеседник шептался с нами напролет всю ночь.
Вот уже полностью стемнело. Было совершенно безоблачно. Над нами открылась во всей красе «бездна, звезд полна». Им действительно не было числа, как и бездне – дна. Точнее М.Ломоносова тут, пожалуй, и не скажешь. Мы невольно заговорили о мироздании, о космосе, о возможной жизни на иных планетах в других звездных системах, о летающих тарелках, об инопланетянах, тоже созерцающих яркий звездный купол неба. Каким видится им наше Солнце и знакомые нам созвездья Большой и Малой медведиц? Вопросы чередой ставились один за другим и большей частью, как всегда, безответные.
Из костра же время от времени веером разлетались во все стороны искры, дополняя звездность неба и гармонируя с ним. Взошла луна. Она в эту ночь была в фазе полнолуния. Яркость звезд и неба заметно ослабела. Чем выше поднималось ночное светило, тем все больше наша ночь становилась похожей на белую ночь в районе Северной столицы. Вода на поверхности Камы отливала чистейшим серебром и плавно качала тянувшуюся в нашу сторону лунную золотую дорожку.
Кто-то первым заметил пролетающий прямо над нами искусственный спутник Земли. Он, как маленькая звездочка, не мигая, довольно медленно двигался с востока на запад. А самолеты в ночном небе узнаются с земли быстро по прерывистому миганию проблескового маячка. Самолеты летают в нашем небе всю ночь. Мы насчитали за ночь несколько десятков.
Неожиданно Сергей воскликнул: «Поглядите-ка, ночная тарелка!». Мы разом задрали головы: прямо над нами прочертил очень яркий след большой небесный пришелец – метеор. Он за секунду раскололся на две огненные части, которые еще секунду двигались одна за другой на небольшом удалении и быстро сгорели, оставив на мгновение несколько искр, точь-в-точь как из нашего костра. Гляди, человек, задирай выше голову и любуйся нездешней чудо-красотой!
Наконец зазвенел, заливаясь в ночи, колокольчик на одной из закидушек. Юра посмотрел на часы. Они показывали ровно 3 часа. Мне почему-то подумалось, что это подобрался нас будить (и так неспящих) ночной хищник – сом. Втроем мы побежали, как по команде, к месту сигнала. Мне, видимо по старшинству, доверили выбирать в ночи леску. Где-то на полпути я ощутил живую тяжесть и знакомые толчки и подергивания лески кем-то в воде. Я успел даже прошептать ребятам, что веду к берегу сома. Каково же было наше удивление, когда на мелководье заплескалась солидная рыбина в крупной чешуе, «как жар горя» в лунном свете! Мне невольно пришлось внести поправку в прежнюю гипотезу насчет сома. Я стал утверждать, что это крупный язь либо голавль. Даже в самую лунную ночь их отличить бывает трудно. Только на рассвете мы точно установили, что это голавль весом 2 кг. Он лежал на берегу перед моими глазами, как далекий пришелец из детства. Тогда мы ловили голавлей в Кичуе, насаживая на крючки кузнечиков, дождевых червей и изредка хлеб, которого и самим не хватало.
На этот раз ночной донный охотник заглотил солидного малька. Хотя у голавля нет видимых признаков хищника: внутренность рта и глотка у него гладкие, как современные пластиковые водопроводные трубки. Во рту этой рыбы нет ни одного зуба. Тем не менее рот голавля приличного размера, что и позволяет ему в непостные дни заглатывать живцов из разряда малолетних рыбок.
С поимкой рыбины космос отступил как-то на задний план. Мы занялись совсем прозаическим делом: к утреннему завтраку решили сварить ушицу из голавля. Она удалась на славу. Да и редко случается съесть что-либо на берегу без аппетита. Тем более после ночевки у воды.
Голавли и раньше-то очень редко попадались на крючок в Каме, а теперь и подавно. Достаточно сказать, что этот рыбацкий трофей оказался на крючке у нас с перерывом в 20-25 лет. Видно, такой большой промежуток времени нужен голавлю, чтобы нагуляться вволю, превратиться в матерого и, наконец, осчастливить рыбака, подобного мне.
На утренней зорьке удалось подцепить еще две пары судачков. Их мы привезли домой к отчету. Такой трофей, почти без костей, хозяйки особенно обожают.
На рассвете довелось наблюдать повадки другого берегового охотника – цапли. С каким удивительным вниманием эта длинноногая птица высматривает добычу на мелководье. Она приглядывается к береговой кромке прямо как человек, затаив дыхание. Мгновение, ловкое движение вниз – и заметавшийся в клюве лягушонок сопровождается в желудок птицы. Изредка ей попадаются на завтрак и мелкие ужи, и ослабевшие от чего-то рыбки. Цапля – охотник тоже классный. Она вроде бы и не ловит добычу, а цапает ее. Отсюда, видимо, и повелось название за этой птицей.
Ночь на рыбалке, хотя светало только после пяти часов утра, пролетела быстро и, как нам показалось, содержательно. В меру уставшие, пропахшие дымом костра, но довольные, к обеду мы возвратились в город. Возвращение домой – не менее приятно, чем рыбалка. А каким крепким и здоровым бывает сон после ночевки на берегу! Не верите – проверьте на себе сами.
Люблю бывать летом на рыбалке у сентяковской горы. В жаркую пору береговые камни раскаляются там как кирпичи в деревенской печке. Можно прокалить на них подошвы ног и даже поясницу, не хуже чем на медицинском приеме в городе.
На самих камнях и под ними здесь также греются обитатели береговой зоны. Лягушки и ящерицы искусно охотятся за комарами, мухами и кузнечиками, пожирают их в большом количестве. Маленькие ужата тоже питаются мошкарой. А вот матерые ужи, длиной в метр или два, не могут насытиться подобной мелкотой. Им подавай на обеденный стол что-нибудь покрупнее и посытнее: мышку, например, или лягушку.
Ужи – искусные охотники, в особенности за земноводными. Лягушки и жабы для них, видимо, такой же деликатес, как и для французов.
В середине августа я, грея пятки на камнях, тихо рыбачил закидушками на излюбленном месте. Совершенно неожиданно мимо меня вниз по откосу, покрытому мелкими камешками, к воде стремительно, словно на крыльях, в страшной панике пролетела лягушка. Все существо этого земноводного было нереально вытянуто в длину, а лапы передних и задних ног выполняли роль самолетных плоскостей. Лягушка прыгала, но ноги ее лишь касались камешков, от которых они отталкивались и снова вытягивались в струну, зависая в воздухе. Это было спринтерское лягушачье удирание. Но вот только от чего или от кого?
Как выяснилось вскоре, убегала лягушка стремительно к воде, спасая свою жизнь, от большого ужа. Движения змеи были сверхэкономны. Она как будто на невидимых шасси черной молнией гналась за несчастной земноводной с уже разинутым ртом. Еще секунда, и лягушка была бы схвачена мертвой хваткой.
Но квакушка этой секунды ей не подарила. Последним сверхпрыжком она махнула далеко в воду и глубоко нырнула на радостях в водную стихию. Уж – пловец классный, но ныряльщик плохой, и под водой он уже не охотник.
Змея облизнулась с явным огорчением и, посмотрев в мою сторону, повернула к берегу. Я понял, что она оголодала и нуждается хоть в каком-то утешении. Подойдя к ужу, я разбросал по камням часть дождевых червей, приготовленных для насадки на крючки. Уж быстро их подобрал и слопал. Червяк, конечно, не устрица, но, как говорят рыбаки, на безрыбье и рак рыба.
Зрелище, которое я наблюдал, затаив дыхание, подарила мне природа. Такое вряд ли увидишь и в кино. Я пожалел, что не было у меня тогда в руках камеры или хотя бы хорошего фотоаппарата. Мгновение то было воистину прекрасно. А участники его вне всякого сомнения были достойны друг друга.