Словами о всеобщем мире он прикрывал проповедь мира во что бы то ни стало и убеждением в том, что неприятель тоже положит оружие, усыплял последние вспышки взбудораженной национальной совести.
Только забывчивостью людей, только желанием, утопая, схватиться хоть за соломинку можно поэтому объяснить иллюзии некоторых, будто теперь большевики могут бороться за национальную целостность России. Будто их борьба может приобрести такой характер. Нельзя, унизив, растоптав душу, сделаться идеологом этой души. Разве растлитель, на этом растлении построивший свою систему, может стать стражем целомудрия своих жертв?
Но как бы ни было настойчиво стремление большевизма толкнуть русский народ на преступление перед самим собою, эта настойчивость не дала бы тех результатов, если бы он не нашел в самом народе благодарной почвы апатриотизма. Большевизм стал властью потому, что в тот момент это допустил, этому помог народ. Вот почему борьба с большевизмом есть не только свержение комиссародержавия, но и излечение или, вернее, воспитание русского народа до национального самосознания. Большевики, несмотря на все, продолжают существовать именно потому, что нет того огня, который внутри России спаял бы массы, осветил бы, зажег в умах одну мысль, способную родить энтузиазм, мысль о том, что каждый день существования большевизма есть невыносимое оскорбление святыни национальной самобытности, все новое переживание национального стыда.
Воцарение большевизма именно так и воспринималось всеми. На другой день после падения Зимнего и перехода власти к Смольному все демократические силы соединились на лозунге борьбы с большевизмом. Во имя чего?