По правде говоря, в своей профессии я больше всего не любил эту глупую череду банкетов и пышных празднеств. Сдача спектакля, ген. прогон, премьера, победы на фестивалях и т. д. – все отмечалось громко и с размахом, за богатым столом, великолепными закусками и морем горячительного. Я вовсе не рассчитывал на такой прием в Угорске и однозначно не планировал занимать тут какую-то должность. Однако «после драки кулаками не машут», я благодарно принял назначение и стоически выдержал посиделки. Банкет накрыли прямо на сцене, стол ломился от всевозможных угощений. Естественно, тут были все – от монтировщиков до директора, – и это было мне на руку. В тот самый момент, когда уже чуть хмельной Валера подливал всем очередную порцию беленькой, меня не отпускала одна мысль.
«Очень интересный момент получается. Маргарита Карловна Фишман была любовницей Зильберштейна и, получив от него состояние в пятнадцать миллионов долларов, вообще могла бы никогда не работать, как и ее прапрапраправнуки, но тем не менее она все еще здесь, при том еще ведет активную борьбу за сохранность театра. Зачем это ей?» – не сводя глаз с хитрой физиономии Мадам Фишман, думалось мне.
– Дамы и господа, разрешите поднять тост за новые и смелые решения и надежду, которую нам подарили в лице Андрея Глебовича Штольца, за вас. – Четвертый тост подряд Альберт рассыпался в благодарностях и едва не плача преданно прикладывал голову к моему плечу. Я снисходительно улыбнулся на это, залпом принял отмеренную мне граммовку и, дабы предотвратить новое проявление любви Альберта ко мне, встал из-за стола и благополучно со всеми распрощался, поставив репетицию на одиннадцать утра, чтобы все могли воскреснуть и, приняв на грудь рассола и пару таблеток аспирина, явиться на работу. Пожав руки мужчинам и улыбчиво кивнув женщинам, я взял пальто и спустился на улицу в ожидании уже вызванного мною такси. Тело немного расслабило от принятого алкоголя, вновь появилось дурное желание закурить, и едва я выловил крайнюю сигарету из пачки и прикурил, телефон жалобно затрезвонил в кармане. Так как этого номера никто из моих знакомых не знал, я четко понимал, кто звонит:
– Да, Яков Валерьянович, – натянуто процедил приветствие я.
– Коленька, дорогой, здравствуй! Что ж не сообщил о том, что добрался? Как дела в Угорске? – Его сладко-приторный голос выводил меня из себя одним своим звучанием. Затянув порцию горького дыма, я успокоился.
– Все в штатном режиме Яков Валерьянович, приняли с распростертыми объятиями, дали должность главрежа.
– Это великолепно, Коля, вот видишь, а ты менжевался, я знал, что кроме тебя их никто не окучит! Как продвигается дело? – бесцеремонно поинтересовался директор.
– Послушайте, театр на грани закрытия, некий местный авторитет Блатняков хочет снести его и построить торговый центр, – спокойно ответил я абсолютно ровным, металлическим голосом. В трубке повисла тишина, лишь изредка было слышно приглушенное дыхание Жлобова.
– Как еще раз фамилия этого фраера? – переходя на жаргон, поинтересовались на том конце провода.
– Блатняков Геннадий Рафаилович.
– Понятно. Держи в курсе, Коля, за это не переживай, тут сам разберусь, театр не должен закрыться, имей это в виду! Костьми ляг, но здание не отдавай. Сделай все для этого, понял?
Выдохнув последнюю фразу вместе с сигаретным дымом, я ответил:
– Уже делаю, – и повесил трубку. Мне было крайне приятно, что эта новость заставила Жлобова нервно передернуться, я уже ясно видел картину того, как он нарезает круги по кабинету, потрясывая плешивой головой, а его мешковатые щеки подрагивают в такт его разгоряченной мимике в тот момент, пока он яростно обзванивает всех своих криминальных дружков. Из размышлений меня вывел щелчок зажигалки за спиной. Обернувшись, я увидел Генриетту Робертовну, стоящую на крыльце и только что прикурившую тонкую сигарету в золотистом мундштуке.
– А, это вы Генриетта Робертовна, – неловко обозначив очевидный факт, я отметил, что актриса была трезва как стеклышко, несмотря на то, что не пропускала ни единого тоста, и вообще начала прикладываться еще до самого торжества.
– Ты долго будешь избегать меня, Андрюша? – вопросительно вздернув бровь, внезапно поинтересовалась актриса, исказив губы в ухмылке. Сказать, что я опешил – ничего не сказать, в голове было множество слов, но кроме дурацкого блеянья ничего не смог из себя выдавить. – Ты все такой же нерешительный, как и перед отъездом в Питер. Ну что, я рада тебя видеть, состоялся, молодец! Как насчет продолжения банкета? – похвала от этой женщины в этот момент звучала так, словно меня облили грязью и выматерили последними словами, а предложение и вовсе вывело меня из себя. Я приосанился, взял волю в кулак (даже мгновенно протрезвел).
– Простите, Генриетта Робертовна, почему вы так разговариваете со мной, будто мы с вами сто лет знакомы?! И не надо мне «тыкать», мы с вами на брудершафт не пили! – Это вызвало неимоверно бурную реакцию. Ее и без того огромные глаза округлились, и в них загорелся недобрый огонек, ее чуть пухлые губы расплылись в улыбке, не предвещающей ничего хорошего, отчего все морщины на ее лице, тщательно скрываемые косметикой, показались в свете единственного фонаря над дверью служебного входа.
– Ах вот как! То есть после всех твоих увещеваний забрать меня отсюда в Петербург, дать мне великие роли и кинуть мир к моим ногам, после всех наших страстных ночей ты делаешь вид, что вовсе не знаешь меня? Ну, ты, конечно, и сволочь! А я тоже, дурочка, нашла кому верить! Лжец и мерзавец! Ничем не отличаешься от своей проклятой тетки! – С этими словами она швырнула докуренную сигарету мне под ноги и гордо зашагала в сторону аллеи, прыгнув в только что подъехавшее такси… мое такси. На меня напал ступор, буквально какой-то паралич. Я видел эту женщину впервые и никогда с ней не пересекался. Я вообще относился к этому вопросу с крайней осторожностью. Еще до брака я всегда знал, помнил и держал в памяти имена, обстоятельства встречи и все, что у меня когда-либо было со всеми женщинами в моей жизни. И я мог гордиться тем, что ни одну из них не забыл и почти со всеми находился в хороших отношениях (ну или во всяком случае в нейтральных), а Генриетта словно поломала эту систему, после чего я присел на скамейку возле служебного входа и начал кропотливо вспоминать, где я мог ее увидеть. Лишь спустя несколько мучительных минут до меня дошла простая истина.
«Генриетта могла быть любовницей Штольца, и, вероятнее всего, так и было, они встречались где-то, и она приняла меня за него. Удивительно еще и то, что кроме внешних факторов мы с ним похожи по характеру, если не считать, что Штольц никак не считался с женщинами в своей жизни. Вот это я встрял, конечно! Она может заподозрить неладное, нужно быть осторожнее в десятки раз, я уже хожу по краю».
***
Весь остаток ночи я провел в долгих раздумьях. Мое положение меня, разумеется, никак не устраивало и наводило на тоску и желание сбежать отсюда куда подальше. Но мне пришлось с ужасом принять тот факт, что я оказался человеком, способным на необдуманные решения, и латентным любителем приключений на свою голову.
«Маргарита Карловна- загадка со звездочкой, в голове у старухи явно выстроен какой-то структурированный план, иначе я просто не могу понять, для чего ей вся эта показуха. Кроме нее, есть еще Анечка, которая своей притворно-невинной улыбочкой тоже вызывает кучу сомнений, а тут еще на фронте замаячила Генриетта со своей внезапно вспыхнувшей любовью к Штольцу. Думал ли я в моменты, когда делил с покойной Изольдой Гавриловной одну гримерку, что когда-нибудь буду притворяться ее родным племянником? Нет, конечно! А если бы я сказал ей об этом, меня бы мгновенно пырнули заточкой, хотя однажды в пылу какой-то посиделки она действительно называла меня Андрюшей и целовала меня в щеки. Теперь-то дошло почему».
Я лежал на крайне неудобной панцирной кровати советского образца и не мог уснуть. Квартиру, которую Яков Валерьянович с барского плеча мне выделил, вполне соответствовала его фамилии, ибо складывалось ощущение, что это съемное жилье многие лета являлось прибежищем для алкоголиков, наркоманов и прочих маргинальных личностей. Запах перегара и табака въелся в стены и желтоватые обои (которые, без сомнения, когда-то были белыми), а общее ее состояние описывало только слово – «убогая».
Помимо всего прочего меня волновало то, что на горизонте «нарисовался» этот самый Блатняков, о котором чуть поддатый Петрович сообщил кучу нелицеприятной информации. Если говорить в общих чертах, то в сравнении с Блатняковым тщедушный Жлобов казался просто пай-мальчиком, меценатом, филантропом и просто светлейшим человеком, и лично встречаться с ним я вовсе не хотел. Впрочем, когда мы пытаемся убежать от судьбы, мы находим ее именно на той дороге, по которой драпали от нее на всех порах.
Наутро я явился в театр за двадцать минут до положенного времени и, проходя в сторону зрительного зала, услышал громкие крики и ругань из кабинета мадам Фишман, дорога к сцене неизбежно вела через ее обитель, именно поэтому мне пришлось подойти ближе. Слышался гортанный голос помрежа Валеры, и тонко-протяжное хриплое сопрано Карловны.
– Я за себя не ручаюсь, Карловна, имей в виду! Думаешь, я не в курсе, что все денежки Льва Давыдовича ты прикарманила себе, а сейчас сидишь тут и играешь в добродетельную старушку?! У нас актеры от голода пухнут, все гримеры в кредитах, у всех семьи, а ты закрысила себе почти пятнадцать лимонов и живешь припеваючи! – Надо сказать, что помреж был возмущен до глубины души, так, словно это было его личной болью. Меж тем, бухгалтерша не уступала ему в оборотах речи.
– А тебя это прям гложет да, Валерочка?! Ты за свои деньги беспокойся, а не чужие считай. Все деньги Льва Давыдовича ушли на дело. – Карловна, видимо, прочитала немой вопрос в глазах Валеры и, не дав ему раскрыть рот, мгновенно на него ответила: – А вот на какое дело – тебя не касается!
Послышался громкий звук удара ладони об стол:
– Учти, старая ведьма, я просто так это не оставлю, в театре все про твои делишки знают! – С этими словами Валера словно бы вылетел из кабинета, едва не сбив меня с ног. Увидев меня, он сконфуженно выпрямился, кивнул головой и жутко злой двинулся в сторону курилки. Заприметив меня в дверном проеме, Маргарита Карловна расплылась в доброжелательной улыбке, я подумал, что надо ковать железо, пока оно согласно.
«Пора».
Я вошел в кабинет к Маргарите Карловне и закрыл за собой дверь. Бухгалтер сидела за офисным столом, укутавшись в шелковую шаль, и, попивая чай, стучала маленькими пальчиками по клавиатуре компьютера старого образца. Я решительно пересек кабинет и сел напротив нее.
– Хотел сказать вам отдельное спасибо за поддержку театра в сложное время. – Я решил заходить издалека, лицо старухи просияло.
– Ну что вы, я ведь ратую за этот театр, он ведь уже как дом родной, как можно отдавать его в лапы продажных коммерсантов и ворюг? – приторно-сладко ответила Карловна, предлагая мне чашку чая. Я любезно согласился, и пока старуха возилась с заваркой, чашками и зефиром, я огляделся вокруг. Несколько железных шкафчиков, забитых годовыми отчетами, видавший виды сейф в углу, несчастный фикус в горшочке, что несчастно поник всеми листочками и пожелтел от тоски, и огромный стол, на котором чинно выстраивались стопки папок, подписанных изящным почерком на корешках: «ЗАРПЛАТА ИЮНЬ», «ГАСТРОЛИ», «НАКЛАДНЫЕ ПО ДЕКОРАЦИЯМ» и т. д. Маргарита Карловна придвинула ко мне чашку, поставила тарелочку с зефиром по центру и присела напротив меня.
– Маргарита Карловна, – обратился я к бухгалтерше, поднося чашку ароматного чая ко рту, – скажите мне, пожалуйста, каким Лев Давыдович был человеком? Много про него слышал, но не имею полной картины.
Услышав про Зильберштейна, мадам Фишман опустила глаза в пол и, несколько раз сконфуженно кашлянув, ответила:
– Левочка… кхм… Лев Давыдович был человеком слова, они у него никогда с делом не расходились, он всю жизнь отдал театру, нашему театру. Хотя при всех его финансовых возможностях он мог бы ставить в Большом Московском театре или даже в Мариинке. Но он остался здесь, поднимать культуру этой провинциальной глуши. – Маргарита отхлебнула из чашки. – Он любил всех нас, золотой был человек.
Я сочувствующе кивнул и, поняв, что мне удалось зацепить старуху за живое, продолжил:
– А в каких отношениях с ним была труппа, может, какие-то конфликты внешние или внутренние? – как бы невзначай бросил я. Карловна насторожилась, это было видно по ее взгляду и осанке, натянувшейся, словно струна. Я осекся. – Не подумайте, что это допрос, просто чтобы принять на себя руководство таким большим коллективом, нужно знать достоинства и недостатки прежнего руководства, чтобы не повторять ошибок. – Тысячекратно благодаря своего педагога по актерскому мастерству, я блистательно сделал вид что действительно говорю о чем-то отдаленно для меня важном. А знаете, в чем секрет подобной техники? Самое главное – убедить в этом себя, убедить в том, что предмет беседы не то чтобы важен, да и вообще собеседник может не отвечать – мы много с этого не потеряем. И в тот момент, когда разум в этом убедится, то включится внутренняя вера, поменяется взгляд, даже осанка и манера речи, Карловна поверила и расслабилась.
– А, ну разумеется, это мне в голову не приходило. В труппе отношения были натянутые, чего греха таить. Лев Давыдович был человеком резким, очень порывистым. У него то и дело возникали конфликты. То с монтировщиками – они часто по синьке декорации плохо закручивают, однажды софит чуть на голову гримеру не грохнулся; то с Валеркой Самохваловым – потому как у него на все было свое мнение, это он сейчас успокоился… смирился, что ли? Потом с Чикушкиной война нагрянула – у нее в тот момент роман был с каким-то задрипанным режиссеришкой.
– С Чикушкиной? Это кто? – в моей голове всплывало досье, но такой фамилии я почему-то не мог вспомнить.
– Генриетта Робертовна Чикушкина, здрасьте. Вы чего это, нашу приму не знаете? Она ж в кабинете была, когда вас назначали.
– Да-да, точно, запамятовал. Скажите, а когда примерно у них был конфликт с Зильберштейном по поводу ее романа?
Маргарита Карловна напрягла извилины, отчего ее старческий лоб поплыл волнами морщинистых заломов:
– Так где-то года два назад, да, именно так. Она тогда уехала в Ялту на фестиваль моноспектаклей и задержалась там почти на полгода, Лев Давыдович звонил ей по десять раз на дню: она то не брала трубку, то отвечала дежурными фразами, то вовсе отключала сотовый. А на ней тогда был репертуар построен, у нее шесть спектаклей рабочих за сезон, роли главные. Какая у нее была Раневская, а Мурзавецкая! Андрей Глебович, ну просто загляденье. – Маргарита Карловна мысленно перенеслась во времена самого расцвета театра, а я жадно наблюдал за ней, пытаясь выведать как можно больше информации меня интересующей. – Она потом, конечно, вернулась в крайне скверном настроении и совершенно не способная работать. Лев ругался, рвал и метал, потом начал нещадно снимать ее с ролей, осталась только Кабаниха в «Грозе». Генриетта запила, а роли ее полетели по рукам, молодежь справлялась крайне скверно, зритель начал уходить из театра. Больше всего лавров доставалось Аньке Федотовой, молодая, перспективная, только закончила театральный, выскочка. – Последнее слово Карловна выплюнула словно бы вместе с ядом и чуть не поперхнулась чаем. У себя в голове я этот пунктик отметил. – Вот так как-то и случилось. – Маргарита замолчала, казалось, что история эта, видимо, рассказанная не в первый раз, вновь ударила ее в самое нутро. Не знаю почему, но я верил каждому ее слову, ведь сказаны они были искренне и шли из самого ее сердца. – Андрей Глебович, – обратилась она ко мне.
– Да, Маргарита Карловна.
Старуха отодвинула тарелку с зефиром и положила свою руку поверх моей, я смутился.
– Вы ведь не оставите нас? Вы наша последняя надежда, я не представляю, что мы будем делать без вас. Альберт не способен принимать важные решения в критических обстоятельствах, но директор он хороший. Гена Блатняков ведь не отступит от своего: если ему нужен театр, он получит его любыми, вы слышите? любыми методами.
– Маргарита Карловна, – начал я, вежливо убирая свою руку из цепкой хватки бухгалтерши, – я сделаю все, что в моих силах, в этой связи я и приехал сюда. Чтоб вывести всех ваших артистов на достойные им места на театральных подмостках, но мне нужна вся информация, касающаяся внутренних и внешних дел театра.
Так разговор затянулся еще на полчаса, я выходил из кабинета Маргариты Карловны до зубов вооруженный всем тем, что мне было необходимо для начала дела. Я шел в сторону зрительного зала, переваривая полученную информацию.
Как оказалось, в «лихие» девяностые Зильберштейн и Блатняков были самыми влиятельными людьми Угорска. Блатняков был начальником городского УВД, а Зильберштейн держал крупнейшую адвокатскую контору в области, так они и нашли друг друга. Гена Блатняков устранял конкурентов, давил всех несогласных, отжимал предприятия и перетягивал толстые пачки зеленых купюр резиночкой в те времена, когда страна загибалась от голода и разбоя.
Делал это абсолютно безнаказанно, потому как Давыдович его регулярно отмазывал, и все было шито-крыто, пока между ними не пробежала «черная кошка», вскружившая Блатнякову голову. Он влюбился в Ладу – жену Зильберштейна. Все происходило тайно, свидания, встречи – она отвечала ему взаимностью. Карловна, на удивление, знала все в подробностях, что лишний раз подтверждает, что она с Зильберштейном была в очень близких отношениях («очень» подчеркнуть!), кроме того, ее дикая нелюбовь к Ане Федотовой так же указывает на это.
В итоге всей этой любовной баталии Лев Давыдович узнал обо всем и решил завалить Блатнякова. Как это полагалось, забили стрелку, с каждой стороны по двадцать крепких архаровцев-полубоксов в кожаных куртках, в итоге все друг друга перевалили. Блатнякову на память от старого друга достался осколок гранаты в правом бедре, а Зильберштейн лишился большого пальца правой руки. На том и разошлись. Лев ушел от адвокатской деятельности, сдал всю черную бухгалтерию Блатнякова в столичную прокуратуру, дал показания, и уехал Гена коротать пятнашку строгого режима под Саратов. История, конечно, в той же мере печальная, в какой поучительная.
«Вот жили они душа в душу, людей обманывали на чем свет стоит, сколько жизней порушили, а в итоге вот как случилось. Один уехал нары топтать, а второй покаяться решил, людям искусство и счастье подарить. Вот только, судя по всему, после этой истории Зильберштейн и перестал доверять кому-либо, отсюда и все конфликты, а мадам Фишман, видимо, и была его последней отцветшей любовью. Так вот, в чем поучительная-то? Довольствуйся тем, что у тебя есть. Не посмотрел бы Блатняков на жену Давыдовича, все было бы по-другому. Жизнь бы в любом случае поставила их обоих на место, ибо то, что они творили в городе, уму непостижимо».
Я открыл двери зрительского зала и вошел в святая святых любого театра.
Зал, надо сказать, выглядел гораздо приличнее внешнего убранства здания. Высокий потолок с изящной, еще сохранившейся лепниной. Фешенебельная люстра высотой в два этажа переливалась блеклым светом, льющегося со сценической рампы. Звуки шагов мягко крал заботливо расстеленный под ногами красный ковролин, растекающийся рекой по всему залу и заканчивающийся у сценических подмостков.
На первых рядах уже сидели пришедшие на репетицию актрисы массовки. Вид у всех был крайне помятый, судя по всему, вчерашний банкет затянулся. Девушки о чем-то тихо переговаривались, бросая в сторону Генриетты Робертовны меткие, полные ехидства взгляды. На самом крайнем в ряду месте сидела Аня Федотова, пролистывая экран телефона в поисках какой-то сверхважной информации; на вчерашнем банкете ее не было, что подтверждало ее вполне работоспособное состояние. Свежим и бодрым выглядел только Альберт Феликсович, стоявший немного поодаль от всех остальных, у сценической лестницы, и о чем-то тихо переговаривающийся с Людочкой. Я прошел вперед, двумя хлопками привлекая к себе внимание.
– Итак, уважаемые артисты, Альберт Феликсович, – кивнув директору, поздоровался я, – приступим к репетиции нашего, не побоюсь этого слова, оскароносного спектакля. Для участия в конкурсе «Бриллиантовая кулиса» нам необходим спектакль, премьера которого состоялась в текущем театральном сезоне, принятый критиками и имеющий хотя бы минимальное количество рецензий. Есть ли в репертуаре такие спектакли? Если да, предлагаю подготовить его к прогону, я посмотрю и внесу корректировки. – Общее состояние всех сидящих в зале только ухудшилось.
– Последний отзыв, который был на спектакли нашего театра, принадлежал матери Петровича, и был не особо лестным. Этот вариант подойдет? – язвительно поинтересовалась Генриетта Робертовна, выпрямившись в кресле. Очевидно, что после вчерашнего разговора актриса сделает все возможное, чтобы уничтожить меня, если не физически, то хотя бы морально. Однако каяться мне перед ней было не в чем, и тяжкий крест вины тащить на себе я не видел смысла, поэтому благоразумно промолчал на ее выпад и обратил свой взор к Нервякову, вопросительно выгнув бровь, всем своим видом показывая, что вопрос все еще актуален. Альберт понял направление моего взгляда и его многозначительный подтекст, на что только развел руками.
– Открытия сезона так и не произошло, я вообще не планировал в этом году. Театр несет сплошные убытки, а новые спектакли на старых костюмах и декорациях не слепишь.
У меня внутри боролись два противоречивых чувства. Первое решительно требовало упасть на колени, а после долго биться головой о театральную сцену, проклиная все, что меня окружает. Второе безотлагательно молило собрать вещи и рвануть отсюда куда подальше, а между тем в голове протекала бескрайняя река матерной брани, которая вот-вот собиралась вырваться наружу, как вдруг случилось то, что ни первая, ни вторая мысль и уж тем более не мой пытливый ум даже вообразить не могли.
Дверь зрительного зала с треском открылась, и по бархатному ковру зашагали бодрым, почти солдатским строем восемь пар ног, принадлежавших людям, смутно имеющим представление об уголовном кодексе. Трое из них были облачены в поношенные, видавшие виды джинсы и черные водолазки, вульгарно обтекающие горы мышц своих бритоголовых хозяев. Их могучие шеи тяжело опускались вниз под весом массивных золотых цепей, так туго прилегавших к горлу, что скорее выполняли функции ошейников, нежели украшений. В каждом из них было как минимум два метра росту и почти сотня килограммов чистой агрессии, облаченной в крепкую мускулатуру. Шли они решительным клином – двое по бокам, один позади, – но больше всего внимания привлекала центральная фигура этой нелепой шахматной партии.
К свету рамп вышел мужчина, облаченный в абсолютно черный костюм из дорогого бархата. В его идеально начищенных лаковых туфлях отражался блеск его золотых запонок, а взгляд глубоко посаженных глаз цвета опала молниеносно пробежался по всем присутствующим. Его абсолютно лысая, округлая голова крепилась к плечам на очень короткой, почти отсутствующей шее, отчего казалось, она произрастает сразу же из плеч невысокого, поджарого мужчины, а его чуть смуглая кожа выдавала в нем то ли турецкое, то ли арабское подданство. Левой рукой, венчанной внушительным перстнем, мужчина опирался на черную кедровую трость.
И тут меня словно молнией ударило, я понял, кто стоит сейчас перед нами. Мой взгляд быстро вернулся к коллегам. У Альберта нервно дергался глаз и дрожали руки, Петрович и Евгенич медленно встали, закрывая собой худенькую Людочку, откуда-то из-за спины Петровича выглядывал и Валера. Даже Генриетта Робертовна встала и отошла ближе к кулисам, нервно теребя лацканы пиджака.
Геннадий Рафаилович Блатняков тяжело прокашлялся.
– Уважаемые. Я приехал к вам поговорить на тему вопроса, который беспокоит меня уже довольно давно. А я очень не люблю беспокоиться по пустякам. Вы меня понимаете?
Мышцы над его глазами собрались в причудливую гармошку, и я только сейчас заметил полное отсутствие у него бровей.
– Альберт. Здравствуй дорогой. – Блатняков двинулся вперед, его личная подсобная охрана, словно курсанты хореографического училища, запрыгали вслед за ним. Мужчина подошел к Альберту, крепко пожал ему руку. В этот момент я мог поклясться даже на святой исповеди, что впервые увидел, как у человека мгновенно седеет прядь волос, Альберт выдавил слабую улыбку, пытаясь унять дрожь в ногах, руках и челюсти. – Так вот, мои ребята тут поворковали с нужными людьми и составили бумажки кое-какие, давайте мы их подпишем, да и порешаем все миром, а? – Голос Блатнякова напоминал звук морского прибоя, бьющегося о прибрежную гальку, он то наступал и гортанным баритоном давил на слушателя, то отступал и ласковым тенором убаюкивал внимание.
– А как это – мирно, Гена? – послышался голос из-за спин монтировщиков, Петрович и Евгенич расступились, Генриетта вскрикнула, Людочка готовилась упасть обморок. Голос принадлежал Маргарите Карловне. Мадам Фишман стояла с пистолетом Макарова в правой руке и четко целилась прямо в наполированную голову местного криминального авторитета. Блатняков на это даже не повел отсутствующей бровью:
– Марго, сколько лет! Как твое здоровье? – свободно спросил тот. Не опуская руки и не делая лишних движений, Маргарита Карловна ответила той же монетой:
– Твоими молитвами, Геночка, работаю как видишь, – так же беспристрастно произнесла главбух, твердо стоя на месте. Охрана Блатнякова напряглась. Отодвинув полы пиджака, они показали пистолеты, пока что покоящиеся в начищенных до блеска кобурах. – Я тоже хочу решить все миром, Гена, давай не будем ругаться, забирай свою подтанцовку и чешите отсюда, пока у меня рука не дрогнула. – Голос ее был спокоен настолько, что складывалось впечатление, будто старуха каждый божий день угрожает людям пистолетом.
«Да еще каким людям! Вот ты влип, Коля. Я так и думал, что ничем хорошим это не кончится». – Я нервно сглотнул образовавшийся в горле комок и прислушался к звенящей тишине. Блатняков улыбнулся.
– Понимаешь, Марго, вы все находитесь на моей территории. И как бы вы этого не хотели, этот театр будет моим. Я ж вас задушу голыми руками, ни дня спокойно жить не дам. Оно вам надо? А, Альберт? – вкрадчиво поинтересовался авторитет, засунув руку в карман брюк. Альберт Феликсович нервно подергал головой в разные стороны, ясно давая понять, что четкой позиции он не имеет и вообще надеется, что он все еще спит. Маргарита Карловна улыбнулась:
– Из твоего у тебя, Гена, только осколок гранаты в бедре на память от Льва Давыдовича, а про театр забудь. Я дважды повторять не стану. Девяностые пережили и тебя как-нибудь переживем. Тебе уже пора. – Большим пальцем правой руки Маргарита Карловна выдвинула спусковой механизм, он недобро щелкнул, телохранители разом повернули головы на шефа. Тот в свою очередь опустил голову, усмехнулся и, круто развернувшись на каблуках, двинулся в сторону выхода из зрительного зала, не сказав ни слова, дверь оглушительно хлопнула.
Все находящиеся в помещении нервно выдохнули, Генриетта сунула руку в сумку явно в поисках фляжки, Петрович и Евгеньевич подхватили под руки Альберта и усадили его в кресло, актрисы массовки, тяжело дыша, вышли из зала, двинувшись в сторону гримерок, громко переговариваясь о том, что пора искать работу в другом месте. После недолгого молчания я не выдержал:
– Какого черта здесь происходит? Почему он ушел так просто?
Маргарита Карловна передала пистолет Валере, тот очень неумело его взял двумя пальцами и брезгливо положил на край сцены, предварительно вынув магазин.
– Потому что знал, что в случае чего я выстрелю, а он слишком сильно ценит свою шкуру, – спокойно произнесла Маргарита Карловна, отряхивая пиджак от невидимой пыли. Меня это поразило еще больше.
– И вы так спокойно об этом говорите?
– А что мне, сходить с ума по этому поводу? Андрей Глебович, знали бы вы, сколько раз в этом театре организовывали рейдерские захваты, насылали проверки по всем инстанциям, поджигали, вырубали электричество – и все это за один сезон, еще при живом Льве Давыдовиче. А это будем считать предупредительным выстрелом в воздух. Гена сам больше не приедет, от этого и хуже, – грустно подытожила Маргарита Карловна.
Я непонимающе вздернул брови:
– Это еще почему?
Маргарита Карловна сделала несколько шагов в сторону выхода и обернулась:
– Потому что в его подчинении служат люди, которые в той же мере лишены совести, сколько каких-либо чувств, и если у Гены худо-бедно, но мозги работают, то его цепным псам думать категорически воспрещается, вот и делайте выводы, что нас ждет дальше. – Карловна взяла Альберта под руку и они очень быстро двинулись в сторону выхода из зрительного зала, очнувшаяся Людочка впрыгнула в миниатюрные туфельки и, слегка пошатываясь, двинулась вслед за этой печальной процессией.
В зале повисла гробовая тишина, о репетиции думать вообще не приходилось, и только сейчас я понял безвыходность своего положения.
Геннадий Рафаилович Блатняков появился на арене преступного мира Угорска как раз в те смутные времена, когда страну только начинала разрывать перестройка. Тогда он еще не был знаком с Зильберштейном, не имел видов на театр, а был просто мелким контрабандистом, занимался незаконной куплей автозапчастей с иномарок и перепродажей их на черном рынке. Дело было довольно прибыльным по тем временам, и тогда еще молодой Гена по прозвищу Боцман всего лишь наращивал мясо на скромный скелет своего благосостояния. Он вился вокруг довольно крупных фигур криминального мира маленького городка и всегда был рядом с ними в особо нужные моменты. Острый на язык, решительный, наглый, он прорубал, простреливал и выгрызал себе дорогу на вершину бандитского Олимпа и однажды после смерти авторитетного вора в законе Кости Кощея занял его место, позже попав в городскую прокуратору в качестве следователя по особо важным делам. Помогли ему в этом связи покойного Кощея, влиятельные друзья и неоконченное образование в школе милиции, из которой Гену Блатнякова вышвырнули на третьем году обучения за разбойное нападение. Тут-то Блатняков и понял, что теперь он находится на коне, ведь занимая такой высокий пост, он мог стать хорошей «крышей» для огромной половины криминальных авторитетов города и области. Так и случилось. К нему на поклон ходили и мелкие воры, и марвихеры, и медвежатники, и прочие представители такой обширной системы, одно название которой – «ворье».Гена за нескромные суммы отмазывал даже самых безнадежных «коллег по цеху», давал полный карт-бланш дл «работы» для людей посерьезнее и постепенно получил звание самой большой шишки Угорска, вплоть до дня, пока сам не попался по-крупному.