Семен Аркадьевич отправился в путь с огромной суммой денег – десять тысяч долларов США. Всю дорогу он ужасно переживал за свой багаж, боялся выпустить его из виду хоть на минуту. Слишком многое зависело от этих злосчастных бумажек. Ехать ему предстояло с пересадкой в Москве. Мужчина страшился той пересадки, потому что хорошо понимал, что если не довезет деньги до адресата, жизнь его семьи разрушится окончательно и бесповоротно. Эта клетчатая хозяйственная сумка, подобная тем, с которыми мотались за товаром челночники, только меньше размером, была его единственной надеждой. За себя пожилой мужчина не боялся. Лично ему хуже быть все равно уже не могло. «Главное – довезти деньги, – как мантру повторял про себя очень сдавший за последнее время шестидесятишестилетний музыкант, державшийся единственно потому, что не должен был показать слабость своим женщинам – жене и невестке, которым тоже приходилось несладко в этот сложный период жизни их семьи. – И пусть все, кому должно, вовремя явятся на встречу».
Яков Каплан, интеллигентный молодой человек, по профессии энергетик, а по воле перестроечной судьбы начинающий бизнесмен, торгующий электрооборудованием от лампочек и розеток до целых подстанций, поехал в Киев в командировку в самый разгар весны тысяча девятьсот девяносто пятого года, когда город, благоухая весенними ароматами, расцветал всеми красками прямо на глазах. Задачу, которую ему предстояло решить, нельзя было назвать слишком сложной. Украинские партнеры шли на все условия оговоренного и составленного заранее контракта, поэтому оставалось лишь его завизировать.
Вот только жаль было, что жена Ира не смогла поехать вместе с ним. Прогулялись бы по солнечному Крещатику до Майдана Независимости, «шоппинганули» бы в местных магазинчиках. Супруга давно хотела побывать в столице Украины. Но не вышло – работа не отпустила.
Украинские друзья скучать Яше не давали. По принятому в девяностые «малиновыми пиджаками» обычаю, дела обсуждались, в основном, в клубах и саунах. В этом братья по крови ничуть не отличались от русских мужей – не пьешь, значит, камень за пазухой держишь, а следовательно, и дел с тобою лучше не иметь.
Для пешей прогулки по знаменитой цветущей каштановой аллее минуты свободной не оставалось. В конце концов, Яков, воспитанный в творческой атмосфере и стремящийся насладиться красотами Софийского собора, взмолился:
– Все, друзья мои, ша! Дайте отдохнуть от вашего «отдыха». Хочу побродить по улочкам, полюбоваться киевскими красотами…
– Дак ща мы тэбе усе покажемо, – начал было огромного роста круглоголовый украинский партнер, но Яков решительно остановил его:
– Нет-нет. Я хочу побыть один, пройтись по Андреевскому спуску, купить подарки своим…
Украинцы, несколько удивившись вкусам братана из России, однако, смилостивились и подкинули молодого мужчину до метро, пообещав подъехать наутро к гостинице, чтобы лично доставить его на железнодорожный вокзал.
В доме Семена Аркадьевича Каплана раздались короткие гудки междугороднего звонка. Отец обрадовался – сын не забыл набрать его перед обратной дорогой домой. В радостном возбуждении схватился он за трубку.
Звонили и впрямь из Киева, но из речи говорившего, взволнованно-сбивчивой и приправленной множеством украинских слов и русских жаргонизмов, пожилой человек понял одно – Яша пропал, и со вчерашнего дня его никто из знакомых не видел.
– Надо в милицию… – заволновался Семен Аркадьевич.
– Они уже в курсах, – ответил голос в трубке, – розыск объявили… А може, у нього ще хтось е у Киеве? – поинтересовался затем киевлянин.
– Да не-ет. Не знаю…
У Семена Аркадьевича ослабели ноги, неожиданно прошиб пот, руки предательски задрожали, едва не выпустив телефонную трубку. А когда раздались гудки отбоя, он не сразу попал в пазы на стареньком аппарате, поэтому пару раз трубка едва не свалилась на пол.
Сообщить новость жене Семен Аркадьевич побоялся из-за ее больного сердца, да и как матери можно было выдержать такое потрясение: единственный сын пропал? Однако держать все в себе тоже было невыносимо, поэтому после долгих колебаний мужчина набрал невестку Иру.
Девушка она была довольно крепкая и решительная. И хоть хозяйка из нее вышла далеко не идеальная (сыну Яше зачастую приходилось самому выполнять «женскую» работу по дому), свекор и свекровь полюбили ее за прямодушие, искренность и желание заботиться о других, поэтому, когда Семен Аркадьевич начинал ворчать по поводу уборки, жена не раз останавливала его сногсшибательным аргументом: «Сема, ты что хочешь? Чтобы сын наш жил с уборщицей или с любимой женщиной?»
Тридцатилетняя Ира Каплан работала медиком в зоне и могла дать отпор любому зарвавшемуся заключенному. Сидельцы побаивались ее острого язычка: фельдшерица быстро ставила на место любого, точно определяя слабые места каждого.
Но и она, сильная женщина, не смогла сдержать эмоций в такой острый момент. Голос в трубке, обычно звонкий и уверенный, выдал ее с головой: звучал непривычно глухо и надтреснуто. Не на шутку расстроившаяся невестка посоветовала Семену Аркадьевичу ничего пока не предпринимать и уж тем более ничего не говорить свекрови:
– Подождите. Может, найдется еще… Чего зря волновать больного человека? Надо сначала в Киев съездить, разузнать все. В конце концов, это не Чечня. Может, и обойдется еще все, – успокаивала она скорее себя, нежели свекра.
– Да-да, Ирочка, ты права, как всегда, – Семен Аркадьевич ухватился за ее слова, как за страховочный трос.
Слова эти и впрямь несколько приободрили его, внушили надежду на лучший исход. «Да пусть бы уж Яша изменил жене, что ли, и остался бы у какой-нибудь красотки… Лишь бы живой… и здоровый. Господи! Ничего нет хуже, чем пребывать в неведении».
И хоть Семен Аркадьевич и согласился с невесткой, но слонялся по дому без какого-либо дела, не очень умело пытаясь скрыть от жены свои истинные чувства.
– Сема, ты как будто сам не свой сегодня. Даже не репетировал еще… Что-то случилось? – заметила его неприкаянность супруга.
– Да нет, Шурочка, ничего. Все хорошо. Просто не люблю, когда кто-то из близких уезжает из дому надолго.
– С каких это пор? – удивилась супруга. – Сам-то сколько раз уезжал, не помнишь? Сколько я тебя прождала из этих твоих творческих командировок… Вот хоть теперь ты меня поймешь.
Пару раз в отсутствие жены Семен Аркадьевич набрал Киев, но ни украинские коллеги сына, ни тамошние правоохранители ничем его не порадовали.
Ждать долее было невыносимо, поэтому он, концертмейстер первых скрипок, правая рука дирижера, вынужден был оставить оркестр в разгар подготовки к летнему турне. И лишь руководителям театра и оркестра поведал он о причине своего срочного отъезда. Конечно, не отпустить в таких обстоятельствах его не посмели, но поездку пришлось отложить на пару дней из-за привычной бухгалтерской волокиты.
А накануне отправки в Киев в доме Капланов раздался второй звонок. По счастью, в семье Семена Аркадьевича давно повелось, что он сам подходил к телефону, во-первых, потому что ему чаще звонили, а во-вторых, потому что жена все время была занята по хозяйству. Так что и второй звонок остался для его супруги незамеченным.
На другой стороне провода человек по-русски, с ярко выраженным украинским акцентом, произнес следующее:
– Слухай сюда, батя. Если хошь увидеть сына живым, приезжай в течение недели у Киев на переговоры.
– На этой неделе? Конечно-конечно, я постараюсь… Я приеду!
– Добре. Только не опаздывай.
«Как хорошо, что я уже купил билеты на поезд. Как раз за три дня и доберусь, – порадовался Семен Аркадьевич, – а то когда бы еще выехал…»
Семья его, как и многие в тот перестроечный период, жила небогато (пожилой человек всю свою жизнь посвятил музыке, работал первой скрипкой в театре оперы и балета, а жена – учительница химии – давно уже пребывала на пенсии), поэтому лететь самолетом было дороговато. В период первой чеченской кампании заработки тружеников культуры и образования были символическими.
В Израиль, как сделали многие из их соплеменников, Капланы уехать так и не решились, в большей степени потому, что дома у сына дела в бизнесе неожиданно пошли в гору. Доходов больших он пока не получал – почти все, что зарабатывал, вкладывал в бизнес, поэтому до олигархов ему было ой как далеко, а вот к только нарождающемуся среднему классу, если б все продолжалось в том же русле, должен был непременно вскоре примкнуть.
Измученная неизвестностью невестка Ира, которой Семен Аркадьевич сообщил о звонке похитителей, бросилась немедленно собирать чемоданы, чтобы лично отправится в Киев. Но свекор был непреклонен:
– Нет-нет. Поеду я. Тебе же спокойнее будет, если дети и мать останутся под надежным присмотром. Что-то Шурочка мне в последнее время совсем не нравится: будто почувствовала неладное – мучается аритмией.
Супруге Семен Аркадьевич вынужден был солгать, что Яшина командировка затянулась и что сын попросил приехать – привезти кое-какие документы, необходимые в переговорном процессе. Когда мужчина произносил эти слова, сердце его сжималось от боли: если б только супруга знала, в каких переговорах предстояло ему участвовать!..
Семен Аркадьевич, невысокого роста, полноватый, седой как лунь, с аккуратной шкиперской бородкой, обычно вальяжный, знающий цену себе и своему таланту, любивший публику и с удовольствием принимавший знаки внимания поклонников, наверное, впервые в жизни старался остаться незамеченным и избегал лишних взглядов.
Он быстро нашел скромную киевскую кофейню, где было назначено «свидание» с переговорщиками. Располагалась она на одной из окраинных улочек украинской столицы. Хотя время было раннее – всего десять утра, а аудиенция должна была состояться лишь вечером, мужчина не решился отсрочить свое появление в кафе, боясь по собственной вине пропустить встречу, в которой был заинтересован больше других.
Семен Аркадьевич просидел, опустив голову в горьких думах о судьбе сына, с единственной остывшей чашкой чая до самых сумерек. Иногда на него накатывала волна паники: грезилось, что никто не придет или что с сыном случится непоправимое, и тогда руки его с длинными музыкальными пальцами начинали дрожать. На подушечках первых пальцевых фаланг навечно поселились мозоли, натертые струнами во время многочасовых занятий на скрипке. Чтобы унять тремор, Семен Аркадьевич крепко сцеплял руки в замок. Силой воли заставлял себя не думать о плохом.
К счастью, персонал кафе его не беспокоил, будто знал, для какой цели находился там мужчина, но популярные мелодии, льющиеся с экрана единственного телевизора, диссонировали с настроением музыканта, еще больше вгоняя его в тревожную печаль.
Точно в назначенное время появились они – четыре человека, определенно проводившие немало времени на свежем воздухе: лица их были обветренными и очень загорелыми, чего нельзя было сказать о шее и запястьях, которые нет-нет да выглядывали из-под одежды. Трое переговорщиков между собой говорили по-украински, а один, судя по виду и акценту, был кавказцем. Пожилой человек отметил для себя: «А ведь зря мы с Ирой отмели чеченский след».
С первых же минут парламентеры приступили к делу:
– Ну, ты уже понял, наверное, что твой сын у нас.
– А где… где он находится? – голос мужчины не мог скрыть волнения.
– Он в отряде одного из наших полевых командиров. Это все, что тебе надо знать, – ответил кавказец, который в этой четверке, вне всякого сомнения, был за главного.
В подтверждение своих слов он дал несчастному отцу посмотреть фотографии, на которых Яша выглядел очень бледным и уставшим, но, к радости родителя, живым. К фото прилагалось письмо, в котором сын просил помочь ему: «Пап, ты не волнуйся. Со мной все в порядке. Я в Чечне. Помоги».
Раз за разом пожилой человек перечитывал строчку из знакомых закорючек-букв, расплывавшихся из-за навернувшихся на глаза слез. Он крепко держался двумя руками за столик, будто боялся упасть со стула. Придя, наконец, в себя, медленно и заторможенно, на одной ноте, он спросил:
– А как я узнаю, что с ним все в порядке? – Семен Аркадьевич побоялся произнести вслух «что он жив еще».
В ответ заговорила рация, и среди сплошного треска ухо мужчины уловило знакомые интонации:
– Пап, ты заплати им, сколько попросят. Если не хватит денег, продайте все, что можно. Потом заработаем. Ты Ирке не говори ничего, сам поезжай… И еще… в милицию не ходи, а то меня не отпустят.
«Сказал уже… и Ире, и милиции уже все известно», – пронеслось в голове Семена Аркадьевича.
Когда коротенький сеанс связи окончился, отец схватился за рацию, находившуюся в руках одного из переговорщиков, в надежде еще раз услышать родной голос, но боевик довольно грубо оттолкнул мужчину.
Озвученная сумма выкупа превысила самые смелые предположения пожилого человека. Десять тысяч долларов были совершенно неподъемными для его семьи, тем не менее, Семен Аркадьевич, не задумываясь, пошел на все условия шантажистов. На передачу денег в Чечне он должен был явиться лично, а на поиск означенной суммы ему отвели всего месяц. Сразу после того, как отыщутся деньги, пожилой музыкант должен был отправиться в Грозный, позвонив прежде по телефонному номеру, продиктованному кавказцем.
Семен Аркадьевич почти не задавал вопросов. Казалось, что ответы на все случаи жизни были заранее заготовлены его оппонентами. Единственное, что спросил у вымогателей несчастный отец:
– Скажите, почему именно мой сын…?
– Потому что русский, – ответил кавказец.
– Русский… еврей, – хохотнул один из украинцев.
Из этих слов Семен Аркадьевич заключил, что на месте Яши мог оказаться любой россиянин.
Уходя, вымогатели предупредили:
– И чтоб не смел даже смотреть в сторону милиции, если хочешь получить сына целиком, а не по частям.
И почему-то слова их сомнений у Семена Аркадьевича не вызвали.
– Мы в любом случае заработаем на твоем сыне. На органы распродадим, если что. Так что, хорошо подумай, батя, что для вас обоих лучше, – смягчая букву «г», для пущей убедительности добавил один из украинцев.
Конечно, после таких слов обращаться за помощью к силовикам пожилой человек не посмел бы ни за какие блага мира.
Семен Аркадьевич метался по городу в поисках денег: обзванивал друзей и знакомых не только в родном городе, но и по всей стране, и рад был любой, даже самой малой, сумме. У музыканта было много знакомых, но большинство из них также барахтались, как лягушки в молоке, чтобы, взбив его в сметану, однажды выплыть на поверхность. Достаточно самолюбивому человеку, фавориту местных театралов, некогда единственному и балованному родителями ребенку, пришлось забыть о своей гордыне. Для того чтобы высвободить сына из плена, мужчина шел на поклон к самым неприятным людям, но к концу означенного срока деньги были собраны полностью. К счастью, наши люди в большей своей массе все еще отзываются на чужое горе, особенно те, кто и сам не слишком-то преуспел в зарабатывании капиталов.
Время шло. Яша все не появлялся в доме родителей, поэтому Семену Аркадьевичу ничего не оставалось, как сообщить жене о случившемся. Скрывать правду о сыне долее не представлялось возможным. Как и предполагал супруг, материнское сердце не выдержало – она слегла. Оставлять больную без помощи было рискованно, поэтому свекор уговорил невестку, рвущуюся лично передать деньги вымогателям, позаботиться о жене, как до этого пресек попытку отправиться за советом к коллегам из системы наказания. При здравом рассуждении нарушить требования переговорщиков Капланы не посмели – в Грозный поехал Семен Аркадьевич. Долго спорили, в чем везти деньги. Сначала музыкант хотел сложить их в скрипку, но жаль было потерять инструмент, в лучшие годы подаренный государством за заслуги перед культурой. К барсетке мужчина приучен не был, а красивый кожаный портфель сразу привлек бы внимание криминальной публики, потому выбор пал на клетчатую «челночницу».
Больше всего Семен Аркадьевич боялся не довезти деньги до места назначения, поэтому практически не спал на всем протяжении пути, глядя в безмолвное окно. Картины, представавшие перед глазами, впервые не ассоциировались у него со звуками, им присущими. Но не только оконное стекло, отгораживавшее стремительно пролетающий внешний мир от людей, находящихся внутри поезда, явилось причиной этого безмолвия. Для того, у кого с самого раннего детства этот мир отражался в звуках, неожиданно наступила напряженная внутренняя тишина, будто великолепный музыкальный слух его просто взял и пропал.
Еще младенцем Сема полюбил игрушки с приятным мелодичным звучанием и отвергал те, что издавали ужасающе громкие для него звуки. Он очень радовался выбиваемому ритму и абсолютно точно повторял его. Сенечка не выносил примитивных попсовых песен и наслаждался, наряду с детскими мелодиями, музыкой симфонических и камерных оркестров. Все окружающее пространство было наполнено для мальчика музыкой: шелестом травы, пением птиц, налетевшим ветерком, кукареканьем петухов и лаем собак, доносившихся из расположенного по соседству с его многоэтажным микрорайоном частного сектора, звоном ножниц над головой в парикмахерской, царапаньем мелка по школьной доске, шарканьем по кухне постаревшей за годы, но по-прежнему любимой мамы, а позднее смехом и плачем маленького сынишки.
Но теперь все звуки мира для мужчины исчезли, а те, что время от времени врывались в безмолвный мир, обрели невероятно устрашающий оттенок. Семен Аркадьевич будто перестал слышать хорошее, доброе, поэтому любой шорох превратился для него в нечто пугающее. Он вздрагивал от каждого, даже не слишком громкого, звука: от крика ребенка, жестко поставленного на столик стакана или бряцанья ложки в нем, от неожиданного басовитого: «Счастливого пути!»
В разговоры плацкартного вагона пожилой пассажир не вникал. Все его мысли крутились вокруг одного: как там Яша? И лишь отдельные звуки, всегда внезапно, возвращали его к действительности. Питался Семен Аркадьевич заготовленными Ирой бутербродами и даже по нужде отлучался всего один раз, и то, когда был совершенно уверен, что все пассажиры плацкартного купе находились в поле зрения друг друга и похитить сумку с деньгами могли только по всеобщему сговору. На преступников его соседи, вернее, соседки, похожи не были – ехали каждая по своим делам, по большей части за украинскими продуктами.
И все же под утро, когда людской сон бывает особенно крепок, пожилой человек забылся, как ему показалось, на минуточку, но, проснувшись, сумки с деньгами на месте не обнаружил. Семен Аркадьевич слышал собственный крик, когда возвращался в реальность. Окончательно очнувшись ото сна, он бросился к своему баулу и… выдохнул с облегчением – все было на месте: «У-уф! Привидится же такое…»
По прибытии в Грозный Семен Аркадьевич поначалу растерялся. В какой стороне практически полностью уничтоженного войной города находилась чайная, где ему предстояло встретиться с шантажистами, он не знал. По телефону было сказано одно: «От вокзала не уходи». Неизвестность тревожила. Не хватало еще затеряться в разбомбленном авиацией и «Градом» городе вместе с выкупом. С трудом заставив себя успокоиться, Семен Аркадьевич решил поспрашивать в редких заведениях общепита. В конце концов, ему повезло: в одном небольшом домашнем кафе, расположенном неподалеку от вокзала, ему предложили подождать, намекнув, что если он кому-то нужен, то его обязательно найдут именно здесь.
Подсевшие к столику через пару часов, по виду, местные жители, довольно молодые, но все при бородах, сразу предупредили:
– Тихо сиди! А это, – один из них показал головой на нечто под столом, – на случай, если привел за собой хвост.
Семен Аркадьевич поднял скатерть и увидел направленный на него ствол. В видах огнестрельного оружия он не очень-то разбирался, поэтому так и не понял, что это было – пистолет или что другое. Бежать он все равно никуда не собирался.
Когда пожилой человек передавал клетчатую сумку с огромной суммой заокеанских денег совершенно незнакомым людям, он абсолютно не был уверен, что обмен состоится, но всячески гнал от себя дурные предчувствия. Взамен котомки с деньгами боевик вложил ему в руку листок с адресом:
– Здэс жди.
По адресу, который мужчина нашел не сразу среди царившего вокруг хаоса и разрушения, располагалась так называемая частная гостиница, где Семен Аркадьевич и поселился на неизвестный срок, все время пытаясь бороться с мыслями наподобие: «А вдруг… А вдруг обманули? А вдруг за это время что-нибудь случилось с Яшей? Вдруг не получится доставить его в Грозный, ведь, похоже, здесь они нелегально? И что делать, если обманули? В милицию же не пойдешь. Раньше надо было…»
Чтобы меньше думать о плохом, пожилой человек отправился в город, где люди приводили в порядок то, что еще можно было прибрать и починить после отхода чеченских воинских формирований, включавших наемников с разных концов мира, в том числе и из братских Белоруссии и Украины. Пожилой человек, редко за свою жизнь державший что-нибудь увесистее скрипки, присоединился к жителям Грозного. Он брался за любую, даже самую тяжелую, работу в желании помочь людям как можно быстрее вернуться к нормальной жизни. Там, дома, он не очень-то ценил то, что называется миром и покоем: из-за нехватки денег порой приходил в отчаяние, но теперь отчетливо понимал, насколько здорово было иметь возможность окунуться взглядом в синь по-настоящему безмятежного неба. Вне всякого сомнения, криминальный террор первых лет перестройки поселил страх в душах людей, однако, они имели возможность вести более или менее привычный образ жизни, ограничивая себя лишь в вечерних и ночных прогулках, а здесь, в Грозном, люди вздрагивали от каждого мало-мальски громкого звука и тревожно вглядывались в безоблачную высь. Чеченцы поначалу с недоумением и недоверием поглядывали на седовласого незнакомца, своими не приспособленными к физическому труду холеными руками вместе со всеми разбиравшего завалы, но затем подружились с русским, поделились с ним хлопчатобумажными рабочими перчатками и даже угостили его во время перерыва кто чем смог.
Семен Аркадьевич решил для себя, что будет выходить на уборку улиц каждый день, пока не решится вопрос с Яшей, и чем больше времени проведет он в многострадальном городе, тем больше пользы принесет его мужественно переносящим испытания жителям.
Но уже через день, после завтрака в крошечном помещении кухни, расположенном на первом этаже гостинички, поднявшись в свою комнату, называемую хозяевами номером, чтобы переодеться перед выходом на уличные работы, он обнаружил дверь незапертой. Сначала постоялец подумал, что в комнате орудует уборщица, но, увидев ее выходящей из номера напротив, насторожился: «Кто там? Чего кому-то тут надо? Неужели Якова не отпустили и хотят еще денег?» Чего только не подумалось Семену Аркадьевичу в этот момент. В конце концов, он решительно распахнул дверь и… к своему изумлению и непередаваемой никакими словами радости, обнаружил в номере совершенно измотанного, сильно похудевшего, с истончившимся лицом, но все-таки безумно счастливого сына.
– Папа! Папа, спасибо! – с рыданиями бросился он в объятия отца.
– Да какое спасибо, сынок? Ты жив… Какое счастье! Жив! – плакал вместе с ним отец.
– Па-а-па, – Яков явно смаковал слово, которое, наверное, не произносил с такой нежностью и теплотой никогда прежде. Семен Аркадьевич тоже не мог наглядеться на сына, гладил его трясущимися от волнения руками по впавшим щекам и заросшему подбородку, придававшему Яше непривычно взрослый вид.
Звуки приходившего к мирной жизни города враз преобразились в восприятии старика. Музыкой отдавались в его сердце выкрикивания местного зазывалы, призыв муэдзина к молитве, истошные вопли ишака и даже звуки автомобильных клаксонов.
– Все! Пора домой. Сейчас поешь… и в путь. – Семен Аркадьевич не хотел оставаться в Грозном более ни минуты. Схватил в кассе первые попавшиеся билеты на поезд. По иронии судьбы спасительным для отца и сына оказалось украинское направление железной дороги, хорошо еще, не киевское.
До отхода поезда оставалось немного времени, и Яков в общих чертах рассказал отцу о своем заточении. Он постарался уберечь родного человека от деталей пребывания в плену. Во всех подробностях обрисовал лишь то, как попал в руки боевиков. Случилось это в том самом переходе, где его высадили украинские партнеры. Как только Яков спустился в тоннель, на него напали четверо, и после одного, но сильного и поставленного удара по голове, он потерял сознание, а пришел в себя уже по дороге в Чечню. Далее была яма, в которую ему сбрасывали пластиковую бутылку с водой на день, еду же опускали на веревке. На вопрос отца о том, как с ним обращались, Яша не среагировал, словно и не слышал его.
– Ты, сынок, не переживай за меня. Я сильный. Расскажи мне все как есть – тебе же легче станет, – Семен Аркадьевич попытался вызвать сына на откровенность, но тут зазвонил телефон.
– Да. Хорошо. Приду, – ответил он собеседнику, затем повернулся к Яше и сказал: – Из милиции позвонили, киевской. Говорят, на твой след напали, даже свидетеля похищения нашли…
Впервые за долгое время мужчины рассмеялись от души.
– А почему ты не сказал, что нашел меня? – продолжая смеяться, спросил Яша.
– Нет уж. Пока домой не доберемся, никому ничего говорить не будем. Даже нашим. Мало ли чего? – переменился в лице Семен Аркадьевич.
Все обошлось. Домой отец и сын добрались без особых приключений, если не считать того, что едва не опоздали на поезд: запутались во времени из-за разницы в часовых поясах.
После возвращения Якову потребовался длительный курс реабилитации у психолога.
Его маме – жене Семена Аркадьевича, вскоре, вполне удачно, сделали коронарное шунтирование, и все было бы хорошо, но сам пожилой человек, расслабившись после месяца тревожных ожиданий и жутчайших переживаний, был скошен инсультом и радовался уже тому, что тот не свалил его раньше, где-нибудь в дороге.
Долго, очень долго, но «медленно и верно», семья собирала свои силы воедино: работа с психологом со временем вернула Якова в нормальное жизненное русло, мать его после операции стала чувствовать себя лучше не бывает, да и Семен Аркадьевич сумел неплохо восстановиться после пареза левой половины тела, но вот играть на скрипке, как раньше, он уже не мог. Однако, психолог, к которому обычно направляют постинсультных пациентов, очень просила его не бросать своих занятий.
Семен Аркадьевич чуть не плакал, когда поначалу даже этюды для третьеклашек у него выходили коряво, со скрипом. Но невестка Ирочка, вплотную занявшаяся его лечением и восстановлением, не давала расслабиться ни на минуту, и через какое-то время звуки, извлекаемые из инструмента, стали походить на музыку, пусть простенькую, для малышей, но и это было уже значительным успехом.
Невестка Семена Аркадьевича перевелась со службы в колонии в обычную районную поликлинику, потому что, по ее собственным словам, боялась ненароком прибить кого-нибудь из бандюганов после случившегося с ее мужем. На самом же деле она бросила все свои знания и умения на то, чтобы привести в порядок здоровье своих близких.
Пусть с горечью, приправившей после известных событий сердца четырех родных людей, нарушенное однажды мирное течение их жизни продолжилось…
26.02.2015 г.