Родители мои иногда заводили разговоры о замужестве. Но не давили, понимая, что это сугубо индивидуальный выбор. Прошел год на заводе. Саша к тому времени окончил училище. Меня на выпуск он не пригласил: уже не жил со своей женой и имел новую пассию. Я все-таки приехала на выпускной вечер. По собственной инициативе. Выпуск засняла на пленку кинокамеры.
В моральном плане натерпелась всякого. Бродила одна по Ленинграду – ведь белые ночи еще никто не отменял. Уехала в плохом настроении, готовая в который раз все забыть и начать жизнь с нуля. Но неожиданно, в августе, Саша сам приехал ко мне в Красногорск: предлагал поехать с ним в Баку, жить. На что я сказала, что я «не девица по вызову». Он женат, пусть уладит свою семейную жизнь, свои сложности, а там посмотрим.
У меня тоже была гордость. Неприятно поразило, с какой легкостью он менял своих девушек. Всех своих пассий он привозил в Грозный «под очи» своей мамы. Мои родители все это видели и, конечно, были недовольны и прямо советовали: не связывать с таким легкомысленным человеком свою жизнь.
В сентябре он «сбежал» со службы в Баку. Их было трое лейтенантов из одного училища: Володя Сиверцев, Борис Демченко и Саша. Те двое подбивали его на этот поступок, но сами не побежали, а он соблазнился – Грозный то рядом…
Увидев его на балконе их квартиры, приветливо машущего мне рукой рядом со своей мамой, я сразу почувствовала неладное. Быстро узнала причину и сказала, что «бегуны» никому не нужны. Вначале всем тяжело. Надо служить и терпеть. Иначе я не свяжу с ним свою жизнь. Юношеский романтизм прошел, настало осознание реальности. Ее надо адекватно воспринять и двигаться дальше.
Тоже самое я делала в Красногорске- второй год подряд на своем заводе и в своем общежитии. Привыкала быть интеллигенцией: вставать затемно, бежать к проходной заводу, не отказываться ни от каких поручений. Это была новая я.
Город Красногорск запомнился мне какой-то своей многогранностью. Сама работа на заводе, новый коллектив уже взрослых, в большинстве своем, семейных людей, которые нас, молодых девчонок, старались чему-то научить в жизни, передать свою мудрость. Взамен, заражались нашей молодостью, оптимизмом и всегда нас поддерживали в новых начинаниях.
Мы ездили все вместе в колхоз, дежурили в ДНД, проводили «день здоровья» на природе, посещали ресторан в день энергетика. Этот день праздновали в конце декабря – двадцать второго числа. Ходили в ресторан всем отделом, так как премию к этому дню пускали на оплату ресторана. Считалось, что если не идешь, то даришь свою премию кому-то другому. Но были и такие, кто «меры не знал» и их выносили с празднования «под белы рученьки» … Бывает…
Все проходило весело, непринужденно. Народ радовался оказанному вниманию, все были довольны и счастливы, ведь это было преддверие Нового года и настроение было соответствующее: лёгкий морозец и белый снег на улицах, покупка елок, игрушек, подарков родным и близким, череда долгожданных праздников. Все это создавало неповторимую радостную атмосферу.
В последний год моего пребывания в отделе мы с Надей Аверьяновой сделали монтаж со стихами и песнями. Песни исполняли под живую музыку сами, тексты читали с листа, держа в руках красные папки. Выходили перед отделом в длинных платьях, как дикторы телевидения. Все замирали и сидели, открыв рот. Пели, перефразировав песню из телефильма «Следствие ведут знатоки»:
– Наша служба и опасна, и трудна,
И на первый взгляд, как будто не видна…
Шефу все понравилось, вечер прошел замечательно. Были нам и премии, и поощрения.
Вообще, волшебную силу искусства, как говорил Аркадий Райкин, трудно переоценить. В этом я не раз убеждалась в своей жизни. Вот тогда-то Надежда круто поменяла свое поведение и стала первым помощником своего начальника во всех начинаниях. Поняла, что быть в гуще события намного выгоднее для самого человека, чем прятаться по углам и брюзжать, будучи в оппозиции.
С девчонками я потеряла всякую связь, когда всех накрыли ельцинские реформы. Началась новая полоса жизни, нужно было выкладываться по полной, выкарабкиваться из нищеты, учиться зарабатывать деньги. Все оказались в рыночных условиях. А вся прошлая жизнь показалась такой далекой, а главное, не актуальной, что и к людям из той эпохи, пропал интерес. Но это уже в девяностых. А пока на календаре был восемьдесят второй год. Приближалась наша свадьба с Сашей.
Вернусь на некоторое время назад, в семьдесят восьмой год, когда я была приглашена на встречу Нового, семьдесят девятого, в Ленинград. Конец декабря семьдесят восьмого года. Я рассталась с немцем. Меня покоробила его фраза, что он не хочет плодить фолькс-дойчей. То есть полу немцев. Приняла предложение Саши встретить Новый год в Питере и выехала.
В Питере я была на первое мая на втором курсе. Жила у Сашиных однокурсниц по ЛИТМО в доме, похожем на барак.
В первый мой приезд будильника у меня не было, я устала и проспала до десяти часов. Времени нашего свидания. Проснувшись, «помчалась» на Васильевский остров на трамвае, который мне разрекламировал Саша. Трамвай тащился два часа. Успела по пути поесть в столовой. Как говорится, семь бед – один ответ… А Саша два часа ждал меня у памятника Ивану Федоровичу Крузенштерну.
Гуляли по Ленинграду, фотографировались на фоне Петра Первого, кораблей в Неве. Вечные мои скитания, неустроенность наложили свой отпечаток на мое восприятие Ленинграда: не показался он мне таким величественным, красивым… В молодости хочется какого-то веселья, музыки, шума, гама, неформальной обстановки. А Саша ничего такого себе позволить не мог. Таков устав. Так что кроме прогулок по городу и танцев в его родном училище, развлечений у нас не было.
Но на второй раз обещан был праздничный стол и встреча Нового года на квартире какого-то курсанта. Саше родители присылали деньги. Лето проводили на море, потом долго гасили долги. Так что особенных накоплений у них не было.
Я поехала в Питер. Зима в тот год была особенно лютая: температура зашкаливала за минус тридцать по всей территории России. Перед самым Ленинградом наш поезд загнали в тупик и оставили до выяснения обстановки. На подъезде скопилось много поездов.
Одетая в искусственную дубленку, которая меня совершенно не грела, я откровенно мерзла. Но старалась не обращать на такие «мелочи» внимания. Меня волновало совсем другое: успею ли я к Новому Году из этого тупика или нет?
Стрелка часов уже подбиралась к двадцати часам, а наш состав все стоял в тупике. Пассажиры начали волноваться: успеют ли они к праздничному столу? Все ехали встречать Новый Год в Ленинград. Наверное, насмотрелись фильма «Ирония судьбы или с легким паром».
Наконец, от пассажиров отпочковалась группа молодежи: два парня и две девушки. Они решили сойти с поезда, дойти до ближайшего автобуса и ехать на нем в центр. Я тоже решила идти с ними.
Мы сошли в каком-то пригороде и окунулись в лютую стужу. У меня как-то сразу пропало желание добираться самостоятельно, после того, как обжигающий ветер залетал мне под шубу и, как распоясавшийся кавалер добрался, до ребер. Но делать было нечего, мы двинулись к автобусной остановке.
Мороз был жуткий, плюс ветер. Нос и щеки замерзли сразу. Молодежь ждала автобус с шутками и прибаутками. Он, на наше счастье, подошел достаточно быстро. Мы сели и поехали по направлению к Питеру.
Парни с девушками вышли где-то, не доезжая до самого вокзала. Я же притащилась на вокзал в полном одиночестве. И первым делом посмотрела на табло. Жуткое зрелище лишило меня дара речи: мой поезд пришел двадцать минут назад….
Я стояла посреди зала, как вкопанная. Конечно же, никакого Саши поблизости не было. Да и не могло быть, так как каждый нормальный человек, встретив поезд, и не найдя там встречаемого, понимает, что он или не приехал, или с ним что-то случилось.
Положение мое было аховое. Я не знала, не только где буду встречать Новый Год, но где вообще я буду ночевать. Потому что ни знакомых, ни друзей, кроме Саши, у меня в Питере не было…
Все-таки стояла посреди зала и искала глазами знакомую фигуру в черной шинели. Мысль была безумная: если он не пришел или уже ушел, то пойду по Невскому проспекту, буду стучаться в каждый ресторан по пути, в надежде на приют, хотя бы до утра. Уже попутно думы возвращались к встрече Нового года.
Я уже собралась осуществлять свой утопический план, как вдруг почувствовала, что кто-то тянет меня за рукав дубленки. Это был Саша. Он стоял в каком-то черном тулупе, явно с чужого плеча, и зимней заячьей шапке. Я его сразу и не узнала, и хотела уже дать отпор какому-то «бичу», позволившему себе такие вольности по отношению к неизвестной девушке. Но, несколько мгновений спустя, я уже рассматривала лицо этого знакомого «бича».
Я обрадовалась Саше, посчитав его появление чудом. Все-таки встретиться в этом броуновском движении, хаосе и неразберихе надо было умудриться. Поезда продолжали опаздывать, народ нервничал, но мы, слава Богу, были уже вместе.
Скоренько объяснив Саше, куда все же я подевалась, мы двинулись в гостиницу. Он снял мне номер в самой настоящей гостинице. Это была гостиница «Октябрьская», напротив вокзала. Мы оставили сумку и сразу же побежали встречать Новый Год.
По дороге Саша понял, что забыл адрес, куда надо было идти. Слава Богу, что в этот свирепый холод работали телефоны. Он вновь узнал адрес и мы, еще немного поблуждав, нашли нужный дом. Домашнее тепло и уют, а, главное, запах настоящей елки, салатов сразу улучшили настроение двух насквозь промерзших людей. Я была такая голодная, что живот прилип к спине. Но нужно было соблюдать приличия и терпеть…
Родители парня вскоре ушли, предварительно поздравив нас, собравшуюся молодежь, с Новым Годом. Все сели за стол. Кроме нас встречали Новый год еще две пары. Жареное мясо, приготовленное хозяевами квартиры, было бесподобным. Его вся компания прикончила первым. Саша решил «пошутить» и, утащил из моей тарелки последний кусочек, на который я уже «наточила» зуб.
Эта шутка мне показалась «плоской» и явно ни к месту, ни ко времени. Но Саша не особенно проникался в психологическое состояние моего состояния. Этому обычно учат в детстве, в семье…
С этого момента наши отношения стали портиться. Мне казалось, он форсирует события, не старается заслужить какое-то отношение к себе, а как-то грубо, неотесанно ставит точки над и. Мол, раз ты здесь, что кочевряжишься? И так все ясно. Если наши тогдашние отношения сравнить с деревом, то у него были корни, ствол, но… голые ветви, на которых еще не появились даже робкие цветочки и листики из ласковых слов, нежности, объятий… Я уже не говорю о плодах, которые должны были вырасти и созреть.
Вот этих «цветочков», «листочков» так не хватило в наших отношениях. Ведь каждая девушка прежде всего настроена на ласковые слова, нежное и бережное отношение к себе. Я всегда была очень чутко настроена к словам и поступкам. Что-то меня постоянно сковывало, я не чувствовала себя естественно. Мне общение с Сашей давалось с трудом. Не было тонкости в отношении ко мне, поэтому многое в моей душе молчало, не откликалось, и даже давало отпор.
Порой, у меня вырывались довольно резкие высказывания в его адрес. Это трудно объяснить, но это так. Наверное, это была маленькая месть за нечуткое отношение. А перенесенные дорожные стрессы доделали свое черное дело. Хотелось внимания, чтобы кто-то согревал мои руки, поил горячим чаем, шептал милые глупости, как бы все делал для меня, но ни в коем случае не съедал с моей тарелки последний кусок мяса…. Это было какой-то насмешкой над моими дорожными страданиями, над перенесенными неудобствами, холодом, голодом.
Конечно, он был молод, неопытен. Но и все-таки, если бы он больше думал обо мне, что я чувствую, как ощущаю себя в той или иной обстановке, то он был бы нежнее и был более приятен, чем тогда, зимой. Но ничего этого я не видела. Все его поведение принесло свои плоды, не очень вкусные. Вечер прошел обычно, без эксцессов. Остаток ночи спали в родительской спальне, рядом спала тоже одна парочка.
Утром вернулись в холодную гостиницу. Трубы разморозились, температура была минус сорок. Спали в одежде, не раздеваясь.
Сходили на танцы в училище. Вечером я уезжала в Москву. Настроении было никудышнее.
Саша проводил меня на вокзал. Выпили по стакану кофе в «стоячем» кафе. Рядом крутился какой-то бомж: сливал из недопитых стаканов содержимое и пил. Я испытала чувство омерзения. Оказывается, еще в социалистические времена в городах было полно опустившихся людей, обитавших рядом с вокзалами. Настроение было испорчено окончательно. С Сашей мы все меньше и меньше разговаривали. Я уехала…
Двадцать третьего февраля, будучи в Грозном, я занесла ему в подарок набор мужской косметики. А еще позже я узнала, что Саша женился. Причем, женился на первой встречной девушке. Она жила в Киеве и была старше его на четыре года. Сообщила мне это известие моя мама. Когда она мне это говорила, плакала. Думала, что и я тоже буду рыдать. А я этого не делала. Ну, что ж, значит пришло время жениться. Женилка, видать, выросла.
Месяца через два, я стала получать от «женатика» письма. Сказалась привычка писать письма. «Дружеские» письма. Писал с издевкой: как хорошо им с женой живется вместе, как они любят друг друга… Я не отвечала. Бабник он и есть бабник. Хотел мне побольнее сделать, посыпать «соль на раны». Письма его становились все больше, все длиннее. А на Новый, восьмидесятый год, он приехал сам. Обещал развестись, жениться на мне.
Меня пришел поздравить «мой» немец. Тоже «потянуло» в наше прошлое. Он тоже был женат. Мы вышли на лестничную клетку и долго там разговаривали. Саша, как тигр, бродил рядом. Весть он мне сообщил не радостную: развод ему не дали по той простой причине, что его жена была беременна. А по законам тех лет, супругов разводили только тогда, когда ребенку исполнялось полтора года. Так что я его вновь отправила восвояси.
Вскоре меня распределили на завод. У Саши была очередная пассия из Минска. Все же его сердце «не знало границ». А мне казалось, что ему просто нужно было с кем-то «общаться», не быть «одному», перед кем-то «выпячивать» свою грудь, ходить гоголем, что бы его постоянно хвалили, обливали елеем…
Этого я никогда не делала. Мне вообще хвастовство претит. Это качество мне досталось от родителей. Отец всегда был скромен, незаметен. Он лучше десять дел переделает, чем час языком будет молоть. Он мог без слов погладить по голове, приобнять, потереться своей шершавой щекой о мою. И этого было достаточно, чтобы почувствовать себя самым родным на свете человечком, ощутить поддержку, любовь мужчины-отца, его защиту. Моя одинокая жизнь потекла дальше…
Все-таки, двенадцатого июня одна тысяча девятьсот восемьдесят второго года, в солнечный и светлый день, мы поженились. Свадьбу наши родители сделали «на скорую руку», за три дня. Сама свадьба проходила в Сашиной квартире, даже не в кафе. Сейчас я вспоминаю все и вижу, что это была обычная пьянка для родственников и знакомых наших родителей. Даже музыки нормальной не было. Брат Сережа наладил какой-то магнитофон и, оттуда очень громко, наверное, что бы все слышали, лилась мелодия: «Улыбнитесь каскадеры, вы у случая прекрасного в гостях…» И это оказалось правдой.
Свадебный наряд невесты составило сшитое за три дня белое платье, фата, больше похожая на легкий ореол из белых цветов и белые туфли. Все мне организовала мама: без меня заказала по меркам платье, фату, купила туфли нужного размера, нижнее белье. Все сидело хорошо. Саша предстал перед невестой в военной парадной форме. Свидетелем с его стороны вызвался быть Володя Сиверцев, со стороны невесты – моя школьная подруга Ирина Руденко. Я как-то сразу почувствовала, что Саша на этой свадьбе интересует только сам себя: когда вошел, не похвалил мой наряд невесты, хотя мы с мамой очень старались. Не уделил мне какого-то особого внимания, какое жених обычно уделяет своей избраннице. Наверное, он растерялся, волновался…
Большую часть времени жених проводил с балагуром Володей, остановившегося в их квартире. Я не почувствовала какой-то торжественности происходящего, какого-то таинства… Все сновали из квартиры в квартиру, нервно смеялись, громко балагурили. Наверное, сказывалось охватившее всех волнение. В последний момент у меня началась диарея. Но, слава Богу, все позади: жених явился, преодолев все преграды и даже готовый выхватить кортик из золотистых ножен, чтобы заставить расступиться откуда-то набежавших пожилых женщин из нашего двора. Рука об руку мы спустились во двор и поехали в ЗАГС.
Женились мы в центральном ЗАГСе города Грозного. После регистрации, по традиции, возложили цветы к памятнику Ленина. Сейчас, по прошествии двух войн, существует ли она? Когда я смотрю новую хронику, ничего не узнаю. Тот, наш Грозный, стерт с лица земли. А в новом нам делать нечего…
Немного покатавшись по городу, чтобы дать родителям возможность опередить нас и, встретить у порога хлебом и солью, мы вернулись к нашему дому. На виду у всех собравшихся соседей, жених пронес меня на руках только до подъезда, а там опустил, и мы поднялись в квартиру Сашиных родителей.
Началось застолье, крики «горько». Выдалась пауза, новоиспечённый мой муж вышел из-за стола и его сразу облепили его родные тетушки, сестры отца. Во все голоса пели ему дифирамбы, какой он красавец и стали рассматривать фото его дочери от первого брака. Я сидела за столом одна, никто не обращал на меня внимания…
Но самое «смешное» было на второй день свадьбы. Все пришли часам к двенадцати. И мама Тоня, моя теперешняя свекровь, стала всем собравшимся разливать зеленый борщ. Так принято. Саша куда-то испарился, хотя мы пришли вместе. Свекровь тоже заметила его отсутствие и спросив меня, где он, тут же громогласно выпалила:
– Ой, не успел жениться и уже на второй день ее бросил. Ха-ха-ха…
Мне вдруг стало так горько и одиноко из-за плоских шуточек этой недалекой женщины… Я молча встала и ушла к «себе», в нашу квартиру. Папа смотрел телевизор. Он уже устал от суеты, она была совсем не в его духе. Я заплакала, прислонившись к его груди, а он, выслушав, сказал:
– Ишь, какая! Не ходи! Надо будет, сами придут.
И точно, минут через тридцать пришел Саша, а сзади семенила его мамаша. Муж стал молча гладить мою руку, и звать на «продолжение банкета…» Свекровь же твердила своим ненавистным голосом:
– Жена должна слушаться мужа!
Вот и все, что могла произнести эта женщина. Я себя почувствовала, как в казачьей станице, у Мелиховых на базу… Хорошенькие перспективы у меня вырисовывались…
С этого дня я перестала обращать на свекровь внимание. А Саша, оказывается, пошел провожать пьяного майора, «седьмую воду на киселе», дальнего родственника своего деда. А я в это время сидела одна, слушая «юмор» его матери под недоуменные взгляды всей родни. Я и позже сталкивалась с таким его поведением, когда он нас отодвигал на второй, десятый план, а на первый выходили совершенно случайные, посторонние люди, ничего не значившие ни для него, ни для нашей семьи. Это было обидно. Первое время эта его черта меня вводила в шок, не давала покоя. Но потом я поняла, что эта норма для всей их семьи.
В семейной жизни он не отличался особой ласковостью, теплота и нежность для него скорее были исключением, чем правилом. Все больше тишком, молчком. Любил вкусно поесть, поспать подольше – это были его любимые занятия… Моя новая жизнь частенько меня угнетала и расстраивала своим нежданным одиночеством…
Муж получил назначение в Баку. Жаркий бакинский климат не придал пылкости его любви и объятиям. Если первый месяц, прожитый в снятой на месяц квартире, обещал некую пылкость отношений, то после переселения в общежитие коридорного типа, она стала потихоньку исчезать… Порой я не понимала: для чего вышла замуж? Мое положение было каким-то неестественным, а его поведение, по отношению ко мне, по меньшей мере, странным: долгие, бесконечные дни и ночи на корабле и короткие мгновения в нашей крохотной комнатке, площадью в девять квадратных метров.
Заставляла себя с «юмором» смотреть на создавшуюся ситуацию. Не знала тогда, что эта «юморная» жизнь станет для меня длительным, затяжным прыжком с парашютом. И надолго…
Не любила ездить в гости к его родственникам. Все по той же причини: он забывал обращать на меня свое мужнее внимание. Больше находился около родственников. А я считала, что где бы человек ни был, нельзя забывать о своей половинке. Но это свойственно только сильным, преданным, и самодостаточным личностям. Постепенно мне суждено было узнать: какими достоинствами обладал и мой муж.
Считала, что строя семью, свой дом, нужно в первую очередь все делать для семьи, дома, жены, а уже потом все остальные родственники и друзья. Хочешь иметь крепкую семью – вкладывайся в нее, в отношения. Иначе что это за семья, зачем она нужна? Для галочки?
Именно через эту призму я и рассматривала окружающих нас людей. Делала ли уютным наш дом, ходила ли за продуктами в лютую жару. Все это я делала для своих детей и мужа. Меня, например, покоробило, что, побывав у нас в гостях, в наших квартирах, сначала однокомнатной, а потом и двухкомнатной, его друзья начинали его агитировать оставлять им ключи от нашего семейного гнезда, чтобы они могли со своими пассиями (даже не женами) пожить, когда нас не было.
Мама меня воспитала в чистоте, опрятности. Мамины постели даже в самых медвежьих уголках были произведениями искусства: всегда крахмальное, подсиненное для оттенка белизны, постельное белье. Она и мне передала свое трепетное отношение к супружескому ложу. Никогда и никто, кроме них с отцом, в нем не бывал.
Естественно, и я уезжала из дома в полной уверенности, что я вернусь в такую же стерильную атмосферу своей квартиры. А Саша меня обманывал: говорил, что никого не будет, а сам, по—тихому, в, общем-то, предательски, отдавал ключи своим дружкам. Они вполне могли снять себе жилье на время пребывания их девиц в городе Баку. Но моего мужа это не волновало. Свое принципиальное «нет» он дружкам сказать не мог.
Я долго не понимала такого поведения мужа и не могла простить ему обман. Сам он вырос среди своих многочисленных родственников. Не о каких удобствах и не помышлял. В его сознании все принадлежало всем. Ему, видите ли, было «стыдно» иметь отдельную квартиру с удобствами, когда у его не женатых друзей ничего не было.
Потому и не было, что не женаты, что детей не родили. Тогда им ничего и не полагалось. А у нас сначала родилась одна дочь Светлана, а затем и вторая- Маргарита, в переводе с греческого – жемчужина. До него не доходило, что чужой человек в квартире и на твоей супружеской постели, это само по себе не приемлемо. Чужие микробы и вообще… Чужое биополе… Было несколько подобных моментов в нашей жизни.
После свадьбы я на короткое время вернулась в Красногорск, чтобы уволиться с завода и отправить контейнер с вещами. К тому времени купила из свадебных денег холодильник и стиральную машину. Купила, высмотрев в недрах хозяйственного магазина, любимый сервировочный столик… Символ любви, семьи, нашей трудной дороги к счастью. Они до сих пор стоят на нашей даче. Все это я с большим трудом отправила контейнером. Помогал мне сотрудник нашего отдела Лев Сергеевич. На отправку ушел весь день.
В конце августа я приехала в город Баку. Родители провожали меня в Грозном. Мама все не верила, что я «всерьез и надолго» вышла замуж. Готова была поверить в мое быстрое «возвращение из брака». Уж больно ветреным казался ей мой избранник, не очень серьезным человеком. Говорила:
– Вижу, что он рисуется перед тобой, показывая себя, как селезень, а искренних, глубоких чувств, не испытывает.
Я, как всегда, говорила матери, что Саша «не такой», что они ошибаются. Заверила их, что постараюсь построить семью. Буду делать для этого все возможное, а что из этого получится, никто не знает. И поехала, заверив родителей, что, если мне будет невыносимо или новоиспеченный муж будет ко мне плохо относиться, я вернусь к ним.
Родители отправили меня не с очень легким сердцем, зная наперед, на какие трудности и тяготы я себя обрекаю. Как оказалось, они во многом оказались правы…
Саша немного опоздал к поезду, но появился с цветами. Поехали в снятую им для нас комнату в частном доме. Это была большая комната. Плата за нее составляла семьдесят рублей. Удобства во дворе. Горячей воды вообще не было. Грели в кастрюле на плите.
Внутренний двор представлял собой объединение многих частных квартир. В этой комнате мы прожили ровно месяц. Потом переехали в общежитие, в девятиметровую комнату. Она была очень маленькая, но за нее не надо было платить. Деньги пригодились нам в хозяйстве. Это была наша комната!
Общежитие поразило коридорной системой, по которому с криками носились непосредственные дети. В комнатах, подобной нашей, проживали мичманы и их семьи. Шум был жуткий, особенно когда все собирались после работы, и начинали готовить ужин. Ни с кем я близко не сошлась, как в прочем и не с кем за все годы нашей военной жизни. Или я стала старше, или люди попадались те, с которыми не особенно хотелось откровенничать и дружить. Не знаю…